Небыль: давно и неправда

Всю ту брань да раздор, что произвели они с Кузьмой, мы лучше опустим, и лишь упомянем, что от драки их спас все тот же грозный ухват Феклы, одним холостым взмахом которого были усмирены оба спорщика.

Усевшись рядом с Кузьмой, еще не старый, но уже седеющий в висках известный ябедник и кляузник Повага молча стал уплетать хозяйское кушанье, совершенно игнорируя, что всего-то пару часов назад самолично доносил барину Трипету на хозяина дома.

Был Повага противен и сварлив, да и внешне неказист: невысок, пухл, с мелкими поросячьими глазками, да каким-то облезшим прыщом над правым глазом. Работник был худой: все из рук валилось да делать ленилось. Лишь три неоспоримых достоинства имелось у Поваги: уши большие, глаза внимательные, да язык болтливый – за что его Трипет и держал на короткой ноге, назначив деревенским старостой.

Окончив трапезу, четверо поднялись из-за стола и направились в поле, дабы исполнить наконец поручение барина. Поскольку русичи завсегда были народом до чудных природных явлений и потусторонних сил суеверным и осмотрительным, каждый вооружился как мог. Кузьма ухватил все ту же косу, Фекла взяла мотыгу, Демьян принес из сеней валявшийся там топор, а славившийся своей отвагой и доблестью Повага просто незаметно хряпнул браги из хозяйских закромов, пока все остальные участники отряда ходили за «оружием».

Уже на подходе к полю крестьяне почувствовали чтото неладное. То было весьма неприятное и напряженное ощущение множества глаз, смотрящих со всех сторон, но не мистических, а самых обыкновенных людских. К полю тянулись люди со всей деревни – ими двигало чувство любопытства. Но еще одно чувство, чувство неподконтрольного, суеверного страха перед неизвестным, останавливало их в нерешительности.

Беременная молодуха Акулина и девка Сорока сидели на завалинке подле бани, с напряжением и интересом глядя на выдвигающуюся в поле процессию. Старец Акимир замер посреди дороги, будто позабыв, куда направлялся, и тоже смотрел на четверку храбрецов, в нерешительности замерших у края поля. И только дети, не скрывающие своего любопытства, собрались целой гурьбой и крупными кучками прятались за края изб, бани, выглядывали из-за плетеней или же просто стояли посреди кривой деревенской улочки. Где-то совсем вдали был виден богатый барский терем, повернутый задом к полю, а возле забора пестрел халат самого Трипета. Даже он почувствовал смутное волнение, охватившее его крестьян.

Кузьма, шедший впереди отряда, замер, в нерешительности глядя на собравшихся близ поля односельчан. Всем им было интересно пойти поглядеть «Что же там такого ночью грянулось?», но все боялись и ждали, пока кто-нибудь выдвинется вперед них. Кузьма пробежал взглядом по напряженно молчавшим соседям, глянул на растерянного Демьяна, нервно поправляющую платок Феклу, ничего не понимающего Повагу, и с его дрогнувших губ упало одно-единственное слово:

– Идем…

Это слово оживило крестьян. Некая невидимая волна поползла между ними, сняв с плеч холодные когти страха. Оцепенение рассеялось, люди стали медленно, но решительно подходить к группке Кузьмы, и сердце того замедлило судорожный ход, наполняясь уверенностью и спокойствием. Демьян с надеждой оглядывал вновь прибывших, Фекла успокоилась и уверенно держалась на ногах.

Кузьма оценил свое окружение: тут собралась добрая часть деревни – мужики, бабы, парни, девки и скоп детей. У некоторых были в руках косы, мотыги… Хорошо.

Ряды роптали, и надо было быстро брать командование в свои руки.

– Пойдемте! – воскликнул Кузьма, бравируя, и взмахнул рукой.

Но недобро ответил мир на сей смелый жест. Зашевелилось поле, заколыхалось – взмыла в небо темная стая птиц. Черный вихрь поднялся над голой землей: тяжело хлопали крыльями крупные враны, хрипло орали вороны, пронзительно кричали суетливые галки.

Народ дрогнул, отпрянул. Несколько малых детишек с криками бросились наутек, и молча за ними пустились две молодые девки, из наиболее боязливых. Их проводили тяжелым взглядом, не сказав ни слова. Всем было страшно, и с трепетом смотрели люди на кружащийся в небе хоровод птиц, устроивших здесь столь неожиданный и сверхъестественный сбор, сидя на поле без единого звука. Покуда сюда не ступили люди.

Кузьма замер, рассматривая эту чарующую картину и наблюдая полет невесть откуда взявшихся пернатых, явно не предвещающих чего-то хорошего. Через секунду он пришел в себя и, оторвавшись от странного видения, оглядел толпу. Все вперили взгляд в птичий круговорот – кто переговаривался, не отводя глаз, кто поминал богов, а кто просто молчал, боязливо оторопев.

– Да-а… – проговорил едва слышно стоящий рядом Демьян, – дела…

– Сварог-батюшка, сохрани, – бормотала рядом Фекла. – Мокошь-матушка, защити… Перун…

– Пошли! – вновь воскликнул Кузьма, понимая, что люди начинают терять самообладание от страха, и, едва собрав остатки своего, уверенно зашагал вперед.

Люди очнулись и неуверенно потянулись следом. Кто-то намеренно отстал, а затем и вовсе незаметно ушел, Кузьма чувствовал это спиной – сам бывал из таких. Вот только теперь так делать нельзя. Бросься он назад – за ним опрометью кинутся остальные. «Ведь если у собаки убежит голова – значит, за ней же потащится хвост», – думал он, бодрясь из последних сил и поправляя косу на плече.

Попутно Кузьма вспоминал все, что слыхал о летавцах и нечисти в общем. Зря помянул о собаках – на ум сразу пришли псоглавцы, которые, если верить сказаниям, водились где-то на самом краю Руси, временами совершая свои жуткие набеги на людские поселения. А впрочем, говорят, их давно перебили.

«Тьфу, нечисть… – думал, успокаивая себя, чернорабочий. – Раздумал тут о чудищах… Птицы не трогают – и то радость».

Птицы действительно присмирели. Покружив в небе, они снова стали усаживаться на землю – правда, подальше от людей. Они неподвижно застыли на своих местах, с опаской глядя на шествие внимательными черными глазами и шустро отскакивая при нежелательном приближении.

Из головы Кузьмы не выходили страсти. Поговаривали, что летавец – сам Змей Горыныч, которого хитрые богатыри все-таки изловчились сгубить телесно, только вот напасть – малость не доконали духовно. Змей сгинул, но теперь неспокойная сущность его обрела новый вид и уже в нем блуждает по свету, пугая честных людей и совращая неверных жен. Многие, правда, сомневались, что гадина погибла – никто так и не видел змеище мертвым. Однако мало кто замечал его и живым. Свидетелей своих налетов Горыныч оставлял редко – обычно они принимали вид истлевших угольков или же попросту исчезали в одной из трех его бездонных глоток. Впрочем, и без того хватало ужасов, рассказанных счастливыми очевидцами. Сказывали, что одним ударом хвоста чудище разносило избы в щепы, а движением острого когтя – легко распарывало коровье брюхо. Кузьма дрогнул от такой мысли и тут же потешился, представляя себе эту громаду, которой, видать, и на поле было бы тесно, пытающейся улечься в ту небольшую выбоину, что оставил после своего падения камень-летавец. Как Горыныч переминается на громадных лапах, пытаясь свернуться, словно муромский калач, свить свои длинные шеи, сложить кожистые крылья, подмять под брюхо вытянутый хвост…

Нет, это точно был не Змей.

А вот и показалась проклятая выбоина – глубокая, черная, словно погреб, да и запах оттуда шел похожий… В глубине ее мерно покачивалась водянистая муть, на которой не отражались блики Солнца. И не было Солнца. Небо стало затягиваться тучами, и вдали уже громыхало, задевая раскатистым звуком трепещущие на ветру верхушки темнеющих в поле за лесом елей.

«Я и не заметил… – подумал Кузьма, бегло оглядывая чернеющее небо. – Так быстро».

Он всеми силами пытался отвлечь себя от грозной ямы.

Но та была уже совсем близко – и пятидесяти шагов не хватит.

«Ну не Змей, хорошо. Ладно. Но может быть вешница. Ее от обычной старухи отличить просто – у ней, говорят, волосы медные, а пальцы железные, И смотрит она не прямо, а вкось».

Тридцать шагов.

«А того хуже, ежели там засядет длинномордый зверь ендарь, про которого рассказывал как-то старик Акимир, сам прознав о нем у богатыря Чурилы. Весь он заросший шерстью и имеет лишний глаз во лбу… Нет».

Десять шагов.

«А вот что всего хуже – так это лужа цвета зорьки. Она сама чуть живая. Как подойдешь к ней, надобно палкой кинуть и перстами не марать, а иначе…»

Три шага.

Все.

Встали.

Кузьма перевел дух. Он не хотел опускать взгляда в яму и все еще щерился глазами по небу, будто выискивая там причину своего страха. Сзади слышалось роптание и перешептывание подходящих. Все замерли, немного не дойдя до выбоины… и стихли.

Тишина. Полная тишина.

Кузьма закрыл глаза, стоя на краю загадочной ямы. Как он хотел оказаться где-нибудь далеко-далеко отсюда, у себя дома, а уж лучше – в погребе барина Трипета. Да уж, пожалуй, даже на барском крыльце с повинной он чувствовал бы куда меньше страху, чем здесь. Теперь он уже боялся что-либо видеть в той проклятой выбоине и просто ждал, что скажут подошедшие люди.

– Пуста… – послышались переговоры вокруг. – Пуста?

– Пуста!

Кузьма с усилием приоткрыл глаза и осторожно глянул в яму. Жирная, черная земля, торчащая неровными комьями по бокам выбоины, казалась вывернутой из свежей могилы. Жижа, не вода, а именно непонятная водянистая жижа, скопившаяся на дне ее, переливалась серебристыми оттенками, словно тонким-тонким слоем краски покрывая эту плотную муть. Жижи было много. Казалось, провались ты в эту ямину – уйдешь в нее по самое темя.

«Пустая-то пустая, это да… – думал Кузьма, вглядываясь в густые разводы на поверхности лужи. – Так это по первому взгляду. А что там под нею – под жижей – совсем неизвестно… А может, и сама эта дрянь чем опасна? Провалишься еще – переварит…»

Он вглядывался все упорнее и, кажется, заметил. Под серебряными пятнами, там, где жидкость была менее плотна, он смог разглядеть нечто белое, вытянутое, похожее на человеческий силуэт и совершенно неподвижное.

Кузьма выдохнул и протер рукавом глаза:

«Почудилось?»

Нет. Таинственные белые контуры выступали на серебре все также четко.

Чернорабочий замер, не в силах произнести и слова. Он хотел поворотиться к людям и указать на загадочное видение, но тело не слушалось его: ноги онемели, а шея застыла, словно связки и мышцы в ней окаменели.

В небе кривой стрелой пролетела молния, раскатисто грянул гром, а комья земли предательски расползлись под ногами Кузьмы, увлекая его в яму. И пискнуть не успел бедолага, как полетел вниз.

Кузьма-то пискнуть не успел, но отчаянно заголосили вокруг люди. Кто-то вскрикнул, какой-то дурак рассмеялся. Замешкались и Демьян с Повагой. Только Фекла, моментально переборов испуг за свою жизнь испугом за гибель мужа, подобралась к самому краю выбоины и протянула туда древко своей тяпки.

Кузьма, побарахтавшись в жиже, стал вставать на ноги. Тело окутала противная, леденящая влага – но несмотря на то, что внешне она казалась густой, как кисель, на деле не липла и спокойно проходила мимо тела, как обыкновенная вода. Опершись рукой о край ямы, Кузьма поднялся и встал на ноги, упершись лаптями в днище. Оказалось не так уж глубоко – вода доходила ему только до пояса.

Но вот, чрез мгновение, наткнулся край обувки на что-то живое, твердое, но податливое, и нечто потянулось в воде, начало подниматься.

Увидев, что рядом что-то всплывает, Кузьма сдавленно крикнул и бросился к краю ямы, пытаясь выкарабкаться по черной липкой земле. Даже в такой страшной ситуации, когда все невольно отступили от края выбоины, а в самой ней что-то зашевелилось, Фекла нашла секунду для подсознательного ироничного вздоха, глядя на не замечающего протянутую мотыгу супруга, и ткнула древком ему в плечо. Тот испуганно дернулся, едва не повалившись на спину от внезапного прикосновения, но тут же оглянулся и вцепился в мотыгу.

Фекла потянула инструмент, и совсем уж увязший в серебряном болоте Кузьма сделал шаг, другой и наконец нащупал нужный выступ под ногами. В один скачок вылетел он из ямы, забрызгав столпившихся односельчан, и оказался рядом с женой. Забрызганные бросились от Кузьмы в стороны, вытирая по дороге следы подозрительной жидкости, запятнавшей их одежку, а сам Кузьма кинулся к женушке. Подбежав к ней, он сцепил ее плечи твердыми пальцами, сжав их накрепко, отчего Фекле даже захотелось вскрикнуть, а затем быстро прижался к ее смуглому лбу обветренными губами и пробормотал скороговоркой:

– Пойдем, Феклушка, нече нам тут делать! – и поволок ее в глубь толпы.

Делал он это столь стремительно и поспешно, что даже позабыл жинкину мотыгу у самого края ямы, на что Фекла не решилась намекнуть, видя столь редкое у мужа взволнованное состояние духа.

– Разошлись, мать ваша курица! – хрипло выкрикнул он, и толпа испуганно расступилась, пропуская супругов меж собой.

Испуг мужа передался и жене – молчала Фекла, ведомая крепкими руками Кузьмы, который пер напролом, словно озверев и навивая такой отговор:

– Родом-Рожаницами, Хорсом-Даждьбогом, Сварогом могучим, Искусом Крестом…

А тем временем все прочие глядели на воду. Там действительно творилось что-то удивительное.

Под перепуганные возгласы из серебряной мути стало проступать человеческое лицо. Подумали – череп, но нет. При ближайшем рассмотрении можно было без труда увидеть на лике бледную-бледную, почти белоснежную и казавшуюся очень тонкой кожу. Она была странной – почти совершенно белой и лежащей на костях в обтяг, да так, что на лице не было ни одной кости черепа, которую нельзя было бы видеть. Скулы, нос, челюсти – все казалось лишь едва покрытым скелетом. Неудивительно, что находку изначально приняли за остов.

Такими же костлявыми оказались и плечи существа. По всему телу, казалось, почти лишенному плоти, плелась замысловатая паутина кровеносных сосудов, во многих местах вполне различимых сквозь кожу и, что удивительно – даже не синих, как вены, а полностью черных. У существа совершенно не было волос – шевелюры не наблюдалось, бороды и усов – также. Да даже самых обыкновенных ресниц и бровей – и тех не было. Его веки и рот были плотно сомкнуты.

И оно не дышало.

– Кто это? – слышались разговоры в толпе.

– Гляди, лыс… Без хвоста же?

– Это упырь?

– Водяной?

– Дура, упырь – черный! И света боится!

– Да чего он в поле позабыл?

– Две руки? Или нет?

– Чего водяной в поле забыл?

– Полевик разве?

– Не-ет… Полевики гаже.

– А он живой вообще?

– Куда гаже…

– Вот так летавец…

– Вдарь палкой!

– Может, пьянчуга какой?

– Смотри-смотри, в воде же! Ну как не водяной…

– Хотя…

– Да вытолкните же его!

– Или нет. Жердяй?

– Жрать охота…

– Косу дай!

– Да слазьте, бесы…

– Надо за барином!

– А он в воде дышит или как?

– Отойди, не видать же!

– Все, я сейчас полезу… Или нет…

– Ой!

– Перуном-громовержцем… Елгузом Кустом…

– Мавка! Точно она! Только мужик-мавка!

– Умрун все-таки…

– Тьфу! – не выдержал наконец косматый конюх Демьян и думал спуститься в яму, чтобы достать завалившееся туда чудо.

Но одернул его наглый Повага, чуть оттащив от края. Демьян повернулся и грозно взглянул на старосту, на что тот лишь хитро сверкнул поросячьими глазками, кивая на брошенную Феклой мотыгу.

«Ага-а-а…» – быстро понял его Демьян и, как бы невзначай задев конец мотыги, подцепил ее лаптем и свалил в яму.

Народ мигом замолк – чересчур заметно все произошло.

Мотыга, сползая, чуть врылась острием в землю и ударила рукояткой по грудине существа.

Оно дрогнуло и моментально подняло свои белые веки, под которыми оказались ярко-голубые, небесного цвета глаза, пусто уставившиеся вверх.

Крестьяне с интересом и трепетом смотрели на лежащее в яме создание, но тут оно зашевелилось, отчего наиболее пугливые – а таковых было, почитай, половина – отступили подальше. Лежавший разлепил тонкие серые губы и шумно потянул воздух, притом издавая звук, какой издают, нагнетаясь, кузнецкие меха. Словно железо зашуршало внутри пришельца.

Он повторил вдох. Еще.

Теперь отмерли и медленно зашевелились зрачки. Плавно перешли они с неба на толпу, пробежались по ней, замерли на водянистой мути и резко переметнулись к тому месту, где покоилась рука существа. Его плечо качнулось, и неторопливо, словно отгибаемая ветка, стала подниматься из жижи бледная-бледная кисть.

«Пятипалая, – с облегчением заметил Демьян. – Значит, человек, наверное…»

Существо с интересом разглядывало свои длинные пальцы с выступающими острыми костяшками. Несколько раз согнуло-разогнуло их, сжало ладонь в кулак.

Народ снова зашептался и заговорил над ямой, и тут лежащий, быстро и резко, как хищная птица, повернул к крестьянам свой восковой череп и уперся в них пронзительным, немигающим взглядом. Все поспешно смолкли, почтенно отступив от края еще на пару шагов. Кто-то покрепче сжал косу в руках. Существо же, согнув в коленях столь же тощие ноги и колыхнув телом лужу, начало подниматься.

Паника.

Кто-то, окончательно потеряв терпение, бросился наутек, кто-то вскрикнул и спрятался за соседние спины, а подавляющая масса просто заколыхалась и сплотилась между собой, сжимая плечами ряды.

Отступить не успел лишь Демьян, оказавшись таким образом между толпой и ямой с загадочным летавцем. Теперь лежавший в жиже встал в полный рост, достигавший чуть ли не двух метров, а в глазах перепуганных людей – едва ли не косой сажени. Секунду диво стояло неподвижно, но затем потянуло костлявые руки к краю ямы и стало неуклюже карабкаться наверх. На его неловкие попытки народ глядел уже не с тем ажиотажем, с каким наблюдал за барахтаньем Кузьмы. В толпе теперь не слышалось хохота – его сменили перепуганные переговоры, но оно и понятно – выползец из ямы явно был существом более неординарным, чем пьяница-чернорабочий.

Между тем сам выползец никак не мог покинуть своего вместилища. Он старательно пытался ухватиться за выступы, но лишь больше измазался в грязи. На бледном лице его появилось замешательство – существо отпрянуло от края выбоины и сделало шаг назад, омывая испачканные ладони в серебристой жиже.

По толпе прошлась странная усмешка, мол: «Летавец-то сознательный!»

Среагировав на звук, существо подняло голову и направило странный, осмысленный взгляд на людей. Оно стояло так несколько секунд, но никто из толпы даже не пошевелился – все испытывали какую-то непреодолимую опасливость при виде пришельца.

Лишь Демьян, внутренне переборов себя, посмотрев на этого неказистого и угловатого человека, нуждающегося в помощи, и пожалев его, сделал шаг вперед, громко сплюнув через левое плечо. Мгновение он колебался, но затем подал ему свою сухую и крепкую руку.

Создание отпрянуло.

«Боится, что ли?» – пронеслось у Демьяна в голове, но уже через секунду существо протянуло навстречу костлявую пятерню.

Хватка оказалась крепкой и невероятно холодной, и последнее – не только из-за влаги на ладонях летавца, но и оттого, что даже само тело его было морозно, как снег.

«Как у покойника… – подумал испуганно конюх, вытаскивая существо из ямы. – Еще как вцепится зубами в шею…»

Но не вцепилось. Его лицо лишь дрогнуло в уголках рта, пытаясь сотворить неловкую улыбку, а глаза нисколько не выражали зла.

Встав у края ямы, оно замерло в растерянности, глядя на собравшихся вокруг людей.

Демьян усмехнулся.

– Да не пугайтесь вы! – крикнул он соседям. – Он смирный! – И как бы в подтверждение сказанного, Демьян легонько хлопнул летавца по спине.

Летавец лишь дрогнул и еще раз попытался улыбнуться, на сей раз более удачно.

Люди, перебарывая жуть, стали подходить ближе.

Летавец оказался не страшным. Он, видимо, был человеком, вот только, в отличие от остальных, рослым и тощим. Невероятно тощим.

– Сколько же он дней не ел… – бормотала полная баба Агафья. – Вон весь как остов!

– Остов и есть! – согласился из толпы кузнец Гаврила, не забыв добавить: – И длинный, как коромысло…

– Всю хребтину видать. Смотри, как торчат!

– Срам бы ему чем прикрыть… – заметил кто-то благоразумно. – Вон и девки от стыда воротятся.

– И то верно, – вздохнул Демьян, скидывая рубаху и повязывая ее вокруг пояса существа на манер юбки.

Люди подсуетились, и чью-то рубаху надели на пришельца, и теперь он был в более-менее подобающем виде.

– Ну, – заметил Демьян, осматривая летавца и подбирая с земли топор. – Теперь можно и к барину!

Процессия бодро зашагала назад. Впереди с гордостью шел Демьян, таща за руку туго соображающую находку, все оглядывающуюся по сторонам и спотыкающуюся о каждую колдобину на дороге.

Птицы исчезли – на обратном пути крестьяне не встретили ни одной. Все они куда-то пропали, пока шла возня с летавцем и ямой, да никто этого и не заметил.

Но тучи никуда не ушли. Все собиравшийся дождь наконец грянул, застав шествие на полпути к терему барина, посему большая часть разбежалась по избам, и всего трое, включая Демьяна и самого летавца, достигли крыльца Трипета.

– Барин! – с порога возопил Демьян. – Барин Трипет Иванович!

На крыльцо вышла прислужная старуха Марфа, занимавшаяся в доме Трипета мелкими домашними делами. Выглянув из-за двери и заметив только Демьяна и кузнеца Гаврилу, она разозлилась и прошипела:

– Чего приперлись-то?! Барин с барыней почивать легли минуту назад!

– Пусти, мать, – проговорил Демьян, придерживая пальцами дверь. – Дело есть.

– Вот и катись со своим делом! – фыркнула старуха, потянув дверь на себя. – Сейчас за твое дело и мне попадет!

Демьян тяжело вздохнул:

– Мы летавца привели.

За дверью все смолкло, она начала медленно растворяться. В проеме показалось дряхлое морщинистое лицо Марфы с по-рыбьи выпученными глазами.

– Это вот этот вот? – ткнула она кривоватым перстом в найденного.

Найденный поднял на нее безмятежные голубые глаза и попытался улыбнуться, да так, что даже оскалился, чем очень напугал старуху.

Гаврила рассмеялся, Марфа забормотала:

– Родом-Рожаницами…

– Да не боится он их, – махнул рукой Демьян, усмехнувшись.

– Как не боится, если нечисть? – еще больше испугалась Марфа.

– Ну так, значит, не нечисть! – объяснил старухе Демьян.

– Точно не нечисть-то? – все не верила Марфа.

Демьян хотел уж проявить наглость и втолкнуть надоедливую прислужную в дом, но тут заметил над порогом подкову.

– Так давай проверим! – ответил он спокойно и повернулся к стоявшим на улице летавцу и кузнецу: – Проходите, чего встали-то! Найденный вперед.

Найденный стоял, бессмысленно перя непонимающий взгляд на конюха, но Гаврила легонько подтолкнул его в спину и указал направление. Летавец неловко поднялся по ступеням, чуть не растянувшись на третьей или четвертой, как это сделал утром Кузьма.

Когда он проходил мимо Марфы, та даже отпрянула, вжавшись в перила крыльца, а Демьян внимательно следил за подковой.

Летавец спокойно прошел в дверной проем, а подкова не упала, даже не пошевелилась.

– Видишь? – обратился конюх к прислужной. – Не нежить, человек!

Старуха снова фыркнула и, посторонив с прохода Демьяна, с гордым видом вошла в дом, будто ничего и не произошло. Демьян же тягостно подумал, что порой даже старые полуживые кобылы чем-то умнее некоторых старых полуживых людей…

Сени у барина были светлые и просторные, устройство позволяло иметь здесь пару окон, затянутых слюдой, тогда как в обычных крестьянских домах на то шел рыбий или бычий пузырь. Окна стояли на диво большие, отчего в сенях было особо яркое освещение, и худощавый летавец замер, вглядываясь в замысловатые молочные разводы на рамах. Гаврила сидел тут же, на лавочке.

Демьян заметил, что дверь в конце сеней распахнута, а оттуда доносится басистый говор барина:

– Что ты говоришь, коряга старая? Какого приперли?

В той комнате послышались лопотания Марфы и приближающиеся тяжелые шаги Трипета. Барин вышел в одной ситцевой рубахе и пояске. Потягиваясь и зевая, он шагнул вперед, не заметив летавца, тем временем занятого разглядыванием сеней…

Конюх и кузнец обернулись на крик.

Барин стоял с выпученными глазами и вжимался назад, в комнату, задом проталкивая обратно высунувшуюся было на вопль Марфу.

Летавец отшатнулся, отступая на своих длинных ногах и прикрываясь бледными ладонями.

– Барин… – позвал из своего угла Демьян.

– А? – обернулся барин и облегченно выдохнул: – А… конюх… Это ты его привел, Демьян?

– Ну я… – проговорил Демьян, еще не зная, чего ожидать от хозяина.

– Этот тот, что сегодня ночью…

– Да, в яме летавцевой нашли.

– Нечисть?

– Родом-Рожаницами, – устало повторил конюх, обращаясь к летавцу. Тот ничего не ответил и не предпринял, даже не изменившись в лице. – Вот, видите?

– Да? – Барин расслабился, но все ж таки повернулся и крикнул в комнату: – Марфа, тащи полынь!