Небыль: давно и неправда

© Богданов Юрий, 2025

© Тимофеев Артемий, оформление, 2025

© Т8 Издательские технологии, оформление, 2025

Посвящается, моему хорошему другу Илье Ефимову, в разговоре с которым в декабре 2017 года родилась идея этой книги.

Глава 1. Летавец

Дух летавец в народе завсегда недобрым считался. Как увидишь в ночном небе свет-камень летит да хвост за собой огненный тащит – быть беде. Значит, то нечистая сила гуляет: али шуликун, али аспид, а то и сам сгинувший, да все никак не упокоившийся Горыныч сходят с темных небес на сыру землю чинить дела недобрые.

Упадет такой камень на землю, повертится, погорит – обернется румяным, добрым и статным молодцем. Пойдет «молодец» по селу – заглянет к вдовушкам, к младым девушкам, неверным женушкам, учинит в светелках грехи сладострастные. Забава сладка, да плоды ее – гадки. Народятся с того действа уродцы жуткие, страшнее лешачьих детенышей: безруки, безноги и глаза на два, а то и на три больше обычного. Станут они выть по-звериному, есть просить. Только не едят они пищу человеческую: не молоко, а кровь сосут с груди матери, не ластятся к рукам, а в темный, паучий угол тянутся.

Заведется чудо страшное – полбеды. Потеплится с месяцок на свете белом, мать сживет и само сгниет. Так летавец-то один не приходит.

Увязаться за ним может другая гадина – Скотий Мор. Видом он как корова потлевшая, с косыми рогами, с иссохшими глазами. Ходит то чучело по деревням, по селам. В коровник заглянет – телята околеют, в конюшню – жеребятам ноги подкосит. А коль в курятник гнилое рыло воткнет – почернеют все яйца, переполнятся смрадом и ворванью, и окромя червей да ящериц никто из них на свет не народится.

Следом притопчется Бадзула-сирота. Начнем стенать-приговаривать, руками язвенными всплескивать, из глаз косых горьку слезу ронять. Кто не пожалеет – тому крышу проломит, сарай снесет, колодец затравит, а то и двор сожжет. Зато кто жалеть станет – тому и добро какое сделать дикий дух может. Но то еще бабка надвое сказала, сила-то все равно нечистая.

А могут и свои чуда коловерть поднять: зашумят ревом твари лесные, полезут из рек мавки – костяные спины, зашастают по земле заложные покойники. Вскружится воронье в стаю, пойдут по дворам лесные звери детей да скотину драть, а гады в поле урожай помнут.

Но всего хуже, коли распахнет врата свои страшный Калинов мост, сквозь который в мир уж совсем невиданная сила пробирается – змей многоглавый али еще какое чудище, что без дружины княжеской или меча богатырского вовек не совладать.

Но на сей раз обошлось легче. Загорелась звезда, пролетела над землею, замерла в ночном небе, боками огненными сверкая. Собрались у изб люди, со страхом глядят в темень, где завис – не падает огонь летающий. Подождал летавец-дух, повскипел: как заискрится-засветится, потянул во все стороны лучи корявые. Люди в ужасе по домам разбежались, а летавец напополам разорвался.

Одна половина, как смоль черная, пала в поле, близ имения барского, подняв вкруг себя черный столб огненный. Другая – в чащи дремучие, в болота зыбучие, за множество верст от первой, и вознесла вкруг себя белый столб огненный.

Тот огонь не жег, не горел, по земле прошел да затих.

Молчали птицы в лесах, сверчки в кустах, лягвы в прудах. И лишь по жилищам людским слышался тихий, испуганный шепот.

Барин Кузьму, прямо скажем, недолюбливал.

Как выдастся дело грязное – про все есть Кузьма. Отхожее место загрести – Кузьма, хлев свиной чистить – Кузьма, крапиву у сарая истребить – и то Кузьма.

Надоел барин Трипет Кузьме пуще смерти. Токма делать нечего, чай, челядь – не князь. Да и сам не из послушных числился: любил в барский погреб посредь ночи залезть, втихую бражничать. За пьянство Кузьму не раз костерили, били – что кулаками, что розгами. Доходило до того, что сам барин рукав закатывал. А кулак у барина Трипета крепок – мешок муки поднимал, что дите хворостину.

Только проку-то: рука у барина тяжелая, а голова у Кузьмы бестолковая. Пропойца был Кузьма и баламут, но все же держал его Трипет при себе – больно работник хорош. Да и грязи не боится, Ну как не боится – не любит. Чем барин хитро и пользовался.

Вот и теперь: стоит на крыльце барин Трипет Иванович, в тулуп от утреннего холода запутанный, щурит глаз на Кузьму, что со слишком уж хитрой рожей пред ним явился, да едва не пошатывался.

– Здраствуйте, батюшка Трипет Иванович! – шамкнул Кузьма сквозь зубы, вперив растерянный и помутненный взгляд в хозяина, который зачем-то велел подняться ни свет ни заря.

– И тебе не хворать, Кузьма, – ухмыльнулся Трипет, глядя на своего подопечного безо всякой злости, но с любопытством. – Лазил сей ночью в погреб, а?

– Не лазил! – браво отвечал мужик, суетясь немного в глазах.

– Врешь, собачье племя… – укоризненно вздохнул барин, опираясь рукой о деревянные перила крыльца.

Кузьма замялся, перешагнул с ноги на ногу и, ударив себя кулаком в грудь, выдал:

– Да чтобы я сквозь землю провалился, ежели вру!

– Зачем тебе проваливаться? – усмехнулся Трипет. – Ты и сам сейчас повалишься, коль подпорку не найдешь.

Замечание было верным: руки Кузьмы дрожали, ноги подкашивались, и он только о том и мечтал – как облокотится на что-нибудь да поскорее уснуть.

Проглотив обвинение, Кузьма подошел к крыльцу, встал супротив барина и вытянул было руку, чтоб о столб, навес перед барским домом держащий, опереться. Но малость попутал и пал прямо на ступеньки, развезясь там, как развозится по полу кисель, пролитый нерадивой хозяйкой.

Барин захохотал, сам чуть с крыльца не брякнулся, а после хотел поддать под ребра наглому выпивохе, но пожалел и лишь промолвил:

– Буслай ты гулящий, беспелюха!

– Ничуть… – едва слышно пробормотал Кузьма, не поднимая головы от ступени.

Затем крестьянин пересилил себя, оперся руками о крыльцо и, пошатываясь, встал перед барином.

– Вот так-то оно лучше, – все потешался Трипет, разглядывая взъерошенные волосы Кузьмы и отметив на его голове красное пятно, из которого в дальнейшем выйдет знатная шишка. – Значит, не пил?

Отпираться стало сложно, но Кузьма был упрям.

– Не пил, – повторил он.

– Брешешь, гадина. Али тебя березой угостить?

– Не угостить…

– Что сей ночью было, а?

Вопрос загнал Кузьму в тупик.

– Да что было, что было… – проговорил он вполслуха, суетливо подтягивая на портах съехавший гашник. – Амнам-ням… Мало ли чего не было!

– Не видал, значит… – проговорил барин, закатывая рукав, и крестьянин заметил, что в голосе хозяина сгущаются краски. – Ну то верно, с погреба много не посмотришь… – Трипет сделал решительный шаг вперед, от которого под сапогом всхлипнула половица, и грозно замахнулся на Кузьму. – Ух, я тебя щаз!

Обыкновенный крестьянин пал бы ниц, моля о пощаде, но Кузьма проходил это не раз и был, шельма, сноровистый. Традиционно пав на колени, он тут же увернулся от гнева барского и прям так, не вставая, ловко занырнул в заросли высокой травы, что значились вокруг барского терема, где и скрылся с головой.

Трипет немало удивился. Он колачивал на крыльце многих слуг, да и заросли были тут уж очень давно, но как-то соединить их никто не додумался. Впрочем, хитрец-Кузьма мог дойти и не до такого.

Барин опомнился, взревел как бык:

– Выпорю!!! Грязь такая, щенок, собака сутулая!!!

– Зачем браниться-то? – из травы послышался непривычно учтивый и ласковый голосок Кузьмы. – Я вам внимаю, батюшка.

– Вылазь, жаба! – рявкнул Трипет, намереваясь лезть за ним в траву.

– Не смею, батюшка, – еще тише проговорил голосок.

– Отчего же?

– Опасаюсь, батюшка.

– Ну и опасайся! – грозно выдохнул барин, понемногу успокаиваясь.

Трипет поглядел на заросли и неожиданно рассмеялся. Хоть и был скор на расправу барин, да никто от него так потешно и храбро не удирал, как умел чернорабочий Кузьма. Рябой старец Акимир нелепо пятился, закрываясь от хозяина руками, супруга Кузьмы – Фекла – лишь громко рыдала, а лохматый конюх Демьян глупо таращил глаза и силился уйти от беды ползком…

Скучно. Вот. Видать, и устраивал так часто Кузьме барин нагоняи, что токмо тем и развлекался.

– Так что ж ты делал-то вечор, валандай клятый? – спросил вновь Трипет, отводя взгляд от травы и щурясь на просыпающееся Солнце.

– Как что, батюшка… – проговорил спешно Кузьма, шевелясь в траве и чеша нос, силясь прогнать пытающийся заглянуть в ноздрю колос мятлика. – Работу все делал, что вы требовали. А как кончил – устал, умаялся да к Феклушеньке на полатья. А там и кемарил, пока не подняли.

– Так Повага сказывал, тебя в ракитнике сегодня сыскали…

Кузьма утих. Казалось бы – супротив честного слова ничего не вклинишь, но хитрый, впрочем, не больно-то дальновидный крестьянин испробовал свое любимое и наиболее простое средство.

Отрицание.

– Враки.

– Так что? – повернулся к траве барин. – Стало быть, Повагу хорошо бы розгами?

– Хорошо бы, – зашевелилась трава вместе с кивающей головой Кузьмы. – Давно пора!

– А там в чулан и на подумать?

– Стало быть, так.

– А коли встану?! – вскричал Трипет и стукнул кулаком по крыльцу.

Трава резко всколыхнулась, тень Кузьмы метнулась в сторону.

– Всем светлым и добрым! – забормотал он испуганно. – Всеми щурами-пращурами, Родом-Рожаницами, Еслиным Хвостом…

– Кем-кем? – переспросил удивленно барин. – Еслин… Искусом Крестом что ли?

– Вот-вот-вот-вот, точно им! – протараторил Кузьма, мигом подлизавшись. – Акий вы барин знающий!

– То-то, – довольно ухмыльнулся Трипет, славившийся своей ученостью на всю округу. – Так вот, козел-Кузька… Есть мне до тебя дело.

– А какое?

– Какое-какое… – передразнил барин, плюнул в сторону, да наморщил лоб. – Важное. Вчерась ночью, покамест ты с Феклой жамкался… али бутыль обнимал, – при этих словах заросли недовольно пошевелились. – К нам в поле звезда пала.

– Как пала? – переспросил растерянно Кузьма.

– Обыкновенно, с неба и пала, – утвердил барин.

– А разве можно… – проговорил себе под нос Кузька, припал к земле и помотал головой. – Ох, нет-нет-нет, нечистая сила…

– Чего ты там бормочешь? – прислушался Трипет.

– Да я, барин, знать хочу, – повысил голос Кузьма. – Чего от меня надо-то?

– От тебя? Твое дело нехитрое – сходи да проведай, что там да как.

– На месте, где пала? – потерянно вопросил чернорабочий.

– На месте, где пала.

– Помилуй, барин! А ежели сожрет?

– Ну, коли так дело встанет – то честь тебе и хвала!

– Честь-хвала… – пробормотал Кузьма, озлобляясь на барина. – Ну, то уж хренушки…

Трава перестала шевелиться и вовсе затихла.

Барин поглядел на то, подумал, поднялся с крыльца и как бы в сторону проговорил:

– Ну а кто туда сходит, да вернется… Того, не знаю даже… зеленым вином по самые зенки отпою!

Трава вихрем взметнулась, и над ней показался восторженный Кузьма, прямиком по пояс.

– Так мы на все согласные! – воскликнул он, с собачьей преданностью смотря на хозяина.

Ох и зря он из травы вылез… Махнул Трипет своей лапищей, едва мимо его кудрей перстами цепкими пронесся. Смекнул мигом Кузьма – дело худо, и нырнул обратно, только его и видели. Растерялся барин – хотел он холопа за власы на дорогу выволочь, по хребтине каблуками обдать, а вновь ни с чем остался.

Уж на сей раз не стерпел – загоготал барин, громко, раскатисто. Подбоченился он, почесал густую бороду, да задорно глянул на заросли.

– Смотри же, Кузька! – погрозил он пальцем траве. – Не обману на сей раз тебя, коли сдюжишь!

«Не обманет… – злобно думал Кузьма, отгоняя от рукава больно егозливого и надоедливого черного жука. – Уж если и поднесет старый хрыч чарочку, так и то скакать надобно, как через костер на Купалу…»

Но все ж призадумался.

Трипет постоял еще, поскалился, а затем думал перекрестить Кузьму, по только нарождающейся на Руси моде, но забыл как, и вместо того прицелился, где у Кузьмы должна была быть голова, и плюнул туда. Затем вновь расхохотался, поправил на плечах уже начинающий мешать тулуп и, грузно взобравшись на крыльцо, исчез в доме.

С минуту ничего не происходило, а затем заросли зашевелились, и на дорогу выполз Кузьма. Разогнувшись, он отряхнулся, утер с ланиты плевок барина и, оглянувшись для порядку, показал фигу раскрытой двери дома.

– Чтоб тебе, огузь, Морок приснился, – прошептал он, не разжимая зубов. – Чтоб пред тобою кол железный в поле вылез, да под пузо тебя насадил. Пополам бы твое брюхо на обеде лопнуло, да жену с отпрысками дрянью залило… Ух!

Он хотел было плюнуть на порог, но вовремя понял, что за это могут и выпороть, посему плюнул подле, развернулся и неспешным шагом побрел к себе.

Лишь отошел Кузьма пару шагов от дома – меж лопаток прилетел ему старый барский валенок, изношенный прошлой зимой, да донесся до ушей смех хозяина Трипета.

Не стерпел Кузьма, взвыл, бросился опрометью.

Вслед, как будто и не было ничего, окликнул его барин:

– Траву, как воротишься, повыдери – да Гнедой скорми! Уж день не евша.

«Не евша-евша, – злился Кузьма, улепетывая к сеновалу. – Я-то сколько уж не евший! Под афедрон тебе траву эту клятую!»

Добежав до сеновала, Кузьма спрятался за ним и почесал ушибленное место. Выглянув из-за угла, он погрозил сухим кулаком в сторону барской избы, помянул Трипета самым злым словом, какое знал, да и направился в свою избу – поднимать Феклу, собираться в поле, думать, как получше напакостить барину и навалять предателю Поваге.

Не чуя беды, дремал косматый конюх Демьян на сеновале. Как и Кузьма, не видал он страшного летавца, но если чернорабочий в погреб на свиданье с кружкой ходил, то Демьян – честным сном спал. Лежал он прямо на свежей копне сена, что скосил вчерась вечером, по приказу барина на корм коровам. Снес траву куда полагается, да так забегался, что пал прямо в нее и зарылся с головой, еще до сумерек. Всю ночь проспал он так – не чаял криков на улице, говора людского, топота ног, а пробудился только сейчас, заслышав ругань Кузьмы с барином.

Почесывая живот да пожевывая соломинку, Демьян лениво потянулся и перевернулся на другой бок. Чуток подумав, он аккуратно пошевелил пальцами обеих ног и, удостоверившись, что все они на месте, облегченно вздохнул. Дворовый дух был в хозяйстве злющий, прям под стать барину, и такие наглые ночевки на своей территории вряд ли оставил бы безнаказанными – пооткусывал бы, сволочь, все персты до единого. Да видать, пожалел дедушка-дворовой трудягу Демьяна. А может, и не уследил разиня, как его поймешь?

Но не понравился лохматому конюху шум за сеновалом, ох как не понравился… Духи, конечно, преимущественно ночью бродят, поскольку не любят людского глаза – то всякому известно; но дворовой не нечисть и не нежить – может на свет выползти. Приподнявшись на локтях, осмотрел Демьян все углы сеновала, что на свет выходили, и ничего подозрительного не приметив, стал дальше вслушиваться. Наконец, сообразив, что шорохи те за стенкой происходят, вновь облегченно выдохнул, да решил притаиться на всякий случай – вдруг пристанут?

«Если это барин или барыня, – думал Демьян, – так надо непременно сейчас вставать, делать вид, что я что-то делаю. Ну а ежели не они – так закопаться еще с головой, чтоб доспать окончательно».

Но планам не суждено было сбыться.

Кузьма, что находился все это время за сеновалом и издавал те самые подозрительные шорохи, решил обойти строение кругом и, дойдя до входного проема, замер подле него, поворотившись спиной.

«Ах, это друг Кузьма… – подумал весело Демьян, разглядывая знакомую спину. – Ну ничего, мы тебя сейчас испугаем…»

Демьян тоже ловким и хитрым был. Чуть неуклюжее да глупее Кузьмы, а так – чисто он.

Тихо сбросив покрывавшее его сено, Демьян опустился подле копны на четвереньки, кувыркнулся вперед, подскочил чуть ли не до самого потолка и звонко шлепнул ладонями Кузьму по спине.

Кузьма, не ждавший такого коварного нападения, перепугано взвыл и пал наземь, а Демьян лишь покатывался со смеху.

– Ты?! – крикнул Кузьма. – Что ж вы все до плеч моих сегодня хотите, нелюди? Ну, погоди, репей поганый! Я тебя проучу сейчас! – и как был на четвереньках – кинулся на Демьяна.

Демьян, хохоча, бросился удирать, да случайно задел пяткой стоявшую в углу косу, которую сам же туда и определил на ночь. Коса дрогнула, завертелась и начала падать. Кузьма только и успел заметить, как что-то белое пред ним проносится, а уж в следующий миг древко лежало поперек ступней Демьяна. Коса никого не задела – упав, она угодила клювом в сено, а стержнем легла поперек входа. Был бы Кузьма чуть порасторопнее в своей погоне – перерезало бы ему шею.

– Ты чего? – пролепетал он испуганно, переводя взгляд с косы на Демьяна и обратно. – Совсем ополоумел? Убить меня надумал?

– Да что ты, Кузьма, – проговорил не менее перепуганный Демьян. – То случай был… Чес слово – не вру!

По глазам Демьяновым понял Кузьма, что конюх не врет.

– Ладно, случай, – хмыкнул Кузьма, вставая с колен и отряхивая руки. – Ты что тут, а?

– Да заснул вчера, – виновато признался Демьян и согнулся, чтобы поднять косу.

– Погоди-ка… – предупредил его Кузьма, забирая из рук инструмент. – Дай я поставлю!

Ловко вертанув ее в руках, так, что Демьян на миг зажмурился, Кузьма поставил косу в тот же угол, правда, уперев ее обухом в край стены сеновала, а концом древка – в широкий выступ входного косяка.

– Так оно понадежнее будет… – проговорил Кузьма, глядя на инструмент. – А когда заснул, значит?

– Вечером.

– И летавца не видел?

– Чего? – выпучил глаза конюх.

– Захухря ты серая, вот чего, – проговорил со вздохом Кузьма и благосклонно пояснил: – Вчера ночью, когда я в… то есть, когда дома уже был – в небе явился летавец.

– И что он?

– Что-что, – отговорился Кузьма. – Ну, полетал да пал в нашем поле. А меня, – он сделал горделивую интонацию, – сам барин Трипет послал выведать, не вытворил ли он у нас чего неладного.

– Дела… – почесал затылок Демьян. – И собираешься идти?

– Собираюсь, да. Только вот взять бы чего… – Кузьма глянул на косу.

– Я мигом! – потянулся к инструменту Демьян.

Кузьма остановил его жестом.

– Обожди, я сам, – он вытащил косу и взял ее в правую руку. – Вот хорошо.

– А мне с тобой? – спросил неохотно Демьян.

– Весомо со мной.

Вздохнул Демьян – да уж делать нечего – пошел следом.

Зашагали они к Кузьме. Кузьма – весело спереди, Демьян – понуро сзади.

– А каков он хоть?

– Кто?

– Да летавец твой.

– У Феклы спросишь, – отмахнулся Кузьма. – Невмоготу рассказывать.

Изба Кузьмы и Феклы стояла на самом краю деревни, возле того самого проклятого поля, куда ночью пал летавец. С виду она была добротная – стены крепкие, ровные, настил на крыше густой, да почти всегда свежий. Следил хозяин за своим домом, ухаживал – и хозяюшка нигде не отставала. Хоть печь была в доме старая, глинобитная и топили ее по-черному, в доме нигде нельзя было найти и пятнышка сажи. Потолок, даже вкруг волокового оконца – и тот чист был. Ну а что уж до пыли и сора, так тех и в помине не было никогда. Феклуша была работящая, целый день на трудах у барина Трипета: и гусей пасла, и коров доила, и в поле работала, да и как барыня утомится – с барычатами возилась. В избу придет: пол подметет, печь затопит, есть сготовит, да сажу въедливую протрет. Сама она была небольшая, тонкая что соломинка, да робкая ко всем и ласковая. Всем, кроме Кузьмы. Его-то, ежели он, гадюка, напьется – могла так ухватом или скалкой обходить, что никакой уж Трипет рядом не стоял, репу не чесал. Все село на то дивилось, а в особенности сам Кузьма: и откуда только бралась сила в руках? Впрочем, бралась, и ничего тут не попишешь.

Вот и сейчас, подходя к избе, заприметил Кузьма издали, у самых дверей, свою супружницу. Пробежала по телу дрожь, сердце екнуло. Уж больно спокойно она на него глядела, а его всю ночь не было. Беда.

«Значит, бить будет, – подумал Кузьма и тут же замедлил шаг. – Ой, ведьма-а…»

– Здравствуй, Феклушка, свет очей моих! – крикнул он, насильно улыбаясь и с едва скрываемой боязнью глядя на жену.

– Приплелся, мухомор, – проговорила озлобленно Фекла и оперлась правой рукой о дверной косяк.

Левая рука была отведена.

«Ага, там ухват…» – мигом смекнул Кузьма.

И был прав. Готовилась Феклуша встретить мужа.

– Демьян, может, ты вперед пойдешь? – прошептал конюху Кузьма, подходя к крыльцу и не отводя взгляда от жены.

– Отчего?

– От беды подальше… – пролепетал он и тут же прыгнул товарищу за спину, так как почуяла Фекла подвох, да, выставив вперед рогатину, бросилась на муженька своего сизоносого.

Задрожал лохматый Демьян и только слышит жалобный Кузькин крик позади:

– Заслони!

– Я тебе заслоню, анчутка ты болотная! – злобно вскинулась Фекла, но, подбежав к Демьяну, тут же поменялась в лице и ласково, как она говорила обычно со всеми, попросила: – Демьянушка Боянович, посторонись, будь добр!

– Не могу, Фекла, – прикрывал дрожащего всем телом Кузьму Демьян. – Убей – не могу!

– А ведь убьет, шишига… – прошептал ему вполголоса Кузьма и хихикнул.

– Ты как меня, гриб этакий, назвал? – сменила интонацию Фекла, но, заметив валяющуюся на земле косу, поинтересовалась: – А куда это вы так снарядились?

– Вот ты прежде, чем ухватом гнать, расспросила бы, что да как… – проговорил обиженно Кузьма, уж думая, что он в безопасности, и нагнулся за косой.

Но тут же получил чугунным рогом по черепу от Феклуши. Крякнув, он сел на землю, а та, поставив инструмент, кивнула:

– Теперича сказывай!

Держась за голову, уже в неисчислимый раз обиженный и униженный за это утро, Кузьма намеревался проучить жену – в те времена семейное насилие было в порядке вещей, но Демьян остановил разбушевавшихся супругов.

– Хватит вам, нехорошо это! – наконец выдавил он. – Нам дело дали, а вы с побоями!

– Какое еще дело? – вопросила Фекла, которая уже сама пряталась за Демьяна, как до этого хоронился от нее Кузьма.

– Да барин Трипет муженьку твоему драгоценному задание дал…

– Да что ж сразу не сказали? – перебила Фекла.

– Да тебе скажешь… – злобно фыркнул Кузьма.

– А что за задание?

– Сходить в поле, да…

– Как в поле? – вновь перебила конюха Фекла. – Там же летавец!

– Так за ним и послали! – ответил Кузьма, выходя из-за спины Демьяна окончательно.

Фекла остолбенела и, казалось, хотела сказать что-то вроде «Не пущу!». Затем желание возразить заменилось тягой воскликнуть: «Да хоть бы ты там сгинул!», но и оно быстро угасло, перейдя в тяжелый вздох.

– Пойдемте, – кратко ответила она. – И Повагу позвать надобно…

– Вот его-то мне, черта старого, и надо! – согласно хмыкнул Кузьма, направляясь вслед за женой.

«Нашел кого помянуть, дурень…» – угрюмо подумал Демьян, поднимая брошенную товарищем косу.

Он поглядел вслед удаляющейся чете и, приложив ладонь к глазам, глянул вдаль, туда, где за Кузькиной хатой начиналось черное, до того обыденное, но теперь хранившее в себе жуткую тайну, поле. Все на нем было спокойно и привычно – колыхалась вокруг убранной земли луговая трава, стрекотали кузнечики, да светило ярко Солнце, согревая лучами Русь, да и всю землю по миру распростершуюся.

Но скверное что-то зарождалось в мыслях при взгляде на это странное, неестественное спокойствие, после всего того ужаса, что разразился этой ночью.

Пусть летавца Демьян еще и не видел, но отчетливо понимал, что не к добру это все и быть беде великой, а затишье это – лишь затишье перед бурей.

Уже переступив порог дома, позабыла Фекла об обидах, за какие хотела проучить Кузьму, и теперь с обычной говорливостью стала сказывать про весь тот страх, что пережила она за ночь, пока супруг ее, крепко напившись, дремал под пышным ракитовым деревцем.

Кузьма слушал, да все более мимо ушей пропускал, попутно пополняя свой опустевший желудок тем, что складывала на стол его супружница. Тут же на лавке сидел и Демьян, скромно, но все же весьма уверенно уплетал все то, что не успевал примять оголодавший хозяин. Кушанье было по крестьянским требованиям весьма обильным и недурным: зеленый лук, пареная со вчера репа, пустые лепешки, немного каши-глазухи (а попросту – ячменной каши, которая Фекле удавалась крайне хорошо) да шмат врученного за особые труды самой барыней сала, начавшего уже твердеть от неподходящих условий хранения. Также на стол был поставлен хлебный квас, к которому никто так и не притронулся, до того самого момента, как в дом не наведался Повага.