Самосознание и прочие неприятности

Глава 7

Лёгкие горели от долгого бега, и остатки сил таяли с каждой секундой — тело моё стремительно перевоплощалось, подстраиваясь под новый облик под давлением магии барашки, что всё ещё теплилась где-то в глубине души. Я чувствовала, как черты лица сглаживаются, как волосы светлеют до пшеничного, спутанного беспорядка, как плечи сужаются, становясь почти мальчишескими. Рост уменьшился, пальцы вытянулись, а кожа покрылась россыпью мелких веснушек, будто кто-то рассыпал корицу по бледному тесту.

Я остановилась у мутного ручья, чтобы взглянуть на своё отражение — и чуть не рассмеялась. На меня смотрел тощий, нескладный паренёк лет шестнадцати, с болотисто-зелёными глазами, пшеничными космами, торчащими во все стороны, и носом, усыпанным веснушками, которые делали его похожим на воробья, пережившего линьку. Одежда — старая, поношенная, с чужого плеча, — висела мешком, добавляя к образу нищего оборванца театральной реалистичности.

— Ну и морда, — прошептала я, кривя губы, и в отражении парнишка скривился той же гримасой. — Зато никто не узнает.

Я выпрямилась, ощущая, как лёгкое тело слушается непривычно — движения стали резче, угловатее, словно я только что вылезла из собственной кожи и не привыкла к новым суставам. Но магия работала: ни один охотник не узнает в этом заморыше девятихвостую лису. Я провела ладонью по лицу, придавая ему чуть более наглое, мальчишеское выражение, взъерошила волосы, чтобы они казались ещё более неухоженными, и, глубоко вдохнув, двинулась вперёд — к деревне, что мерцала внизу огоньками.

Деревня оказалась небольшой, но оживлённой: крики торговцев, лай собак, детский смех, и запах свежего хлеба, от которого у меня свело желудок. Проходя мимо лотка с яблоками, задержалась — рука сама собой метнулась к наливному плоду, алому, как закат, — и, зажав его в кулаке, спешно зашагала к главной площади, где толпился народ.

Яблоко хрустнуло на зубах, сладкий сок потек по подбородку, и я вытерла его рукавом, размазывая по веснушкам. На площади было шумно: люди собрались полукругом вокруг огромного кострища, ещё не разведённого, но уже выложенного камнями. В центре стояли несколько мужчин, и моё сиятельство сразу заметило того, кто выделялся среди них, как скала среди мелкой речной гальки.

Он был высок — выше всех на голову, а то и на две. Широкие плечи, мощная грудь, обтянутая тёмной кожей доспеха, и руки, которые могли бы сломать хребет быку. Длинные русые волосы были стянуты в низкий хвост, открывая резкое, грубоватое лицо с квадратной челюстью и светлыми, почти прозрачными глазами цвета льда. Он стоял, скрестив руки на груди, и хмурился так, будто весь мир был его личным должником.

Я замерла, вгрызаясь в яблоко, и почувствовала, как внутри что-то ёкнуло. Не от страха — от чего-то другого, неуловимого, отголоска старого, почти забытого. Но, отмахнувшись — мало ли в этом мире суровых мужиков с хмурыми лицами, продолжила жевать.

И тут на площадь втащили девушку.

Она была ослепительно красива — длинные каштановые волосы, лоснящиеся и растрёпанные, тонкие черты лица, полные губы, яркие глаза навыкате. Она дрожала, бледная, в разорванной одежде, и её держал за локти какой-то мужик — коренастый, с гнусавым голосом, который он тут же пустил в ход — свой мерзкий пропитый голосок.

— Я, я поймал лисицу! — заорал он, тыча пальцем в девушку. — Она ведьма! Кумихо, девятихвостая тварь! Мне заслужена награда, как обещано!

Толпа загудела. Девушка заплакала, закрывая лицо руками, и я вдруг увидела, как она похожа на ту, чьё тело сейчас носила моя душа. Похожа до жути — те же черты, тот же цвет глаз. Моё сердце пропустило удар.

Я сжала огрызок яблока так, что сок брызнул между пальцев.

Главный, тот хмурый гигант с льдистыми глазами, шагнул вперёд. Он приблизился к девушке, наклонился, заглянул ей в рот — я видела, как он проверяет клыки, как принюхивается, как его пальцы касаются её шеи, щупают пульс. Он сделал это быстро, профессионально, и затем выпрямился, обводя толпу холодным взглядом.

— Да тебя, прохвост, арестовать мало, — произнёс он голосом низким, рокочущим, от которого по спине пробежал табун мурашек. — Ты глумился над обычной девушкой. В ней нет ни капли лисьей крови. Ты сделал ложный донос ради награды.

Мужик побледнел, попятился, но главный уже положил руку на меч — длинный, чёрный, с рукоятью, обвитой серебряной лозой. Толпа вздохнула, и я почувствовала, как в груди разливается злорадство.

— За ложный донос по законам Мурима полагается лишение пальцев, — произнёс он сухо, и от его слов повеяло могильным холодом. — Выбирай: правую или левую руку.

Мужик заверещал, но его прижали к земле, и главный вытащил короткий кинжал. Крик, брызги крови, три отлетевших пальца — и я чуть не захлопала в ладоши, но сдержалась, закусив губу.

Главный убрал кинжал и вдруг повернулся — прямо в мою сторону. Его глаза скользнули по толпе и остановились на мне.

— Эй, парень, — сказал он, и его голос пробился сквозь шум. — Ты не сирота случайно?

Я открыла рот, но тут сзади раздался вопль:

— Ах ты, воришка! Яблоко моё спёр! Стой!

Я обернулась и увидела дородного мужика в засаленном фартуке, который нёсся на меня, размахивая скалкой. Не желая подобной встречи, мальчонкой рванула с места, как угорелая, лавируя между людьми, и в следующую секунду уже неслась прямо на главного — на того самого гиганта, который только что вершил правосудие.

Он стоял ко мне лицом, широко расставив ноги, и смотрел прямо на меня. Его льдистые глаза не моргнули, когда я подлетела почти вплотную, не дрогнули, когда я резко пригнулась, чтобы проскользнуть между его ног — прямо у него между бёдер, на расстоянии вытянутой руки.

Я скользнула вперёд, чувствуя, как его бёдра смыкаются за моей спиной, и на долю секунды замерла, оказавшись прямо у его паха. «Боже, какой же он здоровый!» — пронеслось у меня в голове, чуть не присвистнув, я тут же отогнала эту пошлую мысль и проскочила дальше, оказавшись у него за спиной.

Моя рука сама собой скользнула к его поясу, нащупала увесистый кошель, и в следующую секунду он уже был у меня в ладони.

— Прости, господин! — крикнула я через плечо, не оглядываясь. — Мне очень нужно!

Я нырнула в толпу и через пару мгновений скрылась в лабиринте тёмных переулков, оставляя за спиной крики торговца и сдержанный смех того самого гиганта.

Я бежала, пока лёгкие не начали гореть огнём. Наконец, запыхавшись, я остановилась в тёмном закутке, где пахло сыростью. Прислонилась к холодной стене, перевела дыхание.

— Фух, — выдохнула я, сжимая в кулаке кошель. — Ну и день...

Но в ту же секунду меня резко оторвали от земли. Чьи-то сильные руки схватили меня за талию и приподняли, как котёнка.

— А-а! — вырвалось у меня.

— Ну-ну, тише, — раздался над ухом низкий, спокойный голос. Тот самый. — Не дёргайся, малец.

Я замерла, медленно поворачивая голову, и встретилась взглядом с льдистыми глазами того самого гиганта. Он держал меня одной рукой, как мешок с мукой, и смотрел с усмешкой.

— Э-э... господин охотник? Может, вы меня с кем попутали? Я домой иду после работы в чайной местной, — пролепетала я.

— Я никогда ничего и некого не путаю, — усмехнулся он. — Сначала ты воруешь яблоки, потом проскальзываешь между ног уважаемого человека, а затем умудряешься стащить его кошелёк. Я ценю наглость, но не в таких масштабах.

— Это недоразумение! — выдала я, тараторя. — Я просто хотел посмотреть на вас поближе, а кошелёк сам ко мне прилип!

Он фыркнул, поставил меня на землю, но рука его легла на моё плечо, пригвождая к месту.

— Прилип, говоришь? — он наклонился ко мне, и я почувствовала его дыхание. — Тогда объясни, почему твоя аура пахнет лисой?

Моё сердце ухнуло в пятки. Но я взяла себя в руки.

— Лисой? — переспросила я с возмущением. — Я не знаю никакой лисы! Я простой сирота! Если хотите арестовать меня за яблоко — вперёд! Но кошелёк я вернул!

Я сунула ему кошель, и он принял его, не сводя с меня глаз.

— Я — Ин Хён, — сказал он вдруг. — Глава отряда охотников Союза Мурима. И я предлагаю тебе выбор.

— Какой выбор? — настороженно спросила я.

— Либо я веду тебя к старейшинам, и они решают твою судьбу как вора и подозрительной личности, — его голос стал серьёзным. — Либо ты идёшь со мной. Будешь моим оруженосцем. Я кормлю, ты служишь. Но если ты сбежишь или ещё раз украдёшь — я лично отрублю тебе пальцы. Все десять.

Он сказал это так спокойно, что я поняла — он не шутит.

— А ты и правда кормить будешь? — спросила я, чувствуя, как голод пересиливает страх.

— Накормлю, — усмехнулся он. — Решайся, скорее.

Я вздохнула и, сдаваясь своей дьявольской натуре, пожала плечами.

— Ладно. Я согласен. Но хочу, чтобы ты знал: я не вор. Просто... выживаю. Меня зовут Хва Су. Я жил в горах с дедом, он был охотником. Но год назад его загрыз тигр, и мне пришлось бежать, чтобы меня тоже не сожрали. Так я и оказался здесь. До недавнего времени у девушки жил, она так была похожа на ту, что на площадь притащили — одно лицо почти...

Ин Хён смотрел на меня долго, изучающе, а затем кивнул.

— Хва Су, значит. Хорошо. Идём. Ты будешь при мне, пока я не разберусь, кто ты на самом деле. И, Хва, — он наклонился и заглянул мне в глаза, — если ты лжёшь, я узнаю. Я всегда чувствую ложь за версту.

Я улыбнулась ему самой невинной улыбкой, на которую была способна в этом тощем теле.

— Я не лгу, господин Ин Хён, — прощебетала я. — Просто рассказываю не всё. Недаром же говорят: язык мой — враг мой.

Он фыркнул и зашагал вперёд, а я двинулась за ним, чувствуя, как его тень накрывает меня, как его присутствие давит и одновременно манит. Я смотрела на его широкую спину, на покачивающийся хвост волос, и думала:

«Ин Хён. Охотник. Значит, он знает, кто я, или почти знает. Но пока верит моей блестящей актёрской игре, я в безопасности. А дальше посмотрим».

И я улыбнулась, пряча хитрую усмешку.

Глава 8

Следующие дни выдались тяжёлыми — этот мужлан таскал бедную меня по всему поселению, как мешок с мукой. Мы расспрашивали всех: бывшего жениха лисицы, тех, с кем она общалась, торговцев, стражников, даже местных пьяниц, что путались в показаниях, как куры в силках. Ин Хён искал бедную кумихо так рьяно, словно она была ему чуть ли не женой, что заставляло задуматься и меня — о дорогом и горячо любимом драконе, что остался где-то там, за гранью миров, в чужих руках судьбы.

Я откровенно скучала, хоть иногда меня и гоняли чуть ли не в шею солдафоны, заставляя бегать за припасами, чистить их дурацкие мечи и разводить костёр быстрее, чем я успевала придумать очередную отмазку. Ин Хён не спускал с меня глаз — сканировал, изучал, будто пытался разгадать шкатулку с секретом, к которой потерял ключ. Его взгляд был тяжёлым, как мокрый плащ, и от него у меня под ложечкой что-то нервно поскребывало.

Так и не получив результатов в поисках нечисти, было принято решение о возвращении в секту. Тогда-то и началось самое весёлое. С кучей мужчин мне пришлось путешествовать, и вонь стояла конкретная — ибо не было принято мыться часто в ту эпоху, в этой книженции. Отчего меня часто тянуло прочистить желудок, благо по части еды я спасала всех от поноса: мои похлёбки, настоянные на травах, которые я собирала по обочинам, были единственным, что не превращало их кишки в поле брани.

Ин Хён же часто следил за мной взглядом — сканировал и изучал, явно желая раскрыть загадку. Мне, как великой актрисе, образ мальчишки-дурачка давался легко: я шутила с воинами, мелко пакостила — подкладывала им в сапоги дохлых лягушек, подсыпала соль в вино, — таскала иногда лепёшки и работала из-под палки. А этот медведь всё смотрел. И чем дольше смотрел, тем сильнее у меня чесалось между лопатками — будто он уже знал, но ждал, когда я сама сдамся.

Спустя пару дней пути впереди замаячило спасение — горячий источник. Не облагороженный, не с мраморными купальнями и служанками, а просто парилка меж скал, с термальной водой, от которой поднимался пар, густой, как молоко, и пахло серой и травами. Удовольствие в чистом виде — смыть с себя дорожную грязь, пот и вонь немытых тел.

Первыми купаться ушли мужчины, а мне удалось отвертеться — взялась за обед. Вот только самый проблемный человек меня не покинул. Человек-медведь сел поближе, потом и вовсе разговор завязал, глядя на меня с тем самым выражением, от которого у меня внутри всё сжималось в тугой узел.

— Ты где так готовить научился? — спросил он, кивая на котелок.

— Так где... где... — я небрежно махнула рукой, помешивая варево. — В горах. У тятеньки плохо получалось, вот и начал экспериментировать. Пару раз мы с батей травились, а потом наладилось всё.

Он хмыкнул, но взгляд не отвёл. Буравил меня, как сверло — до самого нутра. Я решила, что пора и мне выведать хоть что-то.

— Хозяин, — начала я, стараясь говорить как можно более беззаботно, — скажи-ка, ты поди знал ту лисицу? Больно рьяно искал её. Не спал почти, не ел. Неужто возлюбленная потерянная?

От моих слов медведь напрягся — я почувствовала это всей кожей, как будто воздух вокруг стал плотнее. Он не ответил. Вместо этого вдруг сорвался с места и поспешил к чаше источника, где одним махом пронзил здоровенного лиса, что обезумел от голода, совсем кукухой поехал и напасть решил на караван, переполненный людьми с мечами, луками и булавами. Несколько капель кровы прыснуло ему на лицо, но мужчина вытер их небрежно.

Лис рухнул, обливаясь кровью, а Ин Хён даже не запыхался. Также вытер клинок о траву и посмотрел на меня — тяжёлым, тёмным взглядом, в котором плескалось что-то, чему я не могла дать названия.

— Не твоего ума дело, Хва, — сказал он тихо и пошёл обратно к палаткам.

А я осталась стоять с котелком в руках, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Ночью, когда лагерь затих, я дождалась, пока все уснут, и, крадучись, выбралась из-под одеяла. Луна висела низко, огромная и серебряная, заливая скалы призрачным светом. Источник парил, как чан с зельем, и я, скинув одежду, с наслаждением погрузилась в горячую воду. Магия, державшая облик мальчишки, спала — я почувствовала, как кости растягиваются, как волосы становятся длинными, серебряными, струящимися по плечам и спине, как кожа светлеет до лунного оттенка, а из-под копны волос поднимаются два острых лисьих уха, чутко ловящих ночные шорохи. За спиной, один за другим, развернулись девять пушистых хвостов — тяжёлых, тёплых, переливающихся серебром в лунном свете.

— Ох, блаженство, — выдохнула я, запрокинув голову и закрыв глаза, чувствуя, как вода смывает с меня чужую личину.

— Так вот ты кто.

Голос раздался из темноты, и я подскочила, едва не захлебнувшись. На берегу, скрестив руки на груди, стоял Ин Хён. Лунный свет падал на его лицо, и я видела, что он не удивлён. Ни капли. Он смотрел на меня — на мои серебряные волосы, на лисьи уши, на девять хвостов, что нервно подрагивали над водой, — и в его глазах было что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

— Ты знал, — прошептала я, не пытаясь прикрыться. Смысла не было.

— С первого дня, — ответил он, подходя ближе. — Аура. Запах. И то, как ты смотришь на мужчин — ни один мальчишка так не смотрит.

Я нервно хмыкнула.

— И что теперь? Сдашь меня старейшинам?

Он молчал. Долго, а потом сел на камень у воды, и его лицо вдруг стало усталым — таким, будто он тащил на себе весь этот мир и ещё пару соседних.

— Я искал тебя, — сказал он тихо. — Не кумихо. Тебя.

— Меня? — я нахмурилась, чувствуя, как внутри что-то дрожит. — Зачем?

— Потому что я тоже не отсюда, — ответил он, и его глаза сверкнули в лунном свете — знакомым, глубоким, как бездна, отливом. — Я искал тебя по всем мирам, Хвасу.

Мир накренился. Я вцепилась в камень, чтобы не упасть.

— Орак? — выдохнула я.

Он кивнул. Один раз и в этом кивке было всё — тоска, злость, облегчение, и страх.

— Я нашёл тебя, — сказал он. — Но если мы переступим черту... если позволим себе то, что было в прошлый раз, — нас снова разлучат. Я чувствую это. Этот мир держит нас на расстоянии, как на поводке.

Я смотрела на него — на этого огромного, сурового мужчину, который оказался моим драконом, — и в груди всё горело. Хотелось броситься к нему, обнять, прижаться, впиться в губы и плевать на все проклятые скрипты.

— Я так устала без тебя, — прошептала я.

— Я тоже, — ответил он, и его голос дрогнул. — Но если мы сорвёмся... я не переживу ещё одной разлуки.

Я закрыла глаза. Он был прав. Мы оба это знали.

— Хорошо, — сказала я, открывая глаза. — Тогда просто посиди со мной. Пока я не превратилась обратно в мальчишку и не начала снова тебя бесить.

Он улыбнулся — впервые за всё время такой тёплой, настоящей улыбкой.

— Ты меня никогда не бесила, Хвасу. Даже когда я тебя узнал впервые.

И мы сидели так до рассвета — он на берегу, я в воде, между нами — горячий пар и расстояние вытянутой руки, которое мы не решались сократить. Мои хвосты лениво покачивались на поверхности, лисьи уши чутко ловили каждый его вздох, и я чувствовала себя уютно — как в собственной шкуре, впервые за долгое время.

А когда первые лучи солнца коснулись скал, я почувствовала, как магия снова окутывает меня, стягивая серебряные пряди в пшеничные космы, пряча хвосты под иллюзией, притупляя лисьи уши до обычных человеческих. И снова стала тощим веснушчатым парнем.

— Идём, Хва, — сказал Ин Хён, поднимаясь и отворачиваясь, чтобы дать мне одеться. — Нас ждёт секта.

Я вышла из воды, натянула рубаху и, поравнявшись с ним, толкнула его плечом.

— Ты всё равно мне должен новое яблоко, — буркнула я.

— Два, — ответил он. — За два украденных.

И мы зашагали обратно в лагерь — дракон и его злодейка, связанные не поцелуями, а чем-то куда более прочным.

Глава 9

Возвращение в секту «Лазурный Пик» прошло без приключений — если, конечно, не считать приключением тот факт, что Ин Хён теперь знал, кто я такая, и от этого его взгляд стал ещё более буравящим, тяжёлым, как мокрое одеяло, которое никак не высохнет. Он смотрел на меня не как на подозрительного мальчишку, а как на женщину, которую знал во всех смыслах, кроме одного, и это «кроме одного» висело между нами, как натянутая тетива.

А я — я изо всех сил делала вид, что ничего не изменилось. Продолжала играть тощего веснушчатого парня по имени Хва, чистила мечи, таскала воду, разводила костры и готовила похлёбки, которые, к моему удивлению, начали пользоваться спросом даже у самых привередливых воинов. Шутила, пакостила, воровала лепёшки с кухни и в целом вела себя как самый настоящий мальчишка-оборванец, каким и притворялась.

Но вот беда — теперь, когда правда была раскрыта, играть стало сложнее. Потому что я знала, что он знает. И драконюка знал, что я знаю, что он знает. И от этого каждое его прикосновение — случайное, мимолётное, когда мужчина моей мечты поправлял мне седло или передавал миску с рисом, — обжигало меня, как искра от костра.

Секта встретила нас шумно. Ученики сновали по двору, старейшины важно кивали, служанки кланялись, а я, в облике мальчишки, тащилась за Ин Хёном с его сумкой, чувствуя себя ослом, нагруженным поклажей. Он получил покои — отдельные, просторные, с окнами, выходящими на горный хребет, — а мне, как оруженосцу, выделили каморку рядом с конюшней. Воняло там, честно говоря, не розами, но я не жаловалась. Спасибо, что не навозная куча.

Первые дни прошли в странном ритме: я просыпалась раньше всех, готовила завтрак, бегала с поручениями, чистила оружие, а вечером, когда все расходились по своим делам, мы с Ин Хёном сидели в его покоях и говорили. Обо всём. О прошлых мирах, о том, как он стал драконом, о том, как я оказалась в теле кумихо, о кайфоломщице, что вырывает нас друг у друга, как дети — игрушку. Мы говорили тихо, чтобы никто не слышал, и в этих разговорах было больше близости, чем в любых поцелуях.

Но вот незадача — я начала замечать неприятные вещи.

Например, то, что Ин Хён был популярен. Очень популярен.

Я знала, что он красив. Это было очевидно ещё на площади, когда мой медведь вершил правосудие и отрубал пальцы. Но одно дело — знать, и совсем другое — наблюдать, как женская половина секты тает перед ним, как масло на сковороде. Ученицы, служанки, дочери старейшин — все они смотрели на него, как на божество, и я чувствовала, как во мне поднимается что-то тёмное, колючее, что я с трудом подавляла в себе.

Первой была Ли Юна — ученица школы боевых искусств, стройная, как бамбук, с длинными чёрными волосами, которые она заплетала в косу до пояса, и глазами, похожими на спелые сливы. Она появлялась у покоев Ин Хёна каждый день с какой-нибудь дурацкой просьбой: то ей нужен совет по технике меча, то она принесла ему отвар от усталости, то просто хотела узнать, как прошла охота. Каждый раз, когда я открывала дверь и видела её сияющее лицо, мне хотелось захлопнуть створку прямо перед её носом.

— Господин Ин Хён, я приготовила для вас целебный отвар, — говорила змеюка сладким голосом, от которого у меня сводило зубы. — Вы так много работаете, вам нужно беречь здоровье.