Абиссинец 1889. Том 3
— А остальные манзы?
— Остальных впутывать нельзя. Им за семьи свои страшно, и сдадут китайца Лешку при первой же возможности. Поэтому делать все придется тихо.
— Еще, Андрей, когда я с Урсати уеду в Хабаровку, то вернусь сюда со своими людьми. Мы будем вокруг станицы по тайге рыскать и выслеживать того ходока, что за документами приходит. Если тебе срочно понадобится связь со мной... — Дядька достал из кармана кусок темной ленты и протянул мне. — Вот на эту пихту повяжи, прям на ствол.
— А китаец нас точно не сдаст?
— Ли не сдаст, — усмехнулся дядька. — На том берегу у нас тоже свои люди есть. Я ему пообещал, что, если будет строго следовать указаниям, вывезем их семьи во Владивосток и поселим на Миллионке. Работы там для них хватит, а хунхузы туда не сунутся. У него теперь выбор простой: или мы дадим его людям шанс, или хунхузы вырежут их вместе с семьями под корень. И главное, Андрей, пока Степану ни слова.
— Почему так?
— Потому что можем спугнуть Ли. Он и так трясется, потому знать про то будем только мы с тобой.
Я молча кивнул.
— Добро, а теперь давай веников навяжем, не с пустыми же руками возвращаться.
Мы вернулись в правление, наполнив кабинет ароматом пихты. Я скрипел пером, заполняя наряды по пикетам и дозорам, Александр Иванович Урсати склонился над картой, как я понял это была топографическая карта нашего края.
— Господа, подойдите-ка сюда, — позвал он дядю и крестного.
Когда они склонились над столом, Урсати взял карандаш.
— Я утром еще раз прошел по берегу и осмотрел станицу. Ваш атаман Денис Иванович мыслит верно, нельзя вести чугунку прямо вдоль Уссури. Весной и летом вода подмывать насыпь будет, нам нужно с запасом прокладывать дорогу, немного в тайгу углубившись.
Он уверенно провел жирную карандашную линию.
— Смотрите сюда. В пятнадцати верстах на восток, дорога пойдет по сухим возвышенностям, в обход болот и пойм.
Степан Анисимович одобрительно кивнул, а Урсати продолжил.
— Но предупредить хочу о другом. Само строительство начнется через год, может и два. А подготовительные работы будут уже скоро. Послушайте моего совета, чтобы потом локти не кусать. Сами к тому подготовьтесь заранее, пока вас кто более ушлый не обставил.
— К чему готовиться-то, Александр Иванович?
— Причал вам лучше сместить подальше от станицы. Выделить для него отдельное место, на отшибе, — инженер очертил карандашом круг ниже по течению. — По реке скоро пойдет прорва строительного материала. А следом за ним потянутся наемные рабочие, ссыльнокаторжные, китайцы-кули. Они будут постоянно кочевать через вашу станицу и мороки у вас с ними будет много.
Крестный вздохнул и скрестил руки на груди.
— Не нужно нам этого сброда в Лончаково. Пьянство да воровство начнется, казаки такого терпеть не станут.
— Вот о том и речь, — оживился Урсати. — Поэтому выносите все за пределы поселения. Землю под склады казенных материалов сможете сдавать в аренду управлению дороги. Там же поставите бараки или постоялые дворы для транзитных, человек на тридцать-пятьдесят. Лес на шпалы, сено для лошадей, провиант, — все это дорога будет закупать у местных жителей. Тут уж кто расторопнее окажется, если сами вы не будете готовы, то быстро пришлые дельцы сыщутся.
Он улыбнулся, видя, как у крестного меняется лицо.
— Вот глядите как у вас сейчас быстро организовали питание после этого чертового взрыва. Никого голодным не оставили. Вот и там тоже поставьте трактир хороший, ну и для простого люда можно что попроще. Вы только на одной кормежке и постое станичную кассу пополните. Если все с умом делать, то и сами заработаете и бардака в своем Лончаково не допустите.
Я слушал и понимал, что Урсати, как опытный в этом деле человек говорит правильные вещи, и если не зевать, то польза станице может быть от этого предприятия очень большая.
— Дело говорите, Александр Иванович, — произнес крестный. — Андрей! Ты все записал?
— Слово в слово, Степан Анисимович.
— Добре, я еще завтра об этом с Денисом Ивановичем поговорю.
С писаниной управился только к вечеру. Перемазанный чернилами, забежал домой, наскоро умылся, сунул за пояс свой трофей с Метеора, тяжелый французский офицерский револьвер Шамело-Дельвиня, и направился к Албазову.
Десятник ждал меня во дворе. Сидел на чурбаке и дымил трубкой, а увидев , кивнул, выколотил ее о каблук и поднялся.
— А, Андрюха, пришел-таки. Ну, показывай свой заморский трофей.
Я достал револьвер. Албазов взял его бережно, со знанием дела. Крутанул барабан, откинул, прищурился, разглядывая клейма сумерках. Фабричное воронение тускло отливало даже в вечернем свете, скрывая мелкие царапины на стали.
— Ишь ты. Семьдесят четвертый год, офицерский. Гляди, как подогнано все: ни люфта, ни зазора. Француз из благородных видать был, не иначе. Вещь надежная, но беда в другом, Андрюх. Калибр одиннадцать миллиметров, патрон короткий. Наш-то Смит-Вессоновский, сюда не залезет. В Петербурге или во Владивостоке ты бы патроны, может быть еще и раздобыл, а в нашем медвежьем углу это больше орехокол, а не оружие. Пойдем-ка со мной.
Он махнул рукой. Мы миновали курень и пошли через двор к неприметному покосившемуся строению, что примыкало к довольно высокому холму. С виду обычный дровяник, заросший бурьяном.
Албазов отворил скрипучую дверь, пахнуло прелой соломой. Он шагнул в полумрак, отшвырнул сапогом старую рогожу у задней стены и навалился плечом на грубо сколоченные доски. Стена без скрипа подалась внутрь.
Это была тяжелая, обитая войлоком дверь в скрытую штольню, вырытую прямо в холме. Видимо у него все тут рассчитано, и даже в половодье вода не попадает, иначе и смысла рыть никакого нет. Внутри было прохладно, пахло дегтем и ружейной смазкой.
— Заходи, не робей.
Он чиркнул спичкой и зажег керосиновую лампу.
Внутри все было обшито деревянными плахами. Оглядевшись, я аж рот приоткрыл от восхищения. Это ж настоящий скрытый цейхгауз. Вдоль стен стояли оружейные пирамиды, на полках лежали коробки, подсумки и свертки. И ни намека на сырость. Под ногами сухие доски, по углам мешочки с известью, на оружии тонкий слой смазки. Албазов тут не хлам прятал, а обустраивал все на совесть.
Денис Палыч вмиг преобразился в его глазах загорелся азарт коллекционера, и большого любителя всего стреляющего.
— К оружию я трепетно отношусь, Андрей. Всякое повидал, всякое в руках держал. Вот, гляди. Взял ее в стычке на границе. Японская винтовка Мурата, калибр одиннадцать миллиметров. Императорская хризантема на затворе спилена, видать, контрабандой шла.
Он указал на длинную винтовку, потом перевел лампу на другую полку.
— А вот «англичанка», Мартини-Генри. Тяжеленная дура, но бьет так, что медведя навылет прошить может. Такую в Афганистане или Индии сыскать проще, чем у нас, а поди ж ты, занесло, теперь вот сюда глянь.
Он достал из деревянной коробки вороненый револьвер странной формы, с пропилами на барабане.
— Немецкий Маузер «Зигзаг». Механика у него как в швейцарских часах. Очень дорогая и редкая вещь.
Албазов положил немца на место и повернулся ко мне.
— Я к чему все это начал, Андрюха. Рука твоя еще не скоро заживет так, чтобы берданку толком держать. А пока ты перевязанный ходишь, тебе хорошо бы револьвером обзавестись. А твой трофейный Шамело-Дельвиня без патронов штука бесполезная. Как видишь я собираю разные стволы, нравится мне это дело, и тебе обмен предлагаю.
Он подошел к дальнему углу, покопался в холщовом мешке и достал тяжелый сверток в промасленной тряпице. Развернул и протянул мне массивный револьвер, потертый на гранях.
— Американский Смит-энд-Вессон третьей модели. Ихний сорок четвертый калибр равен нашему 4,2 линии, так что патроны подходят от армейского револьвера. Машинка не самая новая, зато убойная и надежная. Взял три года назад в схватке с хунхузами, снял с их главаря. У меня такой второй имеется, да и не большая это редкость. Вот и предлагаю тебе махнуть. К нему в довесок две коробки патронов дам.
Я взял револьвер в руку, проверил баланс, вес. Был он и правда массивный, но в руке сидел хорошо. Взвел курок. Механизм щелкнул сухо, люфта я не приметил.
— А мой француз тебе, Денис Палыч, зачем? — спросил я.
Отдавать добытый в схватке ствол было немного жаль. Добротная штука, и больше памятная. Только вот про отсутствие патронов к нему Палыч верно сказал.
— Для коллекции, — улыбнулся в усы Албазов. — Почищу, смажу, будет пока храниться. — Он добродушно улыбнулся, да у нас в Лончаково все знают, что если кому диковинный ствол попадает, то у меня можно сменять.
— По рукам, Денис Палыч.
— Вот и славно.
Албазов забрал Шамело-Дельвиня, а мне протянул две коробки патронов по пятьдесят штук и кобуру.
Попрощавшись с Денисом Палычем, я направился к куреню Огородника. Еще на подходе почуял запах дыма, баню дядька раскочегарил на совесть.
Толкнул калитку и вошел во двор. Возле предбанника, прямо на деревянной лавке, расположилась компания. Дядька Аркадий, красный как рак, сидел, откинувшись к бревенчатую стену. Рядом крестный с явным удовольствием тянул из глиняной кружки узвар. Тут же сидел и Александр Иванович, разрумянившийся и довольный.
— О, Андрюха! Явился! — обрадовался дядька. — Давай, заходи, сейчас попаримся с тобой от души.
Он смахнул пот со лба и кивнул на крестного.
— Степан по мне уже так пихтовыми вениками прошелся, что кажись всю хворь выгнал, аж до печенок пробрало. Александр Иванович тоже погреться успел. Давай, Андрюха, скидывай справу. А пока я Степана попарю.
Крестный отставил кружку с узваром и зашел в парную.
Я снял портупею с новым револьвером, положил ее на скамью и начал стягивать чекмень, когда из бани услышал шипение воды на раскаленной каменке. А после раздались вопли крестного. Почти сразу дверь предбанника с треском распахнулась, едва не слетев с петель, и Степан Игнатьевич выскочил наружу.
— А-а-ах ты ж, Аркаша, твою ж! — он прыгал, растирая покрасневший бок и тяжело вдыхал свежий воздух. — Чуть не сварил меня заживо!
Следом вынырнул и дядька. В руке он растерянно сжимал пихтовый веник. Похоже, Аркадий Игнатьевич перепутал шайки, и веник в кипятке замочил.
— Аркадий! Вот ты ведь всего-то второй день в станице, а бед от тебяТеперь и меня сварить решил, ирод?
Мы с Александром Ивановичем переглянулись и не выдержав, грохнули со смеху.
— Ну извини, Степан, — виновато сказал дядька. — Ей-богу, перепутал, бывает. Совсем я отвык от нормальной бани, в городе все сначала, а потом и на Ближнем Востоке Давненько в хорошую баньку не хаживал.
Крестный глянул на него, махнул рукой и, ругнувшись, потянулся за кружкой с узваром. А после двор атамана Огородника наполнился раскатистым смехом, разносящимся далеко за пределы засыпающей станицы.
Глава 5. Отрез муслина
Утро началось с раскатистого гудка. Над Уссури показалась чёрная труба парохода «Сунгача». Плицы шлёпали по воде, судно подходило к уцелевшей после взрыва части пристани Лончаково.
Станица сразу пришла в движение. На борт помогали зайти раненым. На носилках осторожно несли и нашего атамана Огородника. Юдинцев ехал с ним, чтобы в дороге следить за раной и передать Дениса Ивановича врачам в Хабаровке с рук на руки.
Дядька Аркадий и инженер Урсати тоже поднялись на палубу. Дядька увозил бумаги, списки погибших, донесение и того самого «писаря». Связанного, под конвоем, его провели на нижнюю палубу, подальше от чужих глаз.
У сходней Аркадий Игнатьевич отвёл меня в сторону. Ещё раз напомнил про манз-отходников. Я кивнул. Намёк понял и без лишних слов.
— И вот ещё что, Андрей, — сказал дядька. — Касаемо куреня твоего на Кубани, в Червлёной. Как тут всё угомонится, выбери время и доберись до Хабаровки. Нужно оформить доверенность на продажу. Я уж бумаги куда надо потом отправлю. Как сделка пройдёт, деньги переводом вышлют. Про это не забывай, племяш.
— Благодарствую, дядя. Всё сделаю, — кивнул я и крепко пожал ему руку.
Пароход дал прощальный гудок и отошёл от пристани. Станичники потянулись к кладбищу. Всех погибших при взрыве хоронили в этот день.
Священник прочел все полагающиеся молитвы. Над свежими могилами прозвучал троекратный ружейный залп. Дым от выстрелов лёг над холмом сизой дымкой.
Когда народ начал расходиться, Степан Анисимович подозвал десятника Макара Остапенко, меня и Олега. Из-за пазухи достал казённый конверт и кожаный кошель. Внутри звякнули монеты.
— Значит так, орлы, — крестный посмотрел на десятника. — Макар, бери своих кубанцев и езжайте в Козловскую. Надо участки в поселенную книгу вписать.
— Сделаем, Степан Анисимович, — кивнул кубанец.
Крестный перевёл взгляд на нас с Олегом.
— Андрей, ты с ними. Я прошение написал, чтобы тебя на учёт поставили и пай земельный отписали у оврага, как уговаривались. Со справой казачьей тоже решать надобно. Письмо отдашь уряднику Семёну Ивановичу, он в канцелярии должен быть.
— Понял, крестный.
— Поедете с Олегом на телеге. — Он протянул кошель Олегу. — После правления зайдёте в скобяную лавку. Возьмёте пуд кованых гвоздей, тяжёлые петли для бани да соли пуда полтора. Потом на почтово-телеграфную станцию. Спросите, нет ли депеш или почты для Лончаково. Всё уразумели?
— Слово в слово, — ответил я.
— Андрей, погоди! — раздался девичий голос.
К нам торопливо шла Саша.
— Саш, ты чего не отдыхаешь?
— Какой там отдых, — отмахнулась она. — Юдинцев Дениса Ивановича в Хабаровку сопровождает, а наши раненые теперь на мне. Перевязки каждый день, мази менять, воду греть Андрей, сделай милость.
Она достала из кармана передника несколько серебряных монет.
— Будешь в Козловской, зайди к торговцам или к портному. Мне бы хороший отрез ткани. Ситец или батист. Что-нибудь яркое, красивое. Хочу платье себе сшить к Ильину дню.
— Сделаю, Саш. Найду время.
Я спрятал деньги за пазуху. День обещал быть длинным.
Через час наш небольшой отряд выехал из Лончаково. Впереди на трёх подводах тряслись Остапенко со своими кубанцами. Мы с Олегом ехали следом на телеге, в которую была запряжена Вьюга.
Дорога до Козловской заняла несколько часов. Кубанцы глазели по сторонам, знакомились с уссурийской тайгой. Сашка Моренченко свесился с соседней подводы и крикнул:
— Значит, у оврага нам земли резать будут, Андрей?
— Там, Саня, новая улица в станице появится, — кивнул я. — Места хорошие. Лес рядом, вода тоже. На мужскую душу до пятидесяти десятин полагается: часть под пашню, часть под сенокос, остальное под лес да выгон. Курени поставить станица поможет.
— Хорошо бы, — мечтательно улыбнулся Саня.
В Козловской жизнь кипела. У правления стояли телеги, сновали казаки, скрипели двери. Оставив Олега присматривать за подводами, мы с кубанцами вошли внутрь.
Семёна Ивановича я высмотрел сразу. Он сидел за крайним столом, обложившись журналами и бумагами.
— Здорово дневали, Семён Иванович. Прибыл из Лончаково, от Степана Анисимовича Кравцова, — сказал я и положил перед ним конверт.
— Слава Богу, Громов, — урядник вскрыл письмо.
Со списками кубанцев он разобрался быстро. Всё было согласовано заранее: внести номера участков в поселенную книгу, поставить подписи. Макар Остапенко, получив бумаги, выдохнул с облегчением.
— Благодарствуем, Семён Иванович.
Когда кубанцы вышли, урядник обмакнул перо в чернильницу и открыл поземельную книгу.
— Теперь насчёт твоего пая. Запишу тебя пока в станичную шнуровую книгу, в общий юрт, к востоку от база Степана Кравцова, ближе к мари. Июль на дворе, казённых чиновников ждать некогда. Хочешь, наверное, до зимы успеть построиться. Поэтому правление делает тебе предварительный отвод под топор.
Он отложил перо и постучал пальцем по столу.
— Как вернешься в Лончаково, то возьми двух стариков от схода, кого с Кравцовым согласовать сможешь, и уже с ними ступайте на место. На глаз отмерите кусок, по углам колышки вобьёте, на берёзах затёсы сделаете, чтоб соседи знали, чья тут земля. И можешь лес валить.
Семён Иванович поправил очки.
— А по осени, когда из Владивостока прибудет войсковая межевая комиссия с землемером, твои колышки проверят. Землемер на карту внесёт, план начертит, мы подписи поставим. Главное, в чужие наделы не залезай. Меряй по совести.
— Благодарствую, — кивнул я и спросил: — Семён Иванович, а жалование какое-нибудь мне нынче положено?
Урядник отложил перо и рассмеялся.
— Жалование? Экий ты быстрый, братец. Казак, Андрей, с земли кормится! Жалование идёт, когда ты в реестр вписан, на действительной службе находишься. А покуда в станице да в учебной команде, всё только своим горбом. Разве что пошлют в пограничный разъезд или на особый наряд от правления, тогда выпишут кормовые да фуражные на коня. А так паши, охоться, рыбу лови. Земля-матушка твоё главное жалование.
С бумагами на руках я вышел на крыльцо. Остапенко со своими уже отъехал к реке, а Олег скучал на телеге.
— Олег, двигай к скобяной лавке. Присмотри, что там по списку. А я на телеграф заскочу и в швальню. Управишься раньше, жди меня у коновязи на площади.
Брат кивнул и уехал. Я направился к почтово-телеграфной конторе.
Внутри было темновато. За деревянной перегородкой шуршала намотанная на колесо бумажная лента. Телеграфный аппарат мерно постукивал. Я подошёл к высокому столу у стены, взял перо и начал писать письмо, которое давно собирался отправить.
«Кубанская область, станица Пластуновская, уряднику Фёдору Николаевичу Чугунову.
Здорово был, Фёдор Николаевич! Добрался я до Дальнего Востока благополучно. Крестного своего, Степана Анисимовича Кравцова, нашёл. Живу теперь у него в станице Лончаково, на реке Уссури. Жив-здоров, обзавёлся конём и землей. Надеюсь, и вы с Сёмой добрались до родных станиц. Крепко обнимаю, Андрей Громов».
Запечатав конверт, я уже собирался идти к стойке, когда заметил щуплого человека в потёртом городском сюртуке. Он быстро, нервно диктовал текст конторщику, сам ри этом то и дело оглядывался на дверь.
— Так и пишите: «Товар отправлен, жду подтверждения от Ивана. Тюки номер пять, семь, сорок два, восемнадцать». Написали? Сколько с меня выходит?
Чиновник равнодушно сосчитал слова карандашом и назвал сумму. Щуплый торопливо рассчитался, надвинул на глаза картуз и вышел, скользнув по мне взглядом.
Конторщик забрал бланк и повернулся к телеграфному ключу.
Я слегка прикрыл глаза, вспоминая услышанное. Память Добрецова откликнулась сразу. Обычная фраза и набор цифр. Шифр? Условная весть? Тюки могли означать всё что угодно: людей, ящики, место встречи, время. Способ простенький, но рабочий.
Я подошёл к конторщику и положил письмо для Чугунова.
— Доброго здравия. Примите письмо на Кубань. И ещё скажите, в Лончаково для атамана Огородника или вахмистра Кравцова ничего не было?
Телеграфист убрал моё письмо в лоток и перебрал стопку входящих депеш.
— Нет, пусто.
— А человек до меня Коммерсант какой-то?
— Тебе какое дело, служивый? Купчик он из приезжих, с утренним пароходом прибыл, — нахмурился чиновник.
— Показалось, что знакомый. В Хабаровке, кажись, виделись.
— Не из Хабаровки он. В Камень-Рыболов телеграмму отправил. Всё, не мешай работать.
Я запомнил приметы щуплого и цифры. При первой же встрече расскажу дядьке Аркадию.
Швальню нашёл быстро. Заправлял там колоритный портной Моисей Абрамович. Приняв мой ордер от Семёна Ивановича, он вытащил сантиметр, перекинутый через шею, и окинул меня цепким взглядом.
— Таки что мы имеем, молодой человек? Чекмень, шаровары. Всё по уставу Амурского войска: тёмно-зелёное сукно, жёлтые лампасы. Снимайте свой чекмень, будем мерить. И глядите осторожно со своей рукой!
— Не Амурского, а Уссурийского войска.
— Молодой человек, не делайте мне путаницу. То, что вас теперь назвали Уссурийским войском, на лампасах пока не пишут. Повернитесь и руку не дёргайте.
Пока он снимал мерки, я думал о справе. Уставная нужна, конечно. Но нужна и другая, повседневная, полевая. Пока начнём с первой, а там, как деньгами разживусь, закажу остальное. Но и по уставной кое-какие мысли имелись.
— Моисей Абрамович, — начал я осторожно, — а чисто из любопытства Можно ли в уставную справу внести изменения? В шароварах сбоку сделать скрытые карманы с клапаном? Или на чекмене под мышками прорези с марлей, чтобы летом не так жарко было?
Портной замер и возмущённо вздёрнул подбородок.
— Изменения?! Молодой человек, я шью казачью форму больше тридцати лет! Чтобы я, Моисей Абрамович, в уставной форме шил карманы и дырки для сквозняка? Вы хотите справу казачью или костюм для балагана?
— Просто интересуюсь. А если на тёмном холсте сделать светлые и тёмные размытые пятна? Чтобы в лесу сливаться с листвой. Такое возможно?
Моисей Абрамович страдальчески закатил глаза, но профессиональная гордость взяла верх.
— Ой, я вас умоляю! При хорошей щёлочи и кислоте можно сделать всё что угодно. Хоть пятна, хоть кляксы. Цвет разъест до серого или бурого, это не проблема. Но на кой вам это сдалось, Андрюша? Вы что, собрались в такой форме, аки леопард, по станице ходить?
— На смотр я уставное надену, — улыбнулся я. — Это на будущее. Может, закажу у вас особую накидку для охоты. Хотел знать, сможете ли вы такое сделать.
— За ваши деньги, молодой человек, я сделаю вас невидимым! — фыркнул портной.
— Договорились. И ещё одно дело. Мне бы отрез хорошей ткани. Батиста или ситца, поярче. Девушке на платье.
Портной цокнул языком, подошёл к тяжёлому шкафу и бережно достал рулон тонкой ткани с нежным цветочным узором.
— То, что вы просите, — баловство. А вот это песня, я вам скажу. Настоящий французский муслин. Ваша девушка, когда наденет платье из него, забудет, как дышать.
Он посмотрел на серебро в моей руке и вздохнул.
— Стоит, правда, немного дороже.
— Значит, придётся ситец брать.
— Ша, кто таки вам сказал, что с Моисеем Абрамовичем нельзя договориться?
Он ловко отмерил нужный отрез.
— Вы мне нравитесь, Андрюша. У вас голова работает не только для того, чтобы папаху на ней носить. Берите. А как будете забирать свою пятнистую накидку, зайдёте и долг вернёте. Запишу на ваш счёт.
— Благодарствую, очень выручили.
Я свернул ткань. Взгляд зацепился за портновское чучело в углу. На нём мастер собирал богатую зимнюю шубу.
— Хорошая работа. Моисей Абрамович, а вам мех нужен? Соболиные шкурки, лисьи?
Портной оторвался от муслина и посмотрел внимательно.
— Мех, молодой человек, нужен всегда. Но одна драная белка раз в полгода мне неинтересна. А вот если будет хорошая выделка, без дырок от дроби на самом видном месте, да приносить станете часто, тогда у нас с вами будет такой гешефт, что на ткани для платья экономить не придётся.
— Понял. Благодарствую за помощь.
Я вышел на улицу и направился к коновязи. Нашу подводу увидел сразу. Вокруг неё крутились местные казачата, примерно мои ровесники. Они спорили с Олегом, перекидывая из рук в руки тяжёлый кожаный мяч.
— Что, козловские, опять бока чешутся? — усмехнулся брат. — Забыли, как мы вас в прошлом году на Успение прокатили?
Коренастый парень со сбитой на затылок папахой подбросил мяч и ловко поймал.
— Это вы тогда отскочили, лончаковские! Испугались нынче? Слыхали мы, что ваш Прохор ватагу для килы больше не собирает. Зато наш Демьян теперь в силе, он вас по одному раскатает!
— Это кто тут кого раскатает? — спокойно спросил я, подходя ближе.
Местные обернулись, смерив меня взглядом.
— А, так у вас бойцы-то вона калеченые! — загоготал парень с мячом.
— Рука заживёт, сыграем. Посмотрим, чего ваш Демьян стоит.
В этот миг из-за угла вырулил Сашка Моренченко со своими хлопцами.
— Всё в порядке, парни? — нахмурился Сашка.
— Всё хорошо, Саня. Козловские в килу зовут силами помериться.
— В килу?! А я-то думал, что в неё только у нас на Кубани играют. А ну-ка, дай гляну.
Он взял мяч, взвесил, помял кожу.
— Легковат чуток. Мы дома песком плотнее набивали. Но и этот сгодится.
— Ну так что, по рукам? — спросил местный заводила.
— По рукам, — кивнул я. — На Успение встретимся. Рука как раз зажить успеет. Там и посмотрим, чья возьмёт.
Местные, довольные уговором, двинулись вдоль улицы.
— Для вашей команды я, конечно, староват, — подмигнул Моренченко, — но пару приёмчиков покажу. У себя в станице я в ватаге главным был, и мы ни разу не проигрывали.
— Добре, Сань. Благодарствую.
В скобяной лавке нас встретил приказчик. Он уже подготовил соль и отсчитывал кованые петли для бани. Пока Олег следил за покупками, я прошёлся вдоль прилавков.
У полки с корабельным ломом и инструментом я остановился. На куске ветоши лежал старый морской бинокль. Корпус в царапинах, левая зрительная труба смята, линзы выбиты. Зато правая часть выглядела целой.