Абиссинец 1889. Том 3

Глава 7. Китайская грамота

В Лончаково мы вернулись ближе к полуночи, без происшествий.

Я довел Сашу до двора бабы Серафимы. В окнах куреня уже было темно, все спали. Саша устало поблагодарила за интересную поездку, забрала свою суму и скрылась за калиткой.

Взяв ее кобылу под уздцы, я не спеша пошел к станичной конюшне. У коновязи в карауле стояли двое из новоприбывших кубанцев. В свете фонаря я узнал Сашку Моренченко и Трофима из его десятка.

— Здорово ночевали, Абиссинец! — негромко окликнул меня Моренченко.

— Слава Богу, Саня, — ответил я и передал поводья Сашиной кобылы Трофиму. — Будь добр, заведи ее в денник, братец, я сейчас сам обихожу.

Спешился и подвел Беркута к бадье. Конь жадно потянулся к воде и, фыркнув, принялся пить.

Моренченко подошел ближе и тихо спросил:

— Я тут приметил, Андрюха, ты все к одной девице захаживаешь. Статная такая, видная, как ни поглядишь. Ох и хороша!

Внутри у меня неприятно кольнуло. Сразу подумалось, что он про Сашу. Моренченко палец в рот не клади, как заприметил красивую девку, то держи его семеро.

— Занята она, Саня, — резко сказал я, проводя ладонью по мокрой шее Беркута. — Так что даже не думай.

— Ты смотри, какой прыткий! — хохотнул он. — Ты себе тут что, гарем решил завести, Абиссинец? Одну, значит, в тайгу на лошадях выгуливаешь, а у второй козьим молоком кормиться удумал?

До меня наконец дошло, что говорим мы о разных девицах.

— Погоди. Ты сейчас про кого спрашиваешь?

— Ну так про ту, что с козами на выгоне возится да кур по двору гоняет! — развел руками Сашка.

— А-а, — я выдохнул и рассмеялся. — Так это Нюрка. Анна Григорьевна, если по чести. А ты чего про нее выведываешь?

— Да так, узнать хотел, что за девица такая, — здоровяк пригладил усы, выпятив грудь. — Глядишь, может, и меня молочком парным напоит.

— Нюрка баба непростая. Вдова она и на язык острая. Слышал, многие к ней клинья подбивать пытались, да все как-то пообломались. Отшить может так, что мало не покажется.

— Ну, то многие, а то я, — самодовольно ухмыльнулся Моренченко. — Добре, Андрей, бывай. Но ты это может, как-нибудь словечко за меня шепнешь при случае? — подмигнул он.

— Может, и шепну, Сашка, — улыбнулся я в ответ. — Направляясь обихаживать Сашину кобылу.

Все сделал, и попрощавшись с кубанцами, я повел Беркута к нашему куреню. Несмотря на поздний час, во дворе горел фонарь. Степан Анисимович еще не спал, он сидел на чурбаке возле сарая и что-то мастерил из ремней.

— Вернулись? — спросил он, наблюдая, как я завожу коня под навес и снимаю седло.

— Вернулись, крестный.

— Сашкина наука на пасеке помогла хорошо. Олег рассказал, как ловко она с золой и дегтем управилась. Семен Петрович мне о том говорил, да, видно, пасечник из меня покуда никудышный. А Олег молодец, все ульи обработал, как она велела. Говорит, сам теперь пасекой займется, и мед продавать хочет.

Крестный усмехнулся, подтягивая ременную петлю.

— И откуда в нем эта жилка купеческая? На все глаз кладет с денежного интереса. Почитай, лук уже для Прохора сладил. До Ильина дня еще один хочет сделать, чтоб в Козловской на ярмарке продать. А самое интересное, он еще чего удумал, говорит, мол, лук я один раз продал, вот стрелы к нему снова и снова покупать станут. Вот тут и будет у меня главный приварок. Ну и ладно, пусть пока развлекается. Через два года в подготовительный разряд попадет, там уже о другом думать придется. А Сашу надо будет как-то отблагодарить за помощь.

— Она как раз сама просила помочь, — вспомнил я, укладывая седло. — На ее выселок сходить надо. Порядок там навести да несколько дедовских колод перевезти, чтобы у Нюрки пасеку поставить. Просила телегу на день дать.

Крестный отложил ремень и усмехнулся в усы.

— Ох и ушлая эта баба Нюрка. Смотри-ка, как девку в оборот взяла. И хозяйство свое расширяет, и чужими руками жар загребает. Ладно, дело то полезное, да и Сашке так легче. Телегу бери, конечно, вопросов нет. За день-то управитесь там?

— Управимся, Степан Анисимович.

— Добре. Как в стойбище сходили? Ильку повидать получилось?

Я закончил с конем, похлопал Беркута по крупу и присел на соседний чурбак с крестным.

— Повидал Ильку, да и тигренка тоже. Анда вырос, размером уже с собаку, сегодня с ног меня свалил от радости. Только ходил я за одним, а вернулся вот с дурными новостями.

— Что стряслось? — Степан Анисимович нахмурился.

— Кто-то в тайге двоих человек прибил. Судя по всему, двое эти были из партии изыскателей. При них трубы да приборы разные.

— Варнаки, — сразу отрезал крестный и сплюнул на землю. — Точно беглые каторжане. Бродят по тайге, душегубы, за кусок хлеба или сапоги убить готовы.

— Не похоже на варнаков, Степан Анисимович, в том-то и дело. Оружие и приборы не тронуты. Стрелок бил шагов с трехсот. Одному пулю точно в лоб положил, второму, когда тот бежать кинулся, в затылок попал. Гильзы за собой подобрал, следов не оставил, будто по воздуху ушел. Гольды таких ран отродясь не видели. Пуля небольшого калибра, у нас такие большая редкость. Утром они тела в станицу привезут, можно будет поглядеть.

Крестный долго молчал, переваривая услышанное.

— Значит, с трехсот шагов Ладно. Как привезут, Юдинцев пули извлечет и поглядим, что вы там с Илькой увидели такого, чего мы раньше не примечали. Но ты, Андрей, вот что. Когда с Сашей на выселок пойдешь, револьвер свой не забудь.

— Само собой, без него и не хожу.

— И берданку тоже возьми, патроны знаешь, где лежат? Пусть Саша при себе держит, хоть какое-то подспорье в дороге будет. Девка-то всяко стрелять умеет?

— Говорит, дед научил.

— Вот и добре. Не думаю, конечно, что эти варнаки или кто там по тайге шастает, так близко к станице сунутся, но береженого Бог бережет. Все, ступай спать, завтра день долгий.

Утро началось не с петухов, а с громкой ругани в сенях. Я подскочил, протирая глаза. За стеной бушевал Степан Анисимович.

— Поля, ну едрена колотушка! Ну вот куда я это теперь надену?! Я ж товарищ атамана, а не пугало огородное?!

— Да кто ж знал, Степа, что оно так сядет! — причитала Пелагея Александровна. — Я ж как лучше хотела, пятно злосчастное отстирать. В кипяточке проварила, со щелоком

Я быстро оделся и выглянул из комнаты. Посреди горницы стоял растерянный крестный. В руках он держал свой чекмень. Вернее, то, во что он превратился. Сукно скукожилось, пошло буграми, а цвет из темно-зеленого стал бурым каким-то, грязным. Чекмень сел так, что теперь влез бы разве что на малолетку.

— В кипяточке! — передразнил крестный. — Ты бы его еще в печи запекла! Сукно она варить удумала! Как мне теперь по станице ходить? Я, почитай, атамана замещаю, а вид будет, как у голодранца какого.

Пелагея Александровна виновато стояла, опустив голову, и теребила край фартука. Степан Анисимович положил испорченную вещь на лавку и потер переносицу.

— Так, — вздохнул он, — ладно, по-всякому бывает, шибко не кручинься. Сегодня обоз в Козловскую пойдет, поезжай, Поля, с ними. — Он полез за пазуху и достал деньги. — Купи отрез сукна на чекмень. Надо новый теперь справить.

— Сделаю, Степан, не гневайся уж, — закивала она, забирая деньги.

— А мне-то сегодня что надеть? — крестный огляделся. — Давай парадный, что ли, коли больше нечего.

Пелагея Александровна метнулась к сундуку и достала парадный мундирный чекмень. Степан Анисимович с тяжелым вздохом начал скручивать с груди медали, чтобы не звенеть ими в будний день.

— Ну вот что я казакам скажу? — бурчал он. — Все люди как люди, а я при полном параде, будто на смотр к Унтербергеру собрался.

Я незаметно выскользнул во двор, сдерживая улыбку. Олег уже был там, возился у сарая. Мы с ним быстро запрягли Вьюгу в телегу, и брат проводил меня немного завистливым взглядом, его-то батя не отпустил.

Пока я проверял упряжь, на крыльцо вышла Акулина Никитична. На ней был нарядный платок, а в руках дорожная корзинка.

— Матушка, а вы куда это снарядились? — удивился вышедший следом крестный, одергивая парадный чекмень.

— Тоже до Козловской прокачусь, — невозмутимо ответила старушка. — С Полей поеду, чтобы ей в дороге не скучно было. Да и прикупить кой-чего надо к Ильину дню, праздник-то уже на носу.

— Ну, ступайте, — махнул рукой Степан Анисимович, смирившись с тем, что женщин сегодня дома не будет.

Я уселся на телегу, свистнул Вьюге, и мы не спеша покатились со двора. Краем глаза заметил, как крестный вместе с Пелагеей Александровной и его матерью двинули пешком к правлению, откуда должен был отправляться обоз.

День обещал быть ясным. Я уже отъехал на приличное расстояние, когда издали донесся зычный голос Захара Завьялова, ехавшего навстречу крестному:

— Ого! Степан Анисимович! Ты никак на праздник собрался? Чего при параде-то?

— Захар, не донимай! — огрызнулся крестный. — Вот видишь, Поля? — Повернулся он к жене. — Как в воду глядел. Как мне теперь по станице ходить?!

Я усмехнулся, поправил лежащую на сене берданку и направил Вьюгу ко двору бабы Серафимы, где меня уже ждала Саша.

Утренняя свежесть пропала, солнце начинало припекать, на небе не было ни одного облачка.

У калитки меня ждала, к моему удивлению, не одна она. По двору носилась Анна Григорьевна, то выносила на крыльцо пустые мешки, то мотки веревок, и еще что-то. Саша стояла у ворот с узелком в руках и виновато улыбалась.

— Андрей, ты ведь не против, если Нюра с нами поедет? Вдвоем мы там куда быстрее управимся. Тебе-то с поломанной рукой тяжелые колоды грузить никак нельзя, поберечься надо. А мы с Нюрой крепкие, как-нибудь сладим.

— Да я разве против? — улыбнулся в ответ. — Вместе-то веселее. Места в телеге на всех хватит.

— Нюра! Готово, поехали! — Саша обернулась к дому.

Анна Григорьевна выскочила за калитку, закинула в телегу веревки и, поправив сбившуюся косынку, подбоченилась. Глаза у нее озорно блестели.

— Ну что, казак! Запрягай свою колымагу, вези нас за сладким медком!

Мы дружно рассмеялись. Женщины устроились на сене, я дернул вожжи, и Вьюга потянула нас к выезду из станицы, на тракт в сторону Хабаровки.

Дорога шла мимо станичной конюшни. Из-за угла вырулил Сашка Моренченко.

Он шел вразвалочку, винтовка на плече, папаха сдвинута на затылок. Видать, только сменился с ночного караула. Увидев нашу повозку, он заулыбался и вскинул свободную руку.

— Тпру-у-у! Приехали! — гаркнул здоровяк, преграждая дорогу.

— Здорово, Саня, — кивнул я.

— И тебе слава Богу, Абиссинец! Доброго утречка, красавицы! — Моренченко приложил руку к груди, окинув взглядом моих пассажирок. — Это куда ж ты, Андрей, самых красивых казачек с утра пораньше увозить удумал? Никак сбежать решили?

— Да какое там сбежать. На Сашин старый выселок едем. Надо там порядок навести да дедовские пчелиные колоды забрать.

Сашка заинтересованно почесал подбородок.

— Колоды, говоришь? И долго туда ходу?

— С час туда, там полдня провозимся, ну и час обратно. К обеду даст Бог, управимся.

Моренченко подмигнул мне:

— А как же ты, братец, с одной рукой такие тяжести тягать удумал? Колода же тяжелая.

— А мы на что? Чай, не из киселя слеплены, — встряла в разговор Нюрка.

Моренченко даже в лице переменился, услышав такое. Не спеша подошел вплотную к телеге.

— Да чтобы такая красота руки себе тяжестями портила? Не бывать этому, пока я жив!

Он закинул винтовку на телегу и ухватился за борт.

— Двигайтесь, девчата, у меня сегодня выходной. Пока до места доедем, я на сене вздремну, а там все сам вам и погружу. Тоже охота таежного медку испробовать, сейчас, наверное, и липовый пойти должен.

При последних словах он так выразительно зыркнул на Анну Григорьевну, что намек не понял бы только слепой. Нюрка за словом в карман не полезла. Чуть подалась вперед и с усмешкой ответила:

— Смотри, кубанец. Наш таежный медок густой да липкий. Набросишься с голодухи, увязнуть недолго. Как бы вместе с усами ни оторвали, да пчела в нос не ужалила.

Сашка хохотнул, ничуть не смутившись.

— А я, Анна Григорьевна, парень привычный. Где пчела злей, там и мед слаще.

Он запрыгнул в телегу и развалился на сене. Спать, конечно, и не думал. Всю дорогу, пока мы тряслись по тракту, а потом по лесной дороге к выселку, Моренченко без умолку травил байки: про Кубань, про лихих коней, про то, как на «Костроме» в шторм попали. Женщины то и дело заливались смехом, а я только улыбался, поглядывая на дорогу.

Так незаметно мы добрались до выселка. Высокий забор и крепкие ворота стояли так же, как мы их и оставили в прошлый раз. Саша отворила калитку, Моренченко помог распахнуть ворота.

То, что предстало глазам, радости не прибавило. Забор выстоял, но место, где во двор перемахнул незваный гость, видно было невооруженным глазом. Верхние жерди, с одной стороны обломаны, и все вокруг исцарапано когтями.

Дедовская пасека была разорена подчистую. Толстые бревна-колоды валялись на земле. Саша подошла к растерзанным ульям и тяжело вздохнула.

— Ну вот Почитай, дедовой пасеки больше и нет, — тихо произнесла она. — Косолапый все разорил, ни одной пчелиной семьи не осталось.

— Не кручинься, Саша, — Нюрка подошла и обняла ее за плечи. — Главное, колоды целые. Их и заберем, а пчел разведем, лучше прежнего будет.

— Ваша правда, Анна Григорьевна, — поддержал ее Моренченко, спрыгивая с телеги. — Так, девчата, ступайте-ка в дом, наводите свои порядки. А бревна эти я сам перетаскаю. Нечего вам тут пыль глотать.

Женщины кивнули и ушли в курень, а мы с Сашкой остались во дворе. Я подогнал телегу поближе к ульям. Моренченко скинул черкеску, остался в одной рубахе, потер ладони и взялся за дело.

Силы в нем было немерено. Он подхватывал тяжеленные колоды и легко закидывал их в телегу. Одну, вторую, третью. Так, играючи, погрузил пять штук.

Когда Сашка нагнулся за шестой, самой крупной, из темной щели вдруг вынырнула шальная, чудом оставшаяся тут пчела. Потревоженная и злая, она с гудением метнулась прямо в лицо кубанцу.

Сашка с грохотом бросил колоду на землю и схватился обеими руками за глаз.

— А-а-а! Ах ты ж зараза полосатая! Чтоб тебя разорвало!

На шум из дома пулей выскочила Саша, а за ней Нюрка.

— Что случилось у вас?!

Саша подбежала к Моренченко, убрала его ладони от лица. Пчела угодила точно под правый глаз. Место укуса уже краснело и успело припухнуть.

— Стой смирно! Не три! — скомандовала Саша.

Она присмотрелась, аккуратно подцепила ногтем жало и вытащила его. Потом метнулась к колодцу, зачерпнула ледяной воды.

— Нюра, неси из телеги узелок, там луковица была!

Пока Моренченко стонал и умывался холодной водой, Александра разрезала луковицу пополам и прижала срезом к зреющему отеку.

— Держи крепко. Сок луковый яд вытянет, иначе к вечеру глаз вообще открыть не сможешь.

Остальные две колоды Сашка догружал уже осторожнее, заглядывая в каждую щель, не уселась ли там еще какая зверюга. Всего в телегу поместилось восемь ульев. Когда он закончил и подошел к колодцу умыть руки, глаз его изрядно заплыл, превратившись в узкую щелочку на багровой пухлой щеке.

Нюрка вышла на крыльцо с мешком утвари, остановилась как вкопанная. Посмотрела на распухшее лицо кубанца, прикрыла рот ладонью, но не выдержала и звонко расхохоталась.

— Ой, не могу! Ну как, герой? Испробовал все-таки таежного медку? Сладкий? Я ж тебя предупреждала!

Моренченко, несмотря на боль и комичный вид, духом не падал.

— А я тебе так скажу, Анна Григорьевна: мед без пчелиного укуса, что казак без шашки.

Нюрка только покачала головой, продолжая улыбаться.

Вскоре девчата вынесли из куреня последние вещи. Саша погрузила на телегу несколько туго набитых мешков. Потом с особой осторожностью, завернув в чистые рушники, вынесла дедовские старообрядческие книги. Следом уложила иконы из красного угла.

Я помог увязать все добро веревками, чтобы не потерять на ухабах.

Когда мы выехали за ворота, она долго смотрела на удаляющийся курень и, вздохнув, повернулась ко мне.

— Знаешь, Андрей, — задумчиво проговорила она, сидя рядом со мной на облучке, — а ведь я хочу продать этот выселок.

— Продать? — удивился я.

— Да. Жить здесь одна все равно не смогу. Страшно, да и тоскливо больно. А земля тут хорошая, курень крепкий, дедом на совесть рубленый. За него хорошую цену дадут. А на вырученные деньги я бы в Лончаково свой небольшой дом поставила. Чтобы среди людей жить, ты как думаешь?

Я огляделся вокруг. Широкий плес Уссури совсем рядом. Дорога наезженная, ведет прямиком к дому Горючкина, а оттуда и до станицы рукой подать.

Вспомнилось, что говорил Урсати: выносить все за пределы станицы, землю под склады сдавать, постоялые дворы для транзитных, лес на шпалы, сено

Место было золотое. Если чугунку начнут строить, здесь можно поставить пристань, харчевню, склады. И станице прибыль, и чужаки в самом Лончаково глаза мозолить не будут.

— Ты пока не торопись, Саша, — серьезно ответил я. — Место тут хорошее. Я об этом со Степаном Анисимовичем поговорю. Есть у меня одна мысль, которая и станице, и тебе лично большую пользу принести может. Глядишь, продавать и не придется.

Обратный путь прошел тихо. Моренченко, не спавший всю прошлую ночь, убаюканный скрипом телеги и разморенный пчелиным ядом, откинулся на пустые колоды и захрапел. Нюрка сидела рядом, изредка поглядывала на его распухшее лицо и поправляла съезжавшую на лоб папаху.

В Лончаково мы въехали уже ближе к вечеру.

Телегу подогнали прямо ко двору Анны Григорьевны. Моренченко принялся сгружать тяжелые колоды у забора. Когда с разгрузкой было покончено, девчата окинули взглядом фронт предстоящих работ. А дел тут хватало с избытком.

— Завтра с утра щелок разведем, полынью с можжевельником колоды хорошенько вымоем и окурим, — по-хозяйски рассуждала Саша. — Надо медвежий дух вытравить, иначе ни одна пчела туда не пойдет. Гнилушки вычистим, трещины глиной замажем.

Она повернулась ко мне:

— Андрей, я завтра к вам на баз приду. Степан Анисимович ведь не откажет? Если в ульях молодь завелась или рой отделиться надумает, мы их соберем и в эти колоды заселим. Вот и будет начало новой пасеке.

— Не откажет, конечно, — кивнул я. — Приходи.

Моренченко тем временем подошел к Нюрке, склонился к ней и о чем-то негромко пошептался. Анна Григорьевна поправила косынку и легонько пихнула кубанца в плечо, но улыбку не спрятала. Видно было, что общий язык эти двое нашли.

Сашка подмигнул мне своим единственным рабочим глазом.

— Ну, бывайте, станичники! Пойду я до своего постоя. Отсыпаться буду, а то глаз ноет, мочи нет.

Я попрощался с девушками, развернул Вьюгу и погнал телегу к нашему куреню.

Двор встретил меня тишиной. Ни нанятых манз, ни Олега видно не было. Я распряг кобылу, задал ей овса и подошел к забору, выглянул в сторону леса.

Вдалеке Олег, вооружившись длинным хлыстом, гнал с выпаса наше свиное стадо, а за ним бежала Татьянка и тоже размахивала небольшой веткой. Время шло к вечеру, и хрюкающая братия нехотя трусила к загону.

— Упахался, — выдохнул Олег, утирая лоб рукавом.

— А китайцы где? — спросил я, оглядывая недостроенный угол бани.

— Отпросились они сегодня у бати, — ответил Олег. — Сказали, рыбалка у них да охота по плану. Припасы свои пополнить хотят. Обещали, кстати, свежей рыбкой побаловать.

Словно в подтверждение его слов, скрипнула калитка, и во двор вошел Лешка-Ли. В руках он с трудом волок две огромные рыбины. Темные, с широкими спинами, они были чуть ли не в половину роста самого китайца.

— Хозяин! Как обещал, рыбка! — произнес китаец, опуская тяжелую добычу на траву и облегченно выдыхая.

Олег аж присвистнул.

— Вот так удивил! Это ж таймень, царь-рыба. Ну, Лешка, удружил. Пойду-ка я их сразу выпотрошу да солью перекину, чтобы не испортились.

Брат подхватил рыбу и потащил ее по одной к летней кухне.

Как только Олег скрылся, Ли огляделся по сторонам. Убедившись, что мы одни, сунул руку за пазуху грязной куртки, вытащил свернутые в тугую трубку желтые листы бумаги и передал их мне. Следом в ладонь лег огрызок химического карандаша.

Все было понятно и без слов. Это были те самые метки, которые его соплеменники собирали по округе все эти дни. Я спрятал листы под чекмень. Лешка-Ли, так и не проронив ни слова, развернулся и исчез за воротами.

А мне предстояла ночная работа.

Спустя час во двор вошли Степан Анисимович, Пелагея Александровна и Акулина Никитична. Поездка в Козловскую явно удалась. Тетка Поля несла сверток темно-зеленого сукна, а в плетеной корзине Никитичны лежали куски копченого мяса и круглая головка сыра.

— Поля, матушка, ступайте в дом, на стол собирайте, — скомандовал крестный, с облегчением расстегивая ворот парадного чекменя.

Оставшись во дворе, он подошел к колодцу.

— Андрей, плесни-ка на руки.

Я зачерпнул воды и стал лить ему на ладони.

— Значит так: новости у меня скверные. Юдинцев пули извлек из тех двоих, что гольды привезли. Я таких отродясь не видел. Маленькие, оболочечные. Показал Албазову. Денис Палыч тоже репу чешет, говорит, в наших краях таких стволов еще не видывал, а он, знаешь ли, в них хорошо понимает.

Крестный взял протянутое мной полотенце и вытер лицо.

— Бумаги по убиенным составили. Нарочного с пакетом в Козловскую я уже отправил, чтоб телеграмму срочную отбили. Так что, чую, скоро у нас гости будут: либо с Камня-Рыболова начальство пожалует, либо из Хабаровки следователи.

Степан Анисимович посмотрел в сторону реки.

— Почитай, сначала на Урсати покушались. Теперь еще двое из изыскательской партии убиты. Кто-то очень сильно не хочет, чтобы тут чугунка строилась, Андрей. Крепко за нас взялись. Я сегодня же конный разъезд отправил в сторону гольдов, велел все тропы прочесать. Может, гильзу какую просмотрели или след стрелка сыщут.

— Будем надеяться, — отозвался я.

— Ладно, пошли в дом. Снедать пора. Сил нет, как вымотался сегодня.

Наскоро поужинав, я поднялся из-за стола.

— Крестный, я пойду в сарай. Пока время есть, со своим биноклем повожусь.

Олег посмотрел на меня виновато:

— Андрей, ты уж не обессудь. Я сегодня так умаялся с этими пятаками, что ног не чую. В мастерскую не пойду, спать завалюсь.

— Все нормально, Олег, отдыхай.

— Ты там в ночи сильно не засиживайся, мастер, — сказал Степан Анисимович. — Завтра с утра дел невпроворот. Я артель подсобрал на твой пай. Будем поляну под курень зачищать.

— Понял, Степан Анисимович, я недолго.

Прихватив керосиновую лампу, я ушел в сарай.

Скрутки развернул на верстаке. Как дядька Аркадий понял, что я смогу в этом разобраться, ума не приложу. Если бы не память Добрецова, эти закорючки так и остались бы для меня птичьими следами на песке. Но сейчас китайские иероглифы складывались в голове во вполне себе осмысленные слова и обозначения.

Ли молодец, додумался и вместе с исписанными подложил пяток чистых листов желтой бумаги.

Я вгляделся в карты. Надо отдать манзам должное, информацию они собирали исчерпывающую. Изгибы реки, протоки нашего участка, береговая линия — все было отрисовано с поразительной точностью. По цифрам глубин я судить не мог, сам с шестом фарватер не мерил, но схема получалась идеальной для тех, кто захочет перебросить людей или грузы через реку скрытно.

Я взял огрызок карандаша и принялся за работу. Перерисовывая карту на чистые листы, вносил правки.

Цифры глубин менял. Там, где манзы отмечали глубокий фарватер, ставил отмели. Там, где были безопасные броды, рисовал глубокие ямы. Добавил пару несуществующих изгибов берега, убрал на бумаге действующие протоки и перенес их в другие места, аккуратно подписав все китайскими иероглифами, старательно подделывая почерк Ли. Если хунхузы сунутся по этим картам, переломают лодки на мелях или застрянут на бродах.

Работа была кропотливая. Глаза от тусклого света керосинки начали слезиться, пальцы устали держать тонкий карандашный огрызок. Закончив с последним листом, я аккуратно свернул фальшивки в трубочку, чтобы завтра передать обратно Лешке-Ли, а оригиналы бросил в печурку.

Зевнув, я потянулся, собираясь затушить лампу и идти спать. И тут где-то вдалеке послышался металлический звон. Один, за ним еще раз.

Я замер, потому как узнал его точно. Звук доносился со стороны Гнилого Лога. Это определенно была наша сигнальная линия, доведенная до ума после последнего налета.