Абиссинец 1889. Том 3

Глава 8. Кравцовская ярмарка

Я задул керосиновую лампу, чтобы не выдать себя светом. Выхватил из кобуры Смит-Вессон и мягкими перебежками добравшись до заплота, приник к бойнице.

Луна бледно заливала кромку тайги и кустарник у Гнилого Лога. Там опять что-то шевельнулось. Я ждал крадущегося человека, но из кустов вынырнул огромный тёмный силуэт.

Медведь.

Даже отсюда было видно, что зверь здоровенный. Он остановился, повёл массивной головой, втягивая воздух. Ветер тянул от станицы к нему, донося человеческий дух, дым и запах поросячьего загона. Медведь фыркнул и двинулся прямиком к нашему базу.

Я прикинул высоту заплота: для такого великана брёвна почти как простой плетень. Перемахнёт в два счёта. Мой палец лёг на спуск, но я одёрнул себя. Сорок четвёртый калибр штука серьёзная, только против такого медведя Смит-Вессон всё равно что рогатка. Разозлю, а толку будет чуть да маленько.

Я сорвался с места и бросился в курень. Влетел в сени, распахнул дверь горницы и в темноте кинулся к кровати крёстного.

— Степан Анисимович!

— А? Что? — крёстный проснулся мгновенно. — Что стряслось, Андрей? Хунхузы?

— Медведь там! Здоровенная зверюга! Прямо сейчас к нам на баз полезет. Поросят, видать, учуял!

Он вскочил с кровати в одном исподнем, схватил берданку и лязгнул затвором. Через миг мы уже выскочили во двор.

Со стороны свиного загона доносился испуганный визг. Свиньи метались, чуя приближение хищника. В лунном свете над верхним краем заплота показалась лохматая башка и здоровенные лапы с кривыми когтями. Медведь подтягивал тушу, собираясь перевалиться во двор.

Степан Анисимович не колебался, он вскинул берданку к плечу.

Выстрел разорвал ночную тишину. Из ствола вырвался сноп пламени, и медведь громко взревел, кувырком свалившись обратно, ломая при этом кусты.

Крёстный перезарядил винтовку, сделал мне знак, и мы, пригнувшись, подошли к заплоту. Я держал свой револьвер наготове. Степан Анисимович прильнул к бойнице, а я заглянул в соседнюю.

Медведь был жив. Огромная туша, тяжело хромая на переднюю лапу и рыча при этом, уходила от станицы, растворяясь в лесной чаще.

Степан Анисимович опустил винтовку.

— Вот же дьявол какой Теперь подранок, а это хуже некуда.

— Ушёл ведь, Степан Анисимович, — попытался я его обнадёжить.

— В том-то и беда, что ушёл. Раненый медведь не зверь, а лесной бес. От боли он ошалеет, вокруг станицы шататься станет и бед натворит. Добивать надо, и немедля.

На крыльцо уже выбежали Пелагея Александровна с шалью на плечах и заспанный Олег.

— Олег! Бегом седлай Абрека! — скомандовал крёстный. Потом повернулся ко мне: — Андрей, ты мухой к Завьялову. Буди Макара. Без него и собак мы этого зверя по тёмному лесу не сыщем, только сами на рожон напоремся.

Я сунул револьвер в кобуру и рванул со двора.

До куреня Завьялова добежал быстро. Едва приблизился к калитке, во дворе поднялся яростный лай лаек. Я забарабанил кулаком по воротам.

На пороге появился Завьялов. Он уже был почти собран: в сапогах, поверх рубахи старенький чекмень, через плечо патронташ, в руках берданка.

— Что за пальба у вас там? — спросил он, оглядывая тёмную улицу. — Никак хунхузы опять пожаловали?

— Нет, дядька Макар. Медведь к нам на баз полез. Степан Анисимович стрелял, но не завалил его. Зверь подранен, ушёл обратно в тайгу. Крёстный говорит, добивать надо срочно, просит тебя помочь.

Завьялов шумно выдохнул.

— Подранок Да уж, дело скверное. Беги обратно, скажи Степану, скоро буду. Собак на сворки возьму, пару капканов прихвачу. А вы факелы готовьте.

Я кивнул и помчался обратно.

Ночной выстрел перебудил станицу. У ворот нашего куреня уже толпился народ. Двое казаков из ночного дозора стояли с винтовками наизготовку, вглядываясь в темноту Гнилого Лога. Со всех сторон подтягивались станичники с оружием.

Степан Анисимович, уже в рабочем чекмене, стоял у распахнутой калитки. В руках берданка, на поясе длинный охотничий нож.

— Да говорю же, отбой! — осаживал он готовых к бою казаков. — Не хунхузы это, а медведь. Здоровенный, гад, за поросятами через заплот полез. Я ему пулю всадил, да только подранил, видать. Свалился тот за ограду и в тайгу ушёл.

Тревожность у станичников стала спадать.

— Значит так, братцы, — командным голосом сказал Степан Анисимович. — Всем разойтись по дворам. Ворота крепко запереть, собак на цепях держать, баб и детвору до утра на двор не выпускать. Оравой мы его в ночном лесу не возьмём, только шуму наделаем да друг друга в потёмках перестреляем.

Казаки закивали и начали расходиться. Крёстный оглядел оставшихся.

— Денис Палыч! — окликнул он сидевшего верхом Албазова. — Пойдёшь со мной. Больше людей не надо. Ждём только Завьялова с собаками.

Я протиснулся во двор. Олег уже вывел оседланного Абрека. Я хотел передать наказ Макара насчёт факелов, но осёкся: брат уже наматывал тряпьё на палки и смачивал их керосином.

— Ты с нами пойдёшь, Андрей? — спросил крёстный, проверяя подпругу на Абреке.

— С одной рукой от меня в чаще толку мало будет, Степан Анисимович, — ответил я, с досадой глядя на перевязь. — Из винтовки не выстрелю, а с револьвером только под ноги полезу.

— Верно мыслишь, — кивнул крёстный. — Но помощь твоя всё равно потребуется. Зверь, сам видел, пудов на двадцать потянет. На горбу мы такую тушу не дотащим, да и бросать мясо со шкурой негоже. Запрягай телегу.

Он махнул рукой в сторону леса.

— Мы с Макаром и Денисом в чащу уйдём, а ты подгоняй подводу к самому подлеску и жди нас там.

За воротами послышались топот копыт и лай собак. Во двор верхом въехал Макар Завьялов. Одной рукой правил жеребцом, другой на сворках удерживал трёх рвущихся лаек. К седлу была приторочены тяжёлые капканы.

— Ну что, Степан? — Макар кивнул крёстному, забирая у Олега факел. — Где он переваливался?

— Вон там, у крайних жердей.

Завьялов развернул коня и обошёл заплот. Собаки тут же взяли след и рванули к Гнилому Логу. Олег чиркнул спичкой, поджёг факелы и передал их крёстному и Албазову.

Они пришпорили коней вдогонку за собаками. Вскоре свет факелов замерцал среди деревьев, и трое охотников скрылись в чаще.

Я поспешил в конюшню, выводить Вьюгу.

У подлеска ждать пришлось долго. Тьма понемногу серела, низины затягивал зябкий предрассветный туман. От реки потянуло холодом. А охотников всё не было.

Вдруг из глубины Гнилого Лога донёсся собачий лай. Сначала едва различимый, он быстро нарастал. Я напрягся. Судя по звуку, собаки шли прямо в мою сторону. Неужели не добили и теперь гонят подранка на меня?

Вьюга, почуяв неладное, захрапела и стала переступать копытами, позвякивая сбруей. Я выхватил револьвер, взвёл курок и встал за телегой, вглядываясь в укрытые туманом заросли.

Кусты затрещали. На поляну выехали всадники. Степан Анисимович и Макар Завьялов волоком тащили огромную тёмную тушу на толстых верёвках, привязанных к сёдлам. Лайки крутились рядом, захлёбываясь лаем и пытаясь рвануть мёртвого медведя за шерсть. Следом ехал Албазов, отгоняя собак.

Медведь был убит.

— Фух, ну и туша! — выдохнул Завьялов, спешиваясь и утирая пот со лба. — Степан ему знатно всадил. Пуля лёгкие пробила.

Он повернулся ко мне:

— Мы его, Андрей, верстах в трёх отсюда нашли, в самом буреломе. Он уже отходил к тому времени. Но пока эту гору мяса из чащобы на просеку лошадьми выволокли, семь потов спустили.

Зверь и впрямь был огромен: матёрый самец с лоснящейся бурой шерстью, пудов на двадцать пять, не меньше.

— Теперь самое весёлое, — сказал крёстный, слезая с Абрека. — На телегу его надо закинуть. Давай, Андрей, Вьюгу выпрягай. Глаза ей мешком завяжи плотно, чтобы медведя не углядела, и заводи с другой стороны телеги. Ею тянуть станем.

Я выпряг кобылу, накинул ей на глаза мешковину и отвёл на другую сторону.

Казаки принялись за дело. Завьялов с Албазовым срубили две крепкие лесины, очистили от сучьев и содрали кору. Телегу подкатили к медведю, под задние колёса подложили чурбаки. Лесины прислонили к заднему борту под наклоном.

Албазов связал медведю лапы крест-накрест пеньковой верёвкой, чтобы не болтались. Под мышки зверю пропустили толстый канат, перекинули его через кузов телеги и привязали к постромкам Вьюги.

— Ну, с Богом! — скомандовал Степан Анисимович.

Я взял слепую Вьюгу под уздцы и цокнул языком. Лошадь, не видя зверя, но чуя кровь, с силой потянула вперёд. Канат натянулся струной. Крёстный, Макар и Албазов подталкивали тушу жердями. Медведь пополз по скользким лесинам и наконец перевалился через борт, заполнив почти всю телегу.

Вьюгу отвязали и впрягли обратно в оглобли, мешок с глаз пока не снимая.

Казаки уже потянулись за кисетами с табачком, как в десятке шагов затрещал орешник.

Степан Анисимович вскинул берданку к плечу. Я выхватил револьвер.

— Кто таков?! — крикнул крёстный. — Выходи на свет, а то стрелять буду!

Ветки раздвинулись, и на поляну вышел человек. Он сразу поднял дрожащие руки. Выглядел скверно: лицо распухло от таёжного гнуса, глаза воспалённые, одежда изорвана. По виду напоминал тех двоих, которых накануне гольды привезли со стоянки.

— Не стреляйте казаки, — прохрипел незнакомец срывающимся голосом. — Свой я Четвёртые сутки по тайге блукаю. Думал, всё, не выйду живым. Услыхал собак и на лай вышел

Албазов в два шага оказался рядом, развернул мужика, похлопал по карманам и проверил голенища сапог.

— Пустой. Оружия нет.

— Кто таков будешь? — спросил Степан Анисимович.

— Я из изыскательной партии инженерной, — незнакомец достал из внутреннего кармана изодранного пиджака пакет. — Вот документы мои.

Он протянул пакет крёстному. Степан Анисимович передал берданку Макару и взялся за бумаги.

Я заглянул ему через плечо. На листе с чёрным двуглавым орлом значилось: предписание Южно-Уссурийской изыскательской экспедиции, выданное младшему технику топографического отряда Илье Матвеевичу Соколову. Военным, гражданским и станичным властям предписывалось оказывать ему содействие, давать проводников и подводы. Ниже стояли печать и подпись начальника экспедиции.

— Действительно инженер, — кивнул крёстный, возвращая документы Соколову. Тон его сразу смягчился. — Слава Богу, что на нас вышел, а не на хунхузов или вот на хозяина тайги. Прыгай на телегу, служивый, в станицу пойдём.

Соколов поднял глаза, увидел окровавленную пасть, нависшую над бортом, и побледнел ещё сильнее.

— Нет-нет Я лучше сам. Пешком дойду.

Обратный путь много времени не занял. Когда мы добрались до нашего куреня, было уже совсем светло.

— Значит так, Степан, — сказал Макар Завьялов, останавливая лошадь у ворот. — Давай телегу сразу ко мне во двор отгоним. Я зверя там освежую, шкуру сниму да разделаю по уму.

— Добре, Макар, — согласился крёстный. — Дели как положено.

Всем было понятно, как ляжет пай. Шкура медведя и желчь, самое ценное, принадлежали Степану Анисимовичу: его пуля нанесла зверю смертельную рану. Медвежье сало разделят поровну между крёстным и Завьяловым. Медвежатину по чести раскидают на всех участников: равные паи получат крёстный, Макар и Албазов за добор, и даже мне полагался кусок за то, что телегу сторожил.

Албазов спешился.

— Давай, Макар, я подмогну, — сказал он, беря под уздцы своего жеребца, а другой рукой перехватывая подводу.

Завьялов и Албазов повели лошадей и гружёную телегу.

— Так, Илья Матвеич, давайте-ка к нам на баз.

Во дворе уже хлопотали. У колодца стоял Олег, на крыльце возилась с чугунками Акулина Никитична. При виде бродяги, которого мы ввели в калитку, она всплеснула руками и перекрестилась.

— Свят-свят-свят Что ни день, то новая беда!

— Олег, сходи в дом, принеси полотенце чистое, — сказал Степан Анисимович. — Да чего поснедать собери. И кувшин с молоком не забудь.

Возле колодца Илья Матвеевич стянул изодранный пиджак. Крёстный плеснул ему из ведра на руки и шею. Соколов зашатался от ледяной воды, но взбодрился.

Олег вынес краюху свежего хлеба, крынку молока, варёные яйца и кусок сала. Соколов едва держался на ногах, но, обтеревшись, накинулся на еду. Ломал хлеб трясущимися руками, глотал, почти не жуя и запивал молоком.

— Что у вас стряслось-то? — спросил крёстный, дав ему утолить первый голод.

Соколов, продолжая жевать, начал сбивчиво рассказывать:

— Мы мы ведь основные работы по трассе уже закончили. Квартировались в Козловской. Но старший инженер велел вернуться: уклоны ещё раз промерить да грунт под возможный мост проверить. Обычно мы с охраной из казаков ходили. А тут старший сказал, что делов немного, за полдня управимся. Дошли сами. Меня оставили на точке профиль доделать, а сами к лагерю спустились. Стою я, и вдруг там стрельба! Крики! Я прибор бросил и дёру в чащу. Потом по тайге, почитай, дня три плутал или четыре, я уж и счёт времени потерял.

— Так-так, Илья Матвеевич, погоди, — Степан Анисимович поднял руку. — Ничего толком не понятно. Сейчас Андрей тебя до станичного доктора проводит. Там тебя осмотрят, раны обработают.

Крёстный повернулся ко мне:

— Андрей, ступайте к Юдинцеву. И скажи Роману Васильевичу, пусть ему что-нибудь для спокойствия выдаст, а то его всего трусит. После доведёшь в правление и сам дуй домой отдыхать. А мы с тобой, Илья Матвеевич, в правлении рапорт с твоих слов оформим по всем правилам и отправим тебя с нашим конным разъездом в Козловскую.

— Степан Анисимович, а как же артель? — спросил я. — Мы ведь сегодня пай рубить и корчевать собирались.

— Без тебя разберутся. Там есть кому работать. Завтра к ним присоединишься.

— Понял. И ещё одно дело. Сегодня Саша хотела зайти, просить пчелиные семьи для новой пасеки.

Крёстный махнул рукой в сторону колодца.

— А это пусть она к Олегу идёт. Брат твой у нас теперь главный пасечник, к пчёлам крепко прикипел. Вот пусть сами и договариваются. Всё, дуйте к Юдинцеву. Я себя в порядок приведу и буду ждать вас в правлении.

Я взял Соколова под локоть, и мы пошли по утренней улице. Инженер нёс в руке недоеденный кусок хлеба и всю дорогу бормотал:

— Господи как же хорошо, что я на вас вышел. Он же по мне тоже стрелял. Заметил, как я в кусты сиганул, и пальнул вслед. А я начал петлять, потом в яме под вывернутым корнем до ночи сидел. Даже дышать боялся.

— Чем же вы питались все эти дни?

— Корешки какие-то жевал папоротник драл, ягоду кислую прошлогоднюю искал. Воду из луж пил.

Навстречу нам, поднимая дорожную пыль, вывернула группа китайцев.

— А это это кто такие?! — Соколов дёрнулся и едва не выронил хлеб. — Хунхузы?!

— Нет, Илья Матвеевич, успокойтесь. Хунхузы по нашей станице средь бела дня так вольно не расхаживали бы. Это манзы-отходники. С того берега Уссури приходят на заработки. Видать, общество их тоже лес рубить подрядило, на новые наделы они идут.

Роман Васильевич Юдинцев встретил нас без удивления. Фельдшер сидел на крыльце, грелся в первых лучах солнца и раскуривал трубку. Увидев нас, встал, осмотрел моего спутника с ног до головы и сразу выдал:

— Эко вас, батенька, по тайге носило. Сколько дней? Три, небось?

— Роман Васильевич, это — начал я.

— Андрей, тут обожди, — перебил Юдинцев. — Разберёмся сами, кто это и что это.

Он взял Соколова за плечо и повёл в дом, по пути задавая вопросы:

— Вывихи, ушибы серьёзные есть? Падали высоко?

— Да вроде нет — слабо отвечал Соколов. — Вот только не ел три дня и толком не спал.

— Ну, то дело поправимое.

Дверь за ними закрылась.

Я присел на лавку у забора, прикрыв глаза. Минут через двадцать они вышли на крыльцо. Лицо Соколова блестело жёлтой пахучей мазью, но выглядел он уже спокойнее.

— Главное, не забывайте мазаться, Илья Матвеевич, — говорил ему Юдинцев. — Корка скоро сойдёт, зуд спадёт.

Потом он повернулся ко мне:

— Андрей, устал он сильно, истощён. Ему бы поспать сейчас, а из еды лучше горячего, наваристого, но понемногу. Успокоительных капель я ему дал, а то трясёт Илью Матвеича. А теперь давай твою руку поглядим, заходи-ка в сени.

Я прошёл за ним. Юдинцев размотал бинты и снял деревянные плашки.

— Роман Васильевич, — вспомнил я, доставая из кармана глиняную баночку. — Мне тут дед-шаман на гольдском стойбище мазь одну дал, велел мазать.

Юдинцев открыл её, принюхался, растёр немного между пальцами.

— Хм Знаю я эти их снадобья. Вещь хорошая, заживляет на славу. Давай ею и обработаем.

Он наложил шаманскую мазь на руку, заново приладил деревянные плашки и перебинтовал свежим холстом.

— Благодарствую, Роман Васильевич.

— Ступай, Андрей.

Я довёл Соколова до станичного правления, где нас уже ждал крёстный. Сам направился домой, еле волоча ноги. Бессонная ночь давала о себе знать.

На подходе к нашему двору я увидел Сашку Меренского. Заметив меня, он свернул навстречу.

— Здрав будь, Андрей! — Сашка усмехнулся, оглядывая моё помятое лицо и перевязанную руку. — Ну и видок у тебя, конечно.

— Слава Богу, Сань. И не говори, умотался.

— Слышал, медведя вы ночью гоняли?

— Было дело. У Завьялова во дворе лежит, можешь сходить посмотреть.

Сашка понизил голос:

— А с лапами что удумали? Или ещё делите?

— Не знаю, как Макар со Степаном Анисимовичем решат. Неужто будущему тестю еще подарок сделать хочешь?

Сашка усмехнулся, но ничего не ответил.

— Ладно, Сань, пойдём до меня. Привёз я тебе из тайги кое-чего.

Саня сразу оживился.

Мы зашли во двор. Я вытащил из сеней мешок, который передал Илька, и развернул на крыльце. Сашка присел на корточки, со знанием дела разложил соболиные и лисьи шкурки, подул на мех, проверяя подпушек.

— Вот так удружил, Андрей! — с неподдельным восторгом выдохнул он. — Товар первосортный, выделка-то какая знатная.

— Да я-то что. Это Илькиных рук дело, так что забирай всё.

— Сколько просишь? — Сашка прикинул в уме. — Рублей шестьдесят за всё хватит?

Тут дверь сеней скрипнула, на крыльцо вышел Олег. Осмотрел внимательно пушнину, покачал головой и твёрдо сказал:

— Э, нет, Саня. Ты давай-ка не хитри. Такие шкуры, да при такой выделке, сейчас не меньше ста целковых стоить будут.

Саня чуть смутился, но быстро улыбнулся:

— Так я же не выбираю, Олег, а сразу всё заберу. Оттого и прошу по минимальной цене.

— А мы никуда и не спешим, — невозмутимо ответил брат, скрестив руки на груди. — На Ильин день на ярмарке в Козловской они ещё дороже разойдутся. Там купцы хабаровские будут, те и вовсе с руками оторвут.

Саня почесал затылок. Понял, что дёшево взять не выйдет, а товар гожий упускать нельзя.

— Ну и проворный ты, Олег! Добре, договорились! Сто так сто, деньги к вечеру занесу.

— По рукам, — кивнул я.

Сашка, довольный сделкой, зашагал к воротам.

Когда за ним закрылась калитка, я с удивлением посмотрел на брата.

— Олег, ты где так торговле навострился? Откуда цены-то знаешь?

Олег мне хитро улыбнулся.

— А тебе батя разве не рассказывал?

— Не припомню что-то.

— Так ведь до нашего переезда сюда, в Лончаково, бабушка Акулина в Пашковской на ярмарочной площади постоялый двор да трактир держала. Ни один там купец без её поклона торговать не начинал, все у неё лучшего места у забора просили.

— Да ну?

— Истинный крест, — перекрестился Олег. — До сих пор старые казаки ту ярмарку Кравцовской зовут, стало быть, по нашей фамилии.

Глава 9. Архиповский бебут

Хоть крёстный и велел мне идти отдыхать, но я по себе знал, что если сейчас просплю весь день, то ночью и вовсе глаз не сомкну. Сбивать режим дело гиблое, а потому решил перетерпеть на ногах, чтобы уже ночью по-человечески отоспаться и следующим утром быть в форме.

Скинув чекмень, я подошёл к колодцу. Олег зачерпнул ледяной воды и окатил мне голову и шею. Сонливость как рукой сняло.

Скрипнула калитка, и во двор вошла Саша, в руках она несла глиняную крынку, прикрытую чистой тряпицей.

— Здорово ночевали, — улыбнулась она, подходя ближе. — Вот Нюра просила передать. Отблагодарить за вчерашний поход на выселок. Молоко козье, с утра я доила, только крынку опосля вернуть не забудьте.

— Слава богу, Саш, обязательно вернём, — улыбнулся я, вытирая лицо полотенцем.

— Я уж наслышана, что вы ночью медведя огромного взяли. Почитай, вся станица о том гудит. Ты-то хоть не пострадал, Андрей?

— Да мне-то что? Я его толком и не видел, пока не притащили к перелеску. Только на телеге до станицы вёз. Степан Анисимович с Захаром и Албазовым всё без меня сделали.

— Кстати, Олег, — вспомнил я про уговор, — Саше пчелиные семьи для новой пасеки нужны. Батя твой сказал, что теперь по этим вопросам к тебе обращаться, мол ты по пчёлам главный в доме.

— Конечно, подмогну. — Олег сразу приосанился. — Дело-то нехитрое.

— А пчелиные семьи эти их вообще продавать можно? Берут ли? — брат повернулся к Саше, на что та рассмеялась.

— Берут, ещё как. Пасечники на этом тоже хорошо зарабатывают, если рой сильный.

Олег заметно приободрился.

— А научишь, как правильно собирать, чтобы не погубить?

— Научу, Олег. Чего ж не научить-то?

Они направились к пасеке. По дороге Олег засыпал её вопросами:

— А сбор мёда на Медовый Спас когда делать будем? Поможешь соты заламывать?

— Помогу, Олег, куда я денусь, — донёсся до меня удаляющийся звонкий голос Саши.

Я заскочил в дом сменить рубаху. В горнице Пелагея Александровна возилась с сукном, выкраивала новый чекмень для Степана Анисимовича. Увидев меня, отложила ножницы и кивнула на стол.

— Сядь, поешь нормально. В печи каша, на столе варенье малиновое. Молочка в сенцах возьми.

— Да у меня и своё есть, Пелагея Александровна, — я поставил крынку на стол. — Саша от Нюрки передала.

Пелагея Александровна по-доброму усмехнулась:

— Ох и балует Саша тебя, Андрей. Смотри, кабы молочко-то не скисло.

— Вы о чём, тёть Поль?

— Да всё о том же. Будешь долго молоко томить, оно либо убежит, либо испортится.

Она улыбнулась так, что и без пояснений стало ясно, к чему клонит.

— Не переживайте, Пелагея Александровна. Под это молочко сруб уже начинаем ставить.

— Вот и славно, Андрей. Успение не за горами, а сватов у тебя, почитай, уже полстаницы наберётся.

После плотной трапезы меня снова начало морить в сон. Глаза слипались, но нужно было продержаться. Чтобы развеяться, я решил сходить на свой пай, глянуть, как идут дела. Уж сильно не терпелось поскорее приступить к строительству собственного куреня.

Только вышел во двор, как за калиткой раздался стук. Я открыл, это был Лёшка Ли со своими помощниками.

— Хозяина, доброго дня, — с поклоном сказал Ли. — Баню делать идём.

— Да-да, проходите, — я пропустил их во двор. — Олег сейчас с пчёлами закончит и к вам подойдёт.

Ли махнул своим людям, чтобы шли к бане, а сам задержался.

— Инструмент надо, — тихо сказал он.

— Ах да. Пошли в сарай.

Убедившись, что нас никто не видит, я достал сложенные листки, что рисовал ночью, и передал их Ли. Тот спрятал бумаги за пазуху, подхватил топоры, рубанок, тяжёлый мешок с коваными гвоздями и вышел во двор.

Я направился к своему наделу.

Ещё на подходе услышал стук топоров и визг пил. Работа на будущем базу кипела вовсю. Казаки валили строевой лес, распиливали его на мерные брёвна. Нанятые китайцы-манзы сноровисто обрубали сучья и очищали стволы.

Навстречу мне, отирая пот со лба, подошёл десятник артели Георгий Степанович Конев.

— Здорово ночевал, Андрей! — громко, перекрывая перестук топоров, сказал он и протянул мозолистую ладонь. — Пришёл владения проведать?

— Слава Богу, Георгий Степанович. Пришёл подмогнуть.

Конев окинул взглядом мою подвязанную руку и усмехнулся.

— С одним крылом ты тут вряд ли управишься. Работа пока только тяжёлая. Больше мешать станешь, а то ещё под лесину, не дай Бог, попадёшь. Лучше через пару-тройку дней приходи. Нам тогда мох для сруба заготавливать нужно будет. Вот там вы с Олегом очень даже сгодитесь.

— Понял.

— А вот что было бы неплохо, — оживился Конев, — так это если б ты завтра поснедать для артели чего сообразил. Сварганил бы свою знаменитую «Громовскую саломаху», как на заготовке корья казаков потчевал.

— А чего ж не сварить? Сделаю еще вкусней!

— Вот и добре. А сейчас ступай, Андрей. Не суетись под топорами.

Поблагодарив Георгия Степановича, я направился в правление.

Инженер-топограф, или как там его правильно, посапывал на лавке, прислонившись головой к стене. Степан Анисимович скрипел пером за большим столом. Перед ним стоял вахмистр Егор Миронов.

— Значит так, Егор, — сказал крёстный, посыпая исписанный лист песком и передавая его Миронову. — Это наряд на ночные дозоры. Пикеты у Гнилого Лога усилить вдвое. Со стороны реки пустить конный разъезд. Завтра поутру лично мне доложитесь об обстановке.