Абиссинец 1889. Том 3
И тут опыт Добрецова, не раз уже выручавший меня в этом беспокойном году, опять проснулся. Я повел носом и понял, что пахнет не только углем и горелым деревом. В воздухе держался резкий кисловатый душок. И сила взрыва была слишком велика. Паровой котел так не рванул бы. Здесь сработала взрывчатка.
Я ещё раз втянул воздух носом, прикрыл глаза.
Динамит. Пахло динамитом.
Вгляделся в толпу, снующую между правлением и рекой. Взгляд зацепился за неприметного человека. С виду обычный мастеровой, явно не из станичников. Одежда вся в грязи, словно его вываляли в пыли. А лицо чистое: ни царапины, ни копоти, ни рассечения.
Все, кто стоял рядом с катером, пострадали. Особенно у сходней. А этот, похоже, держался в стороне. Взрывом его просто швырнуло лицом в землю, вот и грязь.
Пока я крутил эти мысли, мимо быстрым шагом прошел дядька.
— Андрей, ты как? Цел?
— Цел.
— Иди за мной.
— Дядя Аркадий, я тут подумал Это не котел.
— Разумеется, не котел, — перебил он. — Взрыв, Андрюха. На траве и остатках сходней следы динамита. Ещё нашел обломки часового механизма.
Он говорил быстро, не сбавляя шага.
— Тот, кто его ставил, наверняка рассчитывал, что рванет уже на реке, когда мы отойдем от Лончаково. Бомба сработала при запуске машины. Либо совпадение, либо подрывник напортачил с задержкой и сам отправился к праотцам. Но если он был умнее
— Если он был умнее, то он вон там, — я кивнул в сторону площади. — Обратите внимание на мастерового. Лицо чистое. Он не из наших, и у сходней при посадке его точно не было.
Дядька проследил за моим взглядом. Потом резко повернулся к подошедшему крестному.
— Степан! Вон того мастерового видишь? Возьмите его под стражу.
Крестный, вытиравший окровавленное лицо платком, удивленно моргнул.
— Аркадий, а если не он?
— Извинимся и отпустим. Степа, брать немедленно, пока не ушел!
Крестный подал знак троим казакам. Те зашли с разных сторон, подскочили, заломили мастерового и, не слушая возмущенных криков, потащили в холодную.
Дядька повернулся к реке. На миг задумался, глядя туда, где на отмели застрял остов катера.
— Рубка уцелела, Андрей. Если капитан держал бумаги там, нам позарез нужна судовая роль. Сверим списки с выжившими и задержанным.
Он подошел к крестному.
— Степан! Нужны добровольцы на лодке. Надо проникнуть в разбитую рубку и достать капитанские бумаги, пока остов окончательно не ушел на дно. Его в любой момент может снести с мели.
Степан Анисимович хотел было кого-то кликнуть, но не успел. За его спиной появился Моренченко, а с ним ещё четверо кубанцев из новоприбывших.
— Дозвольте нам, Степан Анисимович, — сказал он. — Слышал, что нужно. Мы сдюжим.
Крестный оглядел их.
— Дело опасное, братцы. Течение Уссури здесь быстрое, непредсказуемое. На веслах ходить доводилось?
— По Уссури нет, — ответил Моренченко. — Зато по Лабе и Белой в весенний паводок хаживали. Там вода с гор так несется, что валуны ворочает. Уссури рядом не стояла. Веревка крепкая найдется?
— Добре. Сейчас найдем!
На берег притащили толстую пеньковую веревку. Саня Моренченко скинул сапоги, черкеску, пояс с кинжалом, шаровары. Оставшись в одном исподнем, он перехватил один конец и обвязал вокруг торса, второй бросил товарищам, которые уже сталкивали лодку на воду.
Моренченко сел на носу. Двое кубанцев взялись за весла, ещё двое устроились ближе к корме и держали свободный конец веревки.
Стремнина подхватила плоскодонку и понесла вниз, к торчащему остову. Когда лодка поравнялась с катером, течение стало тащить ее мимо. Гребцы развернулись носом против воды и налегли на весла.
Наконец лодка ткнулась в обгоревшую обшивку. Один кубанец ухватился за выступ, удерживая ее, а Моренченко прыгнул на скользкую палубу.
Катер скрипнул. Рубка уже наполовину ушла под воду. Окна выбиты. Моренченко, осторожно ступая по битому стеклу, добрался до перекошенной двери. Дернул. Не поддалась. Тогда ударил плечом, высадил створку и исчез внутри.
Прошла минута. Течение било в остов пенными бурунами.
Раздался металлический скрежет. Катер сорвался с отмели, накренился и стал сползать на глубину.
— Держи его! — заорал крестный с берега.
Плоскодонку качнуло. Веревка, уходившая из лодки в рубку, натянулась струной. Катер уходил под воду, утягивая за собой Саню Моренченко.
Кубанец, державший веревку, уперся ногами в борта лодки. Гребцы налегли на весла, выгребая против течения. Остов погрузился почти целиком. Над водой осталась одна обломанная мачта.
Моренченко не появлялся.
— Тащи! Тащи, мать вашу! — крикнул дядька.
Казаки рванули веревку на себя. Раз. Другой. Что-то скрипнуло, и на поверхность вынырнул Моренченко, отплевываясь и хватая воздух.
Кубанцы подтянули его к плоскодонке и перекинули через борт. Лодка накренилась, черпнула воды, но устояла. Гребцы развернулись к берегу.
Когда лодка ткнулась в гальку, мы с дядькой уже были рядом. Моренченко ещё не продышался. Руки и ноги у него были иссечены стеклом. Он опустился на песок, откашлялся, потом сунул руку за пазуху и вытащил кожаную папку, перетянутую ремешком.
— Держите, ваше благородие, — выдохнул кубанец, протягивая папку дядьке. — Еле успел.
Дядька взял папку, расстегнул ремешок. Вода внутрь почти не попала. Плотная кожа спасла. Листы с печатями отсырели по краям, но записи читались.
— Молодец, казак. Благодарю за службу, — сказал дядька.
Он повернулся к крестному.
— Степан! Всех, кто был на берегу, кто сошел с катера или хотел на него взойти, немедленно собрать в одном месте. Никого не выпускать из станицы. Виновник взрыва ещё здесь.
Мы направились в холодную, куда отволокли первого подозреваемого. Аркадий Игнатьевич на ходу развернул папку.
— Встать, — скомандовал он.
Задержанный вскочил. Видно было, что перепуган до смерти.
Дядька сверился со списком.
— Евстафьев Кузьма Силантьевич. Так?
— Так точно, ваше благородие. Мастеровой я.
— Где был во время взрыва?
Мужик затрясся сильнее, прижимая руки к груди.
— Ей-богу, не виноват! На пароход садиться должен был, да живот прихватило. Решил перед отплытием до ветру сходить. Обратно бежал, спешил, думал, уйдут без меня. И тут как грохнет! Я с перепугу в землю лёг, аккурат в пыль лицом. Потом вскочил и гляжу, беда. Раненых носить помогал.
Степан Анисимович шагнул вперед.
— Руки покажи.
Евстафьев протянул грязные ладони. Крестный взял его за запястья, наклонился, принюхался к пальцам и рукавам чуйки.
— Нет, — бросил он дядьке. — Ничем таким не тянет.
Аркадий Игнатьевич смерил мастерового тяжелым взглядом и махнул казакам.
— Ладно. Отпускайте. Пусть идет на площадь, но из станицы ни ногой. Сейчас будем сверять всех, кто тут есть.
Мы направились в амбар.
Дядька встал посреди прохода с судовой ролью и начал перекличку. Сначала записал раненых станичников, сверяясь со Степаном Анисимовичем и мной. Потом стал зачитывать фамилии пассажиров.
Раненых получилось четверо. Теперь надо было понять, кто среди убитых.
— Может, кто хорошо знал погибших?
Отозвался купец Тимофей Трифонов, которого уже сверили со списками.
— Там точно был лейтенант и двое гражданских. Чиновниками служили, вроде.
— Фамилии знаешь? — тут же подошел к нему дядька.
— Фамилий не помню, врать не буду. Но одного звали Аристарх, а второго, кажись, Нестор.
— Откуда знаешь?
— Так мы от самого Камня-Рыболова с ними всю дорогу в картишки перекидывались. Офицера они Павлом звали.
Дядька уткнулся в отсыревшие листы, ведя пальцем по строчкам.
— С офицером просто. Лейтенант Павел Глебович Завадский. Он?
— Точно! Завадский! — оживился купец.
— Хорошо. Теперь гражданские. Смотрим, кто садился в Камне-Рыболове. Аристарх Есть такой. Титулярный советник Аристарх Романович Белозеров.
— Да-да, он.
— Белозеров. — Дядька сделал отметку и повел пальцем ниже. — А второй Нестор. Ага. Коллежский асессор Нестор Ильич Смирнов.
— Они самые и есть, — кивнул купец. — Упокой Господи их души.
Дядька переглянулся с крестным. Трое погибших благородий были опознаны. Четверо раненых найдены.
Когда в амбаре с процедурой покончили, Аркадий Игнатьевич закрыл папку.
— Степан, теперь по своим пройдись. Кто мог на борту оказаться?
Я вмешался:
— Дядя Аркадий, из наших никто на катер не поднимался. Капитан запретил сходни переступать, пока благородия не поднимутся. Вас с Александром Ивановичем все ждали.
— Вот как? Хорошо. Это изрядно сужает поиск.
Мы вышли на площадь. Крестный махнул рукой толпящимся людям.
— А ну, станичники, расходись! Нечего тут глазеть!
Но народ уходить не спешил.
Дядька поднял голос:
— Погибшие установлены. Но на всякий случай сверимся. Если назову вас, ваших родственников или знакомых, дайте знать.
Он зачитал имена троих убитых пассажиров. Над площадью повисла тишина. Никто не проронил ни слова.
— Значит, тут верно, — кивнул дядька. — Теперь раненые, кто находится в лазарете.
Снова зазвучали имена. Толпа молчала.
— И тут сходится. Теперь пассажиры, которые остались целы и находятся здесь. Их восемь человек.
Он повел пальцем по списку.
— Ульяшенко Анна Васильевна!
— Я! — отозвался женский голос.
— Документы имеются?
— Да уж куда там, ваше благородие, — всхлипнула женщина. — Всё на катере осталось.
Дядька продолжил. Один за другим пассажиры откликались. У всех одно и то же: билеты при себе не у каждого, паспорта и подорожные в основном остались в багаже.
— Викентий Мартынович Наумов!
Никто не отозвался.
— Наумов! Викентий Мартынович! — повторил дядька.
Наконец голос подал щуплый сутуловатый чиновник лет под пятьдесят. На носу у него криво сидели круглые очки, одно стекло было разбито. Видно, и его хорошо приложило.
— Прошу прощения, ваше благородие, — отозвался он, протискиваясь вперед. — После контузии совсем на ухо туг стал.
— У вас что с документами?
— Сейчас, сейчас Вот билетик чудом в жилетном кармане застрял. — Он дрожащими пальцами протянул смятую бумажку. — А остальное тоже в саквояже на пароходе осталось.
Дядька глянул на билет, кивнул, сделал пометку в судовой роли и дочитал список до конца.
— Мирослав Спиридонович Кузьмин!
— Я! — откликнулся последний из восьмерки.
— С документами то же самое?
— Да, ваше благородие.
— Ладно. Тут тоже сходится, — пробормотал дядька и захлопнул папку.
Он повернулся к крестному, убирая документы за пазуху.
— Я уже поговорил с Юдинцевым на предмет ранений, теперь, Степан, нужно доклад составить в Хабаровку.
— Аркадий, ты же сам видел, — развел руками крестный. — Наш писарь в лазарете лежит.
— А у нас Викентий Мартынович есть. Он как раз писарем служил. — Дядька обернулся к толпе. — Викентий Мартынович!
Человек в разбитых очках стоял и безучастно смотрел перед собой.
— Степан, народ распускай, — бросил дядька крестному и снова крикнул: — Викентий Мартынович!
Ноль внимания.
— Ты посмотри, как его контузило, — покачал головой Аркадий Игнатьевич. — Совсем глухой.
Он подошел к щуплому писарю вплотную и наклонился к самому уху.
— Викентий Мартынович!
— А? Что?!
— Вы бы не могли нам бумаги оформить, как полагается для начальства в Хабаровке? — так же громко спросил дядька. — Чернила и бумага в правлении найдутся.
— Да да, конечно, ваше благородие. Сочту за честь.
— Вот и славно.
Дядька, я и этот писарь направились к крыльцу правления. Степан Анисимович, отдав распоряжения казакам, пошел следом.
Поднявшись на крыльцо, Аркадий Игнатьевич взялся за ручку двери.
— Прошу вас.
Викентий Мартынович кивнул и шагнул через порог.
В ту же секунду дядька вцепился ему в затылок за волосы и с силой приложил головой о дверной косяк.
Писарь рухнул на пол без сознания.
Подошедший сзади Степан Анисимович выругался:
— Твою ж бога душу мать! Аркадий, ты чего удумал?!
— Да закройте вы уже дверь наконец! — крикнул дядька, подхватывая обмякшее тело под мышки.
Мы втащили писаря в кабинет правления. На диване лежал Александр Иванович Урсати с кружкой в руке. Увидев, как дядька волочит человека по полу, инженер чуть не подавился водой.
Бросив тело на пол, Аркадий Игнатьевич принялся его обыскивать. Из-под одежды появились два метательных ножа в кожаных ножнах. Потом дядька поднял оброненную трость, крутнул набалдашник. Щелкнул замок, и из деревянного чехла вышло лезвие стилета.
Но и это было не всё. Дядька сдернул с пальца писаря массивный серебряный перстень.
— А вот это уже интересно, — пробормотал он. — Андрей, дай ремень.
Я стянул ремень. Они со Степаном Анисимовичем связали «писарю» руки и ноги, а потом примотали его к стулу. Только после этого дядька плеснул ему в лицо водой из графина.
Затем повернулся к дивану.
— Вот, Александр Иванович. Знакомьтесь. Ваш писарь, Викентий Мартынович Наумов.
Инженер, опираясь на локоть, посмотрел на человека на стуле, потом на дядьку.
— Это не смешно, Аркадий Игнатьевич. Где Наумов?
— Вот и я говорю, что не смешно. Наумов погиб на катере похоже. А этот господин решил присвоить его имя.
Крестный скрестил руки на груди.
— Аркадий К чему весь этот хоровод на улице? Если ты еще по спискам понял, что это та самая гнида, которую мы ищем, чего сразу на площади не скрутили? Зачем в правление тащить?
Дядька выпрямился, поигрывая перстнем.
— А к тому, Степан, что, во-первых, казаки, узнав, кто это, могли разорвать его прямо там, еще до допроса. А он нужен живым.
Дядя кивнул на ножи и трость.
— Во-вторых, эта тварь свою жизнь просто так бы не отдала. Посмотри, как он экипирован. И всем этим наверняка умеет пользоваться. Полезли бы брать его в открытую среди людей, он бы пару-тройку человек успел прирезать. Я эту породу знаю.
Дядька поднял руку с перстнем, поддел ногтем неприметную защелку. Верхняя площадка откинулась, обнажив крохотное углубление с белым порошком.
— Ну и, в-третьих, здесь цианистый калий. Носил так, чтобы всегда под рукой. Понял бы, что отступать некуда, заглотил бы, и тогда концы в воду, ищи ветра в поле.
Дверь распахнулась, оборвав объяснение дяди. В кабинет влетел обеспокоенный Юдинцев.
— Братцы, атаман умер.
Глава 3. Слово офицера
— Так что ещё и Денис Иванович добавится в ваш рапорт, Аркадий Игнатьевич, — вздохнул Юдинцев и опустился на свободный стул.
Наш фельдшер обхватил голову руками, испачканными почитай по локоть в крови, и уставился в пол.
В кабинете стало так тихо, стали хорошо слышны голоса казаков во дворе правления. Я глянул на крёстного, а тот разом побледнел, желваки пошли ходуном. Он хрустнул шеей и рванул с места.
— Ах ты ж гнида! — прорычал он, роняя стул.
Степан Анисимович кинулся прямиком к связанному писарю. Ещё пара мгновений, и он бы вцепился этому прыткому очкарику в горло.
Дядька среагировал мгновенно, бросился наперерез и оказался между крёстным и связанным. К нему тут же подскочил очнувшийся от оцепенения Юдинцев. Да и я, забыв про сломанную руку, шагнул помогать.
— Стёпа, стой! Остынь, кому говорю! — рявкнул дядька, упираясь обеими руками в грудь крёстного.
Втроём мы едва его удержали. Степан Анисимович тяжело дышал, его трясло от злости. Атаман, его близкий друг, боевой товарищ. Для станицы это трагедия. За меньшее здесь могли прикопать в тайге, не глядя на законы и циркуляры.
Когда крёстный перестал рваться вперёд, Аркадий Игнатьевич чуть отстранился, но рук не убрал.
— Степан, я всё понимаю, — заговорил он тише. — Но его в Хабаровку надо доставить живым. Понимаешь? Живым эта паскуда должна доехать, а не по частям. Надо провести расследование.
— Какие к лешему расследования, Аркаша?! — бросил крёстный. — Он Иваныча нашего убил! Сколько людей покалечил, сука!
— Мы не знаем, сколько таких по нашему краю ещё бегает, очками прикрываясь, — отрезал Аркадий Игнатьевич. — Не знаем, на кого он работает. А должны знать, иначе как врага бить станем, Стёпа? Охолони!
— А ты уверен, что это точно он? — Степан Анисимович повернул голову к пленнику и прищурился. — Почему тогда после взрыва на тракт не ушёл, пока на берегу суматоха была? Чего здесь-то тёрся, дурной, что ли?
— Всё просто, Степан. — Дядька кивнул на диван, где лежал инженер. — Александр Иванович, как видишь, цел. Царапины, контузия, но жив. По всему выходит, он и был главной целью этого писаря. Вот тот и остался, ждал ночи, чтобы завершить начатое.
Аркадий Игнатьевич повернулся к фельдшеру:
— Роман Васильевич, кто знает, что атаман умер?
— Пока никто, — устало отозвался Юдинцев, не поднимая головы. — Он у меня дома. Туда его перенесли как самого тяжелораненого. Думал, смогу вытащить, но
— Ладно. — Дядька коротко кивнул. — Надо потянуть время.
Степан Анисимович поправил сбившийся чекмень, подошёл к столу и опёрся на него пудовыми кулаками.
— Аркадий, я вот что тебе скажу. Этот крендель отсюда никуда не уйдёт. Хоть режь меня, но он теперь наш. Нужны показания — выбивай прямо тут. Иначе вы даже до тракта не дойдёте. Я тебя, может, ещё как-то пойму. А станичники за убийство атамана слушать про следствия не станут. Это казаки, Аркаша. Ты сам всё знаешь.
— Знаю, Степан, — сухо сказал дядька. — А кто вообще в курсе, что он здесь, в правлении?
Крёстный пожал плечами:
— Да особо никто, кажись. Казаков я отослал, раненым надо помогать, новопоселенцев размещать.
— Если сейчас выведешь его из кабинета, сроку ему полчаса, много час, — сказал Степан Анисимович и глянул на пленника. — Порвут за Иваныча голыми руками. И ни ты, ни я их не остановим.
Я смотрел на дядю и крёстного и понял: они начали свою игру, поняв друг друга, с одного взгляда. Дениса Ивановича уже не вернуть, а вот узнать, кто играет против нас такими картами, было нужно. Крёстный это тоже понимал.
— Аркадий, чего из мухи слона делать? — продолжил он уже другим тоном. — Давай его моим ребятам отдадим. У нас умельцы отменные, ещё никто не жаловался. А когда узнают, что этот очкастый натворил, с пристрастием поработают. Как миленький всё выложит.
— А что мысль, — протянул дядька.
Он подошёл к привязанному убийце.
— Значит так, любезный. У тебя два пути. Либо выкладываешь мне всё как есть, и я вытаскиваю тебя отсюда под охраной. Либо отдаю Степану Анисимовичу, а они уж потом сами всё на блюдечке мне принесут.
Пленник сглотнул, перевёл взгляд с дядьки на крёстного. Видно было, что задумался. Я ждал, что он пойдёт в отказ. Экипировка серьёзная, яд тот чёртов. Походил он на умелого, хоть с виду и хлипковат. Но я ошибся.
Писарь заговорил, видно, трезво оценив положение. Когда эта паскуда открыла рот, я чуть не присвистнул. От прежнего сутулого глухаря не осталось и следа. Голос звучал твёрдо.
— Я так понимаю, вы Аркадий Игнатьевич?
— Верно понимаете, — невозмутимо ответил дядька.
— Дайте мне слово офицера, что я выберусь отсюда живым. И что не отдадите меня на растерзание этим дикарям.
Степан Анисимович за моей спиной шумно втянул воздух. Пленник продолжал смотреть только на дядьку.
— Слово офицера, — без раздумий ответил Аркадий Игнатьевич.
Крёстный поджал губы, но промолчал. Понял, для чего это всё.
— Степан, — сказал дядька, не отрывая взгляда от пленника, — надо поговорить наедине. — Он глянул на крёстного и меня. — Вот только этого без присмотра тоже оставлять здесь не след. А казаков я пока бы не ставил, мало ли кто горячий попадётся.
— Мне тоже торопиться нужно, перевязки ещё делать, — вздохнул Юдинцев.
— Ильку можно просить! — с ходу предложил я.
— Кто это такой? — нахмурился дядька.
— Гольд, местный охотник, Илларион Морозов, — пояснил крёстный. — Парень надёжный. А казаков сейчас сюда ставить нельзя, тут я с тобой согласен.
— Хорошо. Зовите своего гольда.
— Я его на площади видел, когда в правление шёл. Сейчас он там, — бросил Юдинцев и быстро вышел.
Через пару минут фельдшер вернулся с настороженным Илькой. Тот сразу оглядел кабинет и задержал взгляд на привязанном к стулу человеке.
— Доброго здравия, — поздоровался Илька.
— Здрав будь, Илларион, — подошёл к нему дядька. — Помощь твоя нужна. Покарауль вот этого. Не разговаривай с ним и не слушай. Если начнёт дёргаться или ещё чего удумает, можешь приложить разок для понимания. Только не до смерти.
— Сделаем, ваше благородие, — кивнул Илька. — Долго стоять нужно? А то мне уж в гасян пора.
— Недолго, скоро уж сменим. Да и его в другое место переведём.
— Добре, — подтвердил гольд и встал с ружьем возле двери, напротив пленника.
Мы вышли из кабинета в сени, потом на крыльцо правления. Степан Анисимович был напряжён. Весть про атамана выбила его из колеи. Рядом шёл дядька, за ним Юдинцев, ну и я.
От правления мы отошли шагов на двадцать. Аркадий Игнатьевич остановился и повернулся к фельдшеру:
— Роман Васильевич, спасибо. Хорошо вы мне подыграли.
— Чего? — замер Степан Анисимович. — Что значит подыграли?
— Погоди, Степан, послушай и не кипятись, — поднял ладони дядька.
Но до крёстного уже дошло, что его использовали втёмную. Он нахмурился и стал надвигаться на Юдинцева.
— Рома, — словом тот сверлил фельдшера взглядом.
— Рома, что с атаманом?
Юдинцев виновато отвёл глаза, поправил очки.
— Жив он, Степан Анисимович. Тяжёлый, рана худая, но жить Денис Иванович будет. Так надо было, для дела надо.
Что тут началось.
За свою жизнь я много чего слыхал: и в Одессе, и на «Костроме» в шторм. Но такого боцманского загиба от Степана Анисимовича слышать не доводилось. Могет крёстный! Помянул всех и никого не упустил.
Мы стояли, слушали и обтекали. Дядька сперва попытался его успокоить, но быстро бросил это дело и только виновато покашливал. Узнал он о себе много нового.
Наконец крёстного попустило. Он шумно выдохнул и вдруг усмехнулся.
— Ну ты и артист, Аркаша. Эка всё развернул.
— Прости, Степан, — облегчённо сказал дядька. — Зато теперь он у меня точно заговорит. Этим я сейчас и займусь, а у вас своих дел полно.
— А чего сразу не сказал? Неужто я бы тебе не подмог?
— Да понимаешь, артист из тебя никудышный, — усмехнулся дядька. — Я это ещё со времён бабки Томки помню, когда вы с Василием у неё гусака спёрли. Она ж тебя тогда первого и расколола. А мне нужно было, чтобы ты разозлился по-настоящему. И получилось, видел бы ты себя. Там и мёртвый заговорит.
— Да уж, — буркнул крёстный.
— А скажи, Степан, казаки бы взаправду самосуд учинили?
— Аркаша, когда Юдинцев рассказал про атамана, я сам готов был писаря этого придушить. Но до самосуда, конечно, не дошло бы. Дурных нет, такие на границе долго не живут. — Крёстный задумался. — Ты мне вот что скажи: как ты вообще понял, что это он? И с писарем так ловко придумал?
— Мы в Большой Камень из Владивостока по тракту за полночь прибыли, — начал дядька. — Я, Александр Иванович и Викентий Мартынович Наумов. Чтобы ночью нигде не искать постоя, договорились в каюте до утра переночевать. Викентий Мартынович ещё в дороге прихворал, поэтому почти всё время в каюте и провёл. Те, кто поутру на катер погрузились, его не видели. А в Лончаково инженер Урсати велел ему отлёживаться. Царство небесное рабу Божьему Викентию
Дядька перекрестился.
— Когда по спискам в лазарете прошлись, я ещё надеялся увидеть Наумова на площади среди выживших. Но восемь пассажиров рассмотрел и понял: его нет. Вот тут всё и начало складываться. Оставалось понять, кто занял его место. Ну, я и попросил откликнуться Викентия Мартыновича.
— И тот господин, — Аркадий Игнатьевич кивнул в сторону правления, — тоже смекнул, что он лишний и в списках не значится. Потому и отозвался на Наумова. Не сразу. Сначала контуженного изображал, помнишь? Но не вышло.
— А на катере он как без записи в судовой роли оказался? — удивился Степан Анисимович.
— Это мы тоже узнаем. Думаю, взятку дал. Может, боцману, может, капитану.
Уже поднимаясь по ступеням вместе с Урсати, Аркадий Игнатьевич обернулся:
— И, Степан пришли всё-таки пару крепких казаков. Ильку я сейчас отпущу, а сам займусь допросом.
— Добре, будут тебе казаки, — кивнул крёстный.
Проводив его взглядом, Степан Анисимович повернулся к Юдинцеву:
— Роман Васильевич, Иваныч говорить может?
— Может. В сознании он, только недолго.
— Что-то меня гложет после всего этого, Рома. — Крёстный повернулся ко мне. — Пойдём, Андрей, к атаману.
Мы втроём поспешили к дому Юдинцева.
Перебинтованный Денис Иванович лежал на широкой кровати. В комнате сильно пахло карболкой и спиртом. Рядом с атаманом хлопотала Саша, поправляла влажную тряпицу на его лбу.