Небыль: давно и неправда

Повага с отчуждением посмотрел на четырехпалую ладонь Кощея, но через миг опомнился и подал свою длань. Кощей принял руку и, подтянувшись вместе с нею, выбрался из ямы.

Правда, что-то больно кольнуло правую ногу, когда он поставил ее на землю.

Кощей ойкнул и наклонился, стягивая размякший от воды лапоть. В том месте, где располагалась пятка, застрял необычный камень, словно целиком вылитый из стекла и светящийся изнутри едва заметными серебряными искорками.

– Что ты? – обернулся к нему Повага, успевший уйти вперед.

– Ничего, – пробормотал Кощей, зажимая таинственный камень в ладони. – Грязь в лапоть заползла…

– Э, брат, – усмехнулся ему Повага, наконец одолев страх пережитого. – Этак тебе его менять придется… Но это не беда. Феклу упросишь – она сплетет.

А лапти, надо вам сказать, обувь недолговечная. Неделя, две – и сотрутся, плети новые. Чем нередко и занимались русичи долгими зимними вечерами.

Кощей шагал вслед за Повагой, сжимая подмышкой лопату, в левой ладони кулек с отгрызенным пальцем, а в правой найденный камень. Когда они преодолели полпути, Кощей почувствовал, как странно зашевелился в платке отгрызенный полевиком палец. Он аккуратно развернул кулек и увидел, что кожа остатка пальца и место у основания огрызка переплелись связками, обтянулись кожей и начали обрастать мясом. Рост происходил прямо на глазах, образующаяся плоть бурлила, словно диковинный отвар, словно полчище мелких существ, восстанавливающих поврежденный палец. Кощей едва успел отнять от пальца платок, прежде чем разрыв затянулся, но, кажется, несколько ниток все же осталось внутри. Удивлению не было предела. Кощей поднял ладонь вверх и посмотрел на кисть. На месте бывшего разрыва теперь был лишь едва заметный шрам, даже более походящий на простую царапину.

Чудеса.

– Чего отстал? – прикрикнул на него Повага.

Кощей плюнул и пошел следом. Они уже добрались до терема барина Трипета.

– Вернулись? Так скоро? – вопросила их присевшая отдохнуть на крылечке старуха Марфа.

– Не закопали мы… – выдохнул Повага и хотел что-то добавить, но был перебит.

– Как не закопали? – противно закудахтала Марфа. – Да ежели барин…

– Помалкивай, тетеха! – гавкнул Повага, хмуря седые брови. – Дослушивай, а потом языком чеши! Полевик на нас напал, да чуть Кощея не сцапал!

– Полевик? – выкатила глаза Марфа. – Как же вы целы остались?

– Да не совсем уж целы. Кощейке палец отломили, но тот гада проучил!

Марфа перевела вопросительный взгляд на Кощея, прижимающего платочек к ладони, и тот, растерявшись, задумчиво кивнул старухе.

– Батюшки! – прошептала она. – Так забил ты полевика?

– Забил, – прошамкал Кощей.

– А как?

– Обыкновенно лопатой его обходил и рожей в лужу макал, пока тот воды не наглотался, да не захлебнулся до смерти, – скороговоркой выговорил Повага. – Давай, мать, дуй за барином!

– Ну дает… ну летавец… – приговаривала старуха, уходя в дом. – Вот по ком княжеская дружина плачет…

– Быстрее, Марфа, скорее! – поторапливал ее разнервничавшийся Повага.

Марфа исчезла, а Повага с Кощеем остались стоять на улице, переминаясь с ноги на ногу.

– Не болит? – осведомился заинтересованно Повага, кивая на завернутый в платок якобы откушенный палец.

Кощей подумал мгновение, подыскивая ответ, и просто отрицательно покачал головой.

Как объяснять Поваге и Трипету свое неожиданное исцеление он не знал, отчего волновался, но все ж таки решил плюнуть и попросту отдать все на волю случая.

Барин оказался на крыльце. Он подошел к перилам, грузно облокотился на них и направил свой спокойный и строгий взор прямиком на представшую ему пару.

– Полевика, говорите, прихлопнули? – спросил он с подозрением и лукаво прищурился.

Повага и Кощей несколько боязливо и неуверенно, но одномоментно кивнули головами.

– А кто убил?

– Й… Я, – ответил Кощей.

Трипет перевел на него свой испепеляющий спокойствием взгляд и поинтересовался:

– Ага-а… И если я кого в поле направлю, глядеть он там будет?

– Б-будет, – отвечал Кощей уже более уверенно.

– Хорошо. Молодец, – хмыкнул барин и присмотрелся к грязновато-кровавому платочку. – А что с пальцем? Говорят…

– Откусил полевик! – перебил его Повага.

Барин безразлично посмотрел на старосту и кивнул.

– Ну-у… – промямлил Кощей, отнимая платок от руки и выставляя вперед кисть. – В-вот…

Трипет присмотрелся к руке Кощея, прищурился и что-то прошептал себе под нос.

– Ба! – воскликнул он и повернулся к Поваге: – Так что же ты врешь? Все пальцы целы!

Повага впал в ступор:

– Ка-ак целые?

– Обыкновенно целые. Ты считать умеешь до пяти?

– Кажется, да…

– Кощей!

Кощей дрогнул и растерянно взглянул на Трипета.

– Кощеюшка, протяни Поваге свою длань.

Кощей протянул. Повага быстро пробежал взглядом по его руке и прошептал:

– Не может быть, нет… Пальца одного не было… нет!

– Ну как нет? – хохотнул злорадно Трипет. – Давай вместе посчитаем? Вот, смотри: един, двойня, троица, четверть, пятерня. Пятерня!

– Ну не может такого быть! – воскликнул Повага, заикаясь и чуть ли не жалуясь. – Ну я же сам видал, как полевик ему палец погрыз! Ну, Кощей, скажи, как было! Этот же, – он впился в безымянный палец Кощея на левой руке, – этот палец!

Кощей одновременно почувствовал на себе и испуганный взгляд Поваги, и тяжелый взор барина, и желание исчезнуть куда подальше.

– Как было, так и есть! – кратко ответил он, вырывая руку из хватки деревенского старосты.

Пожалуй, Повага еще никогда и ни на кого не смотрел одновременно столь жалостливыми и обиженными глазами.

– Припекает сегодня, – как бы невзначай заметила Марфа, стоявшая все время разговора в дверном проеме позади барина.

Трипет мигом смекнул, на что намекает старая служанка, и ирония с ленной злостью в его глазах неожиданно сменились жалостью, что с барином бывало исключительно редко.

– Иди-ка, Повагушка, отдохни дома. Поспи, отлежись, завтра закопаете.

Повага был неглуп и сразу уловил скрытый посыл.

– Да вы чего, э, чего?! – возмутился он. – Чего?!

– Ты баран тупой. А ну, отправляйся домой, живо! – прикрикнул на него Трипет, не умеющий долго держать благодушный настрой. – На улице сегодня увижу запру навсегда в конюшне! Будет тебя Демьян одним сеном до твоей недалекой смерти почивать. Понял?

– Понял, – проскрипел Повага и, не спуская злобного взгляда с Кощея, поплелся по кривой деревенской улочке, направляясь к своему дому.

Крики крестьяне Трипета оспаривать боялись, но здесь они были не исключением, а как раз-таки образцовой частью необъятного целого подневольных людей того времени.

Кощей, отпущенный на отдых барином Трипетом, не спеша направился домой. Дойдя до избы, он на мгновение задержался. Над самым порогом висела ржавая подковка, сворованная Кузьмой при перековке какого-то сивого мерина и водруженная над входом в жилище по древнему обычаю, который по тем временам был не столь уж и древним.

Кощей вспомнил свои вчерашние хождения по мукам, веники полыни, железо и поминания добрых божеств, и решил также испытать камень на предмет его чистоты. Он еще раз глянул на находку, сверкающую таинственным серебром, и протянул руку с зажатым в ней камнем в дверной проем. Подкова, висящая над входом, вдруг затряслась, забилась, стуча своими краями по деревянной стене, и, сорвавшись, наделась на руку Кощея, словно обруч.

– Кто там? – послышался голос Феклы из избы, и Кощей вздрогнул от неожиданности.

– Я, – ответил Кощей севшим голосом и, занеся камень в дом, аккуратно повесил подковку обратно.

Дома его ждала Фекла, уже вовсю возящаяся с хозяйственными делами. После беспокойной ночи она все равно держалась весело и бодро, хотя некая усталость в ее движениях чувствовалась.

– Тебе помочь чем? – поинтересовался Кощей с порога, затворяя за собой дверь.

– Да нет, Кощеюшка, не утруждайся, – отвечала на то Фекла, в то же время доставая ухватом из печи горшок. – Садись-ка кашицы отведай. А то, поди, и ржаного колоска с утра во рту не держал!

– И то верно, – согласно кивнул Кощей, подтягивая лавку поближе к столу.

Фекла быстро бегала от печи к столу, туда и обратно, и с каждым ее передвижением на скатерти появлялось что-то новое: деревянные миски, деревянные ложки, крынка с молоком.

– Вот, испей молочка, Коша, – особо отметила крынку Фекла. – Я только сейчас Пятнуху подоила! Свежее, прямиком из-под вымени.

– Благодарю, Феклушка, благодарю… – проговорил Кощей, накладывая из горшка каши и начиная потихоньку трапезничать.

Фекла закончила и села за стол супротив него.

– Ну, чего барин-то призывал? – спросила она, пододвигая Кощею крынку.

– Яму в поле вместе с Повагой заровнять, что после вчерашнего осталась, – отвечал Кощей, принимая крынку и прислоняя ее к губам.

– И как, успешно?

– Не очень. – Кощей выпил треть крынки и поставил ее обратно на стол. – Мы с полевиком столкнулись.

Фекла на миг замерла, уставившись в одну точку, а затем перевела на собеседника испуганный взгляд выпученных глаз:

– Погоди… Как с полевиком? Точно?

– Точно.

– Это нечисть который?

– Я в них без разбора, – пожал плечами Кощей и, взяв ложку, принялся за кашу.

– Погоди ты лопать! – не унималась Фекла, отодвигая от него миску. – Что дальше-то было?

Кощей, с полным ртом пшенной каши, с недоумением и даже немного – обидой, посмотрел на Феклу и развел бледными руками.

– Не ведаю я, – ответил он, возвращая миску на место. – Я его погубил, а как там дальше – не знаю.

– А как погубил?

– Задушил. Потом утопил.

– Во дела… – охнула Фекла, отваливаясь на лавку и вновь придвигаясь. – Брешешь!

– Не брешу, – без смущения ответствовал Кощей, говоря и попутно уплетая кашу за обе щеки. – Он в поле… енто… лежит… Хочешь – сходи погляди.

Что уж тут добавить? Феклу более удивляло даже не само событие, казавшееся столь невероятным – человек, вчера едва-едва говорящий и передвигающийся со стремительностью улитки, и вдруг прибил опасную и изворотливую нечисть, с коей и не всякий опытный охотник разделался бы, – а скорее реакция Кощея на это событие. Его победа над полевиком смотрелась куда реалистичнее, чем безразличие к этому происшествию.

Но тут на улице послышались приближающиеся громкие возгласы, крики и шум десятка, никак не меньше, людей.

– Что там такое? – заинтересованно повернулась в сторону двери Фекла, и как бы ей в ответ кто-то выкрикнул:

– Полевика несут!

Она тут же сорвалась со скамьи и выбежала на улицу, а следом за ней, неохотно оставляя недоеденную кашу на столе, последовал Кощей.

Он встал в дверном проеме, и взору его представилась любопытная картина. Полевика несли как поверженного на охоте зверя – он мешком висел на длинном шесте, привязанный к нему за руки, за ноги, и раскачивался из стороны в сторону, аки тряпка. С туши нечисти стекала вода и блестела росяными каплями на серых, тощих боках. Безжизненная голова с закаченными зенками, болтавшаяся на поврежденной шее, застыла в мертвенном расслаблении, а из чуть приоткрытой пасти, полной желтых гниловатых зубов, свесился набок короткий пепельного цвета язык.

Шест с нечистым несли двое крепких парней, водрузив его на плечи, нисколько не боясь мертвого чудища, а даже насмешливо оглядывающихся по сторонам, кажется, гордые своей обязанностью тащить его труп. Вслед за ними, да и вокруг них, толпились скопом дети, мужики, бабы и старики, побросавшие все дела и повылезшие из своих домов поглазеть на невиданное ранее страшное чудо. Особенно много было ребятишек, которые – кто с дерзостью, кто с опаской, кружили у полевика, все ж таки не осмеливаясь подходить ближе чем на две вытянутые руки. Кто-то из них даже пытался бросать камни в мертвую нечисть, но был быстро окликнут и остановлен взрослыми.