Семеро Ждут

- Знаю, что не за этим. Знаю, что ты не по пиву соскучился. Ты, стало быть, пришёл по делу. Ну? Говори. Я слушаю. Только сначала выпей. И закуси. Хлеб, между прочим, сегодня не такой кривой, как вчера. Бери вон тот край. Тот, что подрямее.

Тобб взял хлеб, откусил, пожевал, запил элем. Бэрон следил, чтобы жевал ровно, не крошил, не бросал крошки мимо тарелки. Тобб крошил. Тобб бросал. Бэрон терпел, после Карренхолла привык терпеть многое, и чужие крошки в том числе.

- Работа есть, - сказал Тобб наконец. - Для тебя. Сопроводить одного человека на север, к границе Венмарка и немного дальше. Зовут Кэл Морвен. Бывший солдат.

Имя легло на стол, как мокрая тряпка, и Бэрон не шевельнулся. Кэл Морвен. Он не знал этого человека, но знал название, и название было одно - Карренхолл, и Карренхолл знали все, кто воевал на востоке двадцать лет назад: деревня в горах Венмарка, вырезанная Палаточным полком за ересь, и полк потом распустили, якобы за мародёрство, но Бэрон знал, что за другое. За то, что солдаты слишком много видели, или слишком мало забыли, или и то и другое сразу, и за то, что в этом деле было что забывать. Кэл Морвен. Один из тех, кто резал.

Бэрон не знал его лично. Зато знал таких, как он, по десяткам других имён, и все эти имена пахли одинаково, и все эти люди одинаково спали с открытыми глазами, и всех их одинаково тошнило по утрам, и все они одинаково молчали, когда заходила речь о том, о чём заходила речь. И вот теперь ему, Бэрону Мохру, предстоит ехать с этим человеком в горы, в то самое место, где тот резал, и не просто ехать, а охранять его, и кормить его, и спать с ним у одного костра. Эта спина, которая в Карренхолле назад заносила меч над шестилетними, теперь будет считаться своей, и Бэрон будет за неё отвечать.

От этой мысли Бэрона слегка замутило. Он машинально подвинул кружку на полдюйма влево, потом на полдюйма вправо, потом обратно, в исходную. Тошнило его не от эля и не от хлеба, а от того, что работа есть работа, и от работы не отказываются, особенно когда молчать о Котах и о кольце Сэндэра с каждым месяцем становится дороже, а денег на это молчание нужно всё больше.

- Карренхолл, - сказал Бэрон вслух, и голос его стал ровным, без обычной балагурной интонации.

Тобб не ответил. Но и не отверг, что было, по сути, ответом.

- Ты хочешь, чтобы я довёл этого старика до места, где он резал детей. Это так?

- Это так. Только не обратно, а к подземельям под деревней. Там, по слухам, что-то есть. Что именно - я не знаю. И знать не хочу.

- Сколько платят?

- Сто талеров.

Бэрон не пошевельнулся. Сто талеров - это много. Сто талеров - это новая кольчуга, новый меч, новый плащ, и ещё останется на то, чтобы жить вот так каждый вечер до конца года. Или - на то, чтобы уехать. На юг, в Песчаные Края, где его никто не знает, где нет Котов, нет Бринна Высокого, нет тех, кто хочет его прирезать. Сто талеров - это свобода. Или её жалкое подобие, что в его положении одно и то же.

- Сто, - повторил Бэрон и, не торопясь, добавил: - Мало.

- Мало? Сто золотом - мало?

- Мало, Тобб. Сто - это за сопровождение из точки А в точку Б, по тракту, под охраной, без приключений. А у тебя - Венмарк. А у тебя - зимой. А у тебя - чуть дальше. Это двести. Минимум.

- Двести? Ты совсем поехал? Двести за сопровождение одного старика?

- Один старик, который, по слухам, вырезал деревню, в горах, зимой, чуть дальше Карренхолла. Двести, я тебе скажу, дёшево. За двести я бы тебя самого послал. А за сто - не пойду. Ищи дурака.

- Бэрон, - сказал Тобб. - Не хорошо так. Мы же друзья. Друзья не торгуются.

- Друзья торгуются в первую очередь. Друзья - это те, кто знает цену друг друга. Незнакомцы не торгуются, те платят, что скажут, и уходят. А друзья торгуются, потому что друзья - это надолго. И если я сейчас возьму мало, ты запомнишь, и в следующий раз дашь ещё меньше. А я не хочу, чтобы ты запомнил. Я хочу, чтобы ты знал: Бэрон Мохр - двести. Не сто. Не сто пятьдесят. Двести.

Тобб вздохнул, отпил эля, посмотрел на Бэрона, посмотрел на дверь, посмотрел снова на Бэрона.

- Сто пятьдесят.

- Сто восемьдесят.

- Сто шестьдесят. И это последнее.

- Сто семьдесят. И лошадь. Своя. Не из ваших кляч, которых ты обычно выдаёшь за боевых. Нормальная. С подковой. С седлом. С тёплой попоной. Я не собираюсь мёрзнуть на твоей кляче.

- Лошадь - хорошо. Сто шестьдесят и лошадь.

- Сто семьдесят и лошадь.

- Бэрон!

- Сто семьдесят. И лошадь. Или я сижу тут и пью козлиную мочу до конца дней. Мне, между прочим, нравится. Я привык. Я тут тридцать лет пью. Могу и сорок, и пятьдесят. Хозяйка уже знает, что я люблю. Хозяйка, если что, меня привечает. Хозяйка меня терпит. Так что я не тороплюсь. А ты торопишься. Я вижу. Ты торопишься. А я нет. Сто семьдесят и лошадь.

Тобб посмотрел на него долго, потом махнул рукой. Единственной. Но махнул.

- Ладно. Сто семьдесят. И лошадь. И аванс. Сорок талеров. Сегодня. Золотом.

- Сорок - это аванс? Сорок - это, я так понимаю, не аванс, а задаток. Аванс - это половина. Восемьдесят пять.

- Бэрон!

- Хорошо, хорошо. Сорок. Задаток. Но я тебя предупреждаю - если я доеду и выяснится, что на том конце меня ждут нехорошие люди, я разворачиваюсь и еду обратно. С задатком. И лошадью. И, возможно, с твоей головой в сумке. Это не угроза. Это условие.

- Договорились, - сказал Тобб и достал из-за пазухи маленький кожаный кошель. Тяжёленький. Положил на стол. Бэрон взял, взвесил на ладони. Ровно. Открыл, считать не стал - потом. Закрыл. Положил параллельно краю стола. Подвинул на полдюйма. Аккуратно.

- Кто заказчик? - спросил Бэрон.

- Церковь, - сказал Тобб.

- Церковь, - повторил Бэрон без интонации, не выругался, хотя хотелось. - Какого хрена церкви от меня надо.

- Не от тебя. От того, кого ты будешь сопровождать. Тебя нанимают как меч. Точка. Меч не задаёт вопросов. Меч режет.

- Я не меч, Тобб. Я Бэрон Мохр. И я, между прочим, задаю вопросы. Особенно когда мне платят сто семьдесят талеров за то, чтобы я кого-то куда-то сопроводил. Что церкви надо в подземельях под Карренхоллом?

- Не знаю. Честно. Знаю только, что старик живёт где-то в горах Венмарка, что церковь его нашла, и что теперь они хотят его использовать. Зачем - мне не сказали. Мне сказали: найди Бэрона Мохра. Дай ему сорок талеров. Скажи про сто семьдесят потом. Всё. - Он развёл одной рукой. - Я посредник, Бэрон. Посредники не знают того, что знают заказчики.

- Посредники обычно знают чуть больше, чем говорят.

- Это правда, - Тобб усмехнулся. - Я знаю, что у старика нет одной руки. Что он, по слухам, вырезал целую деревню тогда. Что церковь считает его единственным живым человеком, который знает тропу к одному очень специфическому месту. Этого достаточно?

- Достаточно, - сказал Бэрон, и в голове у него сложилось окончательно: бывший солдат, без руки, деревня, Кэл Морвен, Карренхолл, подземелья, церковь. Сложилось. Не полностью, но достаточно, чтобы понять: дерьмом пахнет всё сильнее с каждой минутой, и хорошо ещё, что платят сто семьдесят, потому что за сто он бы, пожалуй, не пошёл, а за сто семьдесят - пойдёт, потому что у него нет выбора, и выбора не было уже давно, и он перестал делать вид, что есть.

Они посидели ещё. Тобб заказал ещё эля, того же самого, что и Бэрон. Бэрон попробовал, поморщился. Тобб выпил. Бэрон подумал: вот мужик. Сорок лет пьёт любое дерьмо. Этому-то и надо учиться в нашем деле. Не мечу учиться. Не тактике. А вот этому - пить любое дерьмо и не морщиться. В этом и есть секрет.

- Тобб, - сказал Бэрон после паузы. - Ещё одно.

- Ну.

- Три талера в день. Поверх ста семидесяти. На еду, на ночлег, на корм лошади. Три талера. Не два. Не полтора. Три.

- Два.

- Два пятьдесят.

- Два.

- Два двадцать пять.

- Два, Бэрон. Два талера в день. И это окончательно. Если хочешь три, иди сам с собой торгуйся.

- Ладно. Два. Но если на дороге будет плохо. Если будет снег. Если будет бой. Если будет что-то ещё - три. Автоматом. Без торга.

- Ладно. Если будет плохо - три.

- И ещё.

- Что ещё?

- Если я сдохну, - сказал Бэрон, и голос его вдруг стал ровным, без обычной балагурной интонации, без торговли, без шуточек про козлиную мочу, - если я сдохну, ты относишь мой меч.

- Куда?

- У меня есть дочь, - сказал Бэрон.

Тобб посмотрел на него долго.

- У тебя есть дочь?

- Есть. Не спрашивай. Просто меч дочери. Если со мной что-то случится. Если не вернусь. Если сдохну где-нибудь в горах. Ты относишь меч. По адресу. Я тебе адрес дам. Перед выездом. Не сейчас. Перед. Это условие.

- Бэрон...

- Не спрашивай, Тобб. Не спрашивай. Просто меч дочери. Это всё, что я прошу. Остальное - твоё. Задаток, лошадь, всё. Меч - дочери.

Тобб помолчал. Потом медленно кивнул.

- Хорошо, Бэрон. Меч дочери. Я отвезу.

- Спасибо, - сказал Бэрон и снова обычным тоном: - Хозяйка! Эй, хозяйка! Неси ещё! И скажи повару, если это можно назвать поваром, что рыба должна быть солёная, а не пересушенная, как старый сапог. И где мой второй хлеб? Я просил второй хлеб. Ровный. Я тебе объяснял - ровный. Принеси. Тебе говорили - ровный. Что ты мне несёшь?

Тобб усмехнулся, покачал головой, допил эль, поставил кружку. Не ровно - Бэрон поморщился, подвинул. Прямо. Тобб не заметил. Или сделал вид, что не заметил.

- Когда выступаем? - спросил Бэрон.

- Через два дня. Старик будет в Сальтмарке. Я тебя найду.

- Хорошо. Через два дня. А сейчас - сиди. Пей. Закусывай. Я угощаю. Сорок талеров - это, знаешь ли, можно и угостить старого друга.

- Бэрон, ты же понял, что аванс - это аванс. Его тратить нельзя.

- Аванс - это аванс. А угощение другу - это угощение другу. Это разные категории. Я пью за свой счёт. Ты пьёшь за свой. Хозяйка! Две кружки! И рыбу! И хлеб! Ровный!

Тобб посидел ещё, поговорили о старых делах, о войне, о мёртвых друзьях, о северных холодах, о том, кто кого видел последний раз и где. Бэрон слушал вполуха. Голова была занята. Голова прокручивала маршрут, расписание, запасы, маршрут обратно. Семь пунктов. Семь - хорошее число. Семь - симметричное. Он выложил их в уме, как камешки на доске. Один - выход. Два - маршрут. Три - провизия. Четыре - оружие. Пять - запасной маршрут. Шесть - тайник. Семь - назад. Хорошо. Можно работать.

Потом Тобб ушёл. Поднялся, хлопнул Бэрона по плечо - единственной рукой, но так, что Бэрон качнулся на стуле. Бэрон побледнел. Не от удара - от того, что его качнули. Симметрия нарушилась. Но он не показал. Подождал, пока Тобб дойдёт до двери. Потом медленно, аккуратно выпрямился. Посчитал про себя. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Плечо выровнялось. Стул выровнялся. Меч выровнялся. Мир снова выносим.

Бэрон остался один. С водой, с кошелем, с мечом, с прошлым. Хозяйская дочка принесла ещё воды, посмотрела на него долгим взглядом, в котором читалось что-то среднее между жалостью и расчётом. Бэрон отвернулся. Не его вечер. Не её проблема.

Он сидел и думал. Думал методично, раскладывал, как камешки. О Серых Котах. О Бринне Высоком, который доверял ему. О тех парнях, которых он продал три года назад в болотах Хаарлена за двести талеров и обещание амнистии. Амнистии не дали, с какой стати. А двести талеров он не пропил. Он не пил. Он их потратил. На еду, на кольчугу, на меч, на место для сна. Без остатка. И парни, те, кто остался жив, разбежались. А потом их начали находить мёртвыми. По одному. По два. В канавах, в реках, в собственных постелях. Кто-то методично, спокойно, без суеты их вычищал. И Бэрон знал, кто. Он просто не знал, почему. Не тогда. Теперь, может, и знал. Теперь начинал догадываться.

Коты знали слишком много. Не про ересь, не про церкви, не про архиепископов. Коты знали про канцлера. Про кольцо с семью лучами, которое носил Сэндэр вэн Доль на среднем пальце левой руки. Бэрон видел это кольцо один раз, на приёме у одного мелкого графа. Сэндэр тогда был ещё просто канцлером, без всяких особых амбиций. Или с амбициями, но скрытыми. И он жестикулировал, и кольцо блеснуло, и Бэрон, который вырос на улицах Сальтмарка и знал все знаки всех банд, мгновенно узнал этот символ. Семь лучей. Семеро. Ересь, за которую жгли на кострах.

Он тогда не придал значения. Канцлер - большой человек, ему виднее. Может, перстень фамильный. Может, просто красивый. Бэрон забыл. А потом начали умирать Коты. И вспомнить пришлось.

За окном моросил мелкий осенний дождь. Сальтмарк засыпал. Где-то далеко, на севере, его ждал старик, который знает горы Венмарка и резал в них детей. И церковь, которая очень этого старика боится. И сто семьдесят талеров золотом. И, может быть, тихая старость у моря, в домике, ровно посередине между двумя другими. А может, и нет. Может, просто яма в горах и вороны на ней. Кто ж знает. Работа есть работа.

Бэрон Мохр встал. Аккуратно. Без рывков. Проверил: меч на поясе, кошель в кармане, стул задвинут ровно, точно по столу. Пошёл к двери - три шага, три секунды на паузу, толкнул дверь, вышел.

Таверна осталась позади. Дождь лил в лицо. Бэрон не поднял капюшон. Он шёл ровно, по краю мостовой. Мир был несимметричен, но потерпимо. Бэрон умел терпеть. Это было единственное, что он умел хорошо.

А ещё он умел другое. Достал из кармана маленький клочок бумаги и карандаш. Записал адрес. Тщательно. Мелко. Дочь. Улица Угольная, дом четырнадцать, второй этаж, окно на восток. Спрятал бумажку в тайный карман, тот, что внутри пояса. Похлопал. На месте. Если что - Тобб найдёт. Тобб - мужик. Тобб довезёт. Хотя бы меч.

Глава 6. Пешка на белом поле.

— Карвер Дорн —

Лорд-советник Карвер Дорн, двадцати восьми лет от роду, сидел в приёмной канцлера Сэндэра вэн Доля и ждал. Ждал двадцать минут. Это было нормально. Возмущаться было бы глупо: возмущение ничего не меняет и лишь выдаёт слабость тому, кто заставил тебя ждать. А Сэндэр и без того знал, где у Карвера слабость, и держал его именно потому, что она есть.

Приёмная была отделана с той сдержанной роскошью, которая выдаёт старые деньги: тёмное дерево, тонкая резьба, дорогой неяркий ковёр. Над камином висел портрет какого-то предка Сэндэра. Предок смотрел на Карвера сверху вниз — как смотрели все предки Сэндэра, какое бы выражение у них ни было при жизни. Карвер смотрел в ответ и думал, что под слоем краски на холсте - кости, и что-то же будет и с этим предком, и с канцлером в соседней комнате. Единственная разница между покойником на холсте и покойником за дверью в том, что один уже закончил гнить, а другой ещё гниёт, и от него ещё пахнет.

Карвер сидел ровно. Спина прямая, колени вместе, ладони на бёдрах. Утром в Грандмарке убили архиепископа Эльдреда. К вечеру Карвер был вызван к Сэндэру. Между этими двумя событиями - ничего: ни официальных сообщений, ни слухов при дворе, ни бумаг. Сэндэр прислал слугу, тихо, без лишних слов, и Карвер приехал. Это было правильно. С тех пор, как Карверу исполнилось двадцать и он потерял первого покровителя - графа Маршалла, который сделал ошибку не того человека обидеть и был найден утром в собственной постели с выражением крайнего удивления на лице, Карвер усвоил правило: канцлер всегда прав, а если не прав, смотри пункт первый.

Дверь открылась. Секретарь канцлера, тощий молодой человек с лицом дохлой рыбы, кивнул.

— Лорд Дорн? Его сиятельство ждёт.

Карвер встал без рывка, оправил камзол - серо-стальной, без кружев, без вышивки - и вошёл.

Кабинет канцлера был скромнее приёмной: большой стол, заваленный бумагами, камин, два кресла. Сэндэр стоял у окна спиной к двери и смотрел на вечерний Грандмарк. Худой. Слишком худой. Тонкое лицо и постоянная полуулыбка, которая никогда не доходила до глаз. Ему было пятьдесят два. Выглядел он на шестьдесят. Кожа на висках натянута. На скулах — желтоватый оттенок, какой бывает у людей с больной печенью: тот самый оттенок, который лекари называют «печёночной маской», а попросту — желтухой, и который означает, что печень перестала фильтровать и кожа пожелтела, и это уже не лечится ни отварами, ни молитвами, ни золотом. Шея тоньше, чем зимой. Воротник камзола сидит свободно, как на чужом.

- Карвер, - сказал Сэндэр, не оборачиваясь. - Спасибо, что приехал.

- Ваша светлость. - Короткий поклон.

- Садись.

Сэндэр помолчал у окна, потом повернулся и сел напротив. Полуулыбка на месте. Но Карвер теперь видел под ней стиснутые зубы. Желваки проступали под кожей. Это не улыбка. Это оскал сквозь боль. Карвер видел такое у своей матери перед тем, как она умерла. У отца, когда печень уже не справлялась. Сэндэр болен. Сэндэр умирает.

И вот тут, мимо всякого уважения к сану и к сединам, в голове у Карвера пронеслась мысль, которую он оставил при себе, но которая стоила того, чтобы её подумать.

Значит, вот так. Все эти трактаты, и посольства, и войны, и интриги, и ереси, и соборы, и костры, и решение судеб королевств, и судьбы тысяч людей, которые завтра пойдут умирать или не пойдут, — всё это висит на куске гниющей плоти размером с кулак, который сидит сейчас напротив и делает вид, что ничего не случилось. Вся политика Грандмарка. На поджелудочной железе. На протоке, который, надо полагать, уже перекрыт опухолью и боль от этого — тупая, без передышки, от которой стискивают зубы и побелевшими костяшками впиваются в подлокотник.

Карвер год назад знал, что у Сэндэра опухоль. Сэндэр не говорил. Карвер не спрашивал. Это было между ними - молчаливое знание, единственный вид честности, на который оба были способны. Карвер видел такое трижды. Все трое умерли. Один - через шесть месяцев. Второй - через четыре. Третий - через три, и тот орал в конце так, что соседи по палате просили переселить. Сэндэр, надо полагать, тоже орал бы, если бы мог себе позволить. Но канцлеры не орут. Канцлеры стискивают зубы и улыбаются. И умирают с улыбкой.

- Ты слышал новости, - сказал Сэндэр.

- Ваша светлость, я слышал только то, что вы сочли нужным мне сообщить. Что, в свою очередь, означает, что я слышал всё, что мне положено слышать, и ничего из того, что мне положено не слышать.

Сэндэр усмехнулся. Усмешка чуть расширилась - и тут же схлопнулась. Он замер. Глаза, серые, обычно непроницаемые, стали стеклянными. Пальцы правой руки, лежавшей на подлокотнике, побелели. Костяшки. Сжатие. Сэндэр медленно выдохнул через нос. Взгляд вернулся. Будто и не было.

Карвер не отреагировал. Внешне. Внутренне сделал пометку: приступ боли, локализация - предположительно правое подреберье, печень или поджелудочная. Карвер не комментировал. Комментарии - лишнее движение. Отмечать - его работа.

И снова мимо всякой почтительности: в этот самый момент, когда канцлер стискивает зубы и держится за бок, где-то в границах Ардении стоит какой-нибудь полк, и какой-нибудь полковник ждёт приказа, и приказ этот зависит от того, выдержит ли ещё неделю проток, закупоренный опухолью. И не лопнет ли в ближайшую ночь желчный пузырь. И если лопнет — то всё, потому что перитонит не разбирает санов, и канцлер умирает от перитонита точно так же, как умирает от него последний оборванец в канаве, в этом есть своя демократичность, которой Сэндэр очень не хотел бы.

- Архиепископ Эльдред мёртв, - сказал Сэндэр так же ровно. - Этой ночью. Убит в собственной исповедальне.

- Кем, - сказал Карвер. Не вопрос - уточнение.

- Этого пока никто не знает. Вырван язык. На груди - клеймо Семерых.

- Понял.

Сэндэр помолчал.

- Карвер, я хочу, чтобы ты помог инквизиции в расследовании.

Карвер чуть приподнял бровь - единственное, что изменилось в его лице. Помочь инквизиции. Скверный приказ. Инквизиция не терпит чужаков, не делится информацией, не любит советников канцлера и не любит всех прочих, кто суётся с советами в дела, которые они считают исключительно своими. Сэндэр это знал. И тем не менее посылал. Значит, было зачем.

- Инквизиция не примет меня с распростёртыми объятиями, - сказал Карвер. - Это, я думаю, вы и сами понимаете. Инквизиция вообще никого не принимает с распростёртыми объятиями, а советника канцлера - в особенности. Стало быть, если вы меня туда посылаете, у вас есть на то основания, которые перевешивают неудобство того, что меня там будут ненавидеть.

- Разумеется, не примут. Поэтому ты поедешь как советник канцлера. С официальным письмом. С рекомендацией.

- Должны. Но могут не принять.

- Могут. Но тогда они будет иметь дело со мной. А иметь дело со мной, как ты знаешь, нелегко.

- Знаю, - согласился Карвер. - К сожалению, слишком хорошо.

- Цель, Карвер, проста. Инквизиция должна найти убийцу. Ты должен помочь. И, в процессе, ты должен сообщать мне - лично, каждый вечер, что именно инквизиция нашла. И что именно она ещё не нашла, но, по твоему мнению, найдёт.

- Шпионаж, - сказал Карвер без эмоций, просто название. Сэндэр хочет знать всё, что знает инквизиция, и хочет знать это раньше, чем инквизиция успеет этим воспользоваться, и для этого ему нужен человек, который умеет быть незаменимым. Карвер умел быть незаменимым. В этом и состояла вся их долгая и плодотворная профессиональная связь.

- Называй как хочешь. Каждый вечер. Лично. Это всё.

- Я понял. Я сделаю. Когда.

- Бумаги будут у тебя завтра утром. Выезжай в собор в полдень.

- Хорошо.

Тут Сэндэр наклонился чуть вперёд, и Карвер уловил запах. Слабый, кисловатый, как от тела, которое внутри уже начало разлагаться, хотя снаружи ещё держится. Что-то из самого Сэндэра. Запах распадающегося тела. Карвер знал этот запах - и по моргу, куда его однажды водил лекарь-анатом, и по дому, где умирал отец, и по палате, где умирала мать. Запах аммиака. Лекарь-анатом в своё время объяснял: умирающая печень - умирающий фильтр, и когда фильтр отказывает, в кровь выходит всё то, что в норме должно было выйти через мочу и через пот, но выходит через дыхание и через кожу, и от человека начинает пахнуть так, словно он уже неделю лежит мёртвым, хотя он ещё сидит напротив тебя и улыбается полуулыбкой.

Карвер не поморщился. Карвер ждал.

- И ещё одно, Карвер. Если инквизиция найдёт что-то конкретное. Что-то, что касается церкви или прошлого архиепископа. Что может поставить под угрозу репутацию Пламенного Ока. Дай мне знать немедленно. До официального доклада. До любых разговоров с братьями-дознавателями. До всего.

- Я понял.

- У тебя есть вопросы.

- Один. Почему я.

Сэндэр усмехнулся. Усмешка на этот раз дошла до глаз - холодная, чёрная, как вода в глубоком колодце. И снова: замер, челюсть стиснута, костяшки побелели. Правая рука медленно поднялась к животу, коснулась подрёберья, медленно опустилась. Сэндэр этого не заметил. Или сделал вид.

- Потому что, - сказал Сэндэр, - ты единственный, у кого нет ни принципов, ни прошлого, ни репутации, которую он боится потерять. Ты функция.

Карвер не ответил. «Функция», Сэндэру нравилось так его называть. Карвер не возражал: возражать против чужого самообмана - лишнее движение.

- И ещё. У тебя нет друзей. Ни одного. Я проверял.

- Это правда, - согласился Карвер. - У меня нет друзей. Друзья - это обязательства, обязательства - это слабости, а слабости убивают при дворе быстрее, чем нож. Я предпочитаю умирать медленно и от чужого ножа, а не быстро и от своего.

- Хорошо. Иди. И помни - каждый вечер. Лично.

Карвер встал. Поклонился. Коротко. Сэндэр протянул руку для пожатия. Карвер пожал. Правой. Левой тоже. Сэндэрова рука - холодная, как лёд. Плохое кровообращение. И, что хуже, на среднем пальце левой, под тяжёлым золотым перстнем с тёмным камнем и тонкой гравировкой, кожа была неестественно гладкой и имела цвет, который Карвер, по медицинской части насмотревшийся, узнал сразу: зелёный. Как у мёртвеца на четвёртый день в сыром погребе. Перстень сидел на этом пальце, как пробка на бутылке с бродящим вином, и палец под ним, надо полагать, давно уже не подавал сигналов наверх, потому что нервные окончания умирают первыми.

В коридоре остановился. Не прислонился к стене - просто остановился. Ровный. Прямой. Дыхание ровное. Сердце ровное. Обе руки спокойные. Карвер не дрожал. Карвер никогда не дрожал. Это и было его вторым главным умением, после умения ждать: не дрожать, когда все вокруг дрожат. Он научился прятать страх так глубоко, что сам его не находил. Страх у него был, просто он лежал на дне, как камень, и Карвер на него опирался.

Семь лучей. На руке Сэндэра. Карвер видел год назад. Тяжёлое, золотое, с тёмным камнем. Вокруг камня - тонкая гравировка. Семь лучей. Точно такое же клеймо, какое, по словам Сэндэра, нашли на груди убитого архиепископа. Знак Семерых. Это знание было единственным настоящим козырем Карвера, и козырь этот стоил того, чтобы беречь его до момента, когда его можно будет разыграть. Момент этот ещё не пришёл. И, может, не придёт никогда. Но Карвер терпелив.