Знак Огня
И нужно было нажать отдельную, далеко стоящую внизу кнопку, и поднималась тогда вверх форсунка, открывая печной вход, и заезжал тогда стол загрузочным жёлобом прямо в печь, и включался мощный электромотор, создающий сильную вибрацию, и валились эти пакеты прямо туда, в огонь, один за другим.
Но иногда застревали они, цепляясь друг за друга, если были плохо пропрессованы, если торчали из них всякие крючья, и нужно было отпустить кнопку, и тогда отъезжал стол назад, и закрывалась форсунка, и можно было подняться туда по лестнице, наверх, и разбить затор специальным дрыном.
А можно было и заклинить кнопку, чтобы не бегать туда-сюда, высоковато же, да и лестница неудобная, и уже оттуда этим дрыном помогать загрузке, можно было, сам один раз так делал, можно, но не собственной же ногой!
И тут я понял что Васька, оставшись один, решил загрузить остатки, но у него не получилось, и что тогда он чем-то заклинил кнопку, и поднялся наверх, и пихнул сцепившиеся пакеты сапогом, и вот один выскользнул, а второй рухнул вниз, и схватил Ваську за штанину, и потащил его за собой, вниз по жёлобу, это я понял сразу же, вот только не понял я, почему Васька всё ещё орёт, а не жарится в печке.
Оглянувшись на звонкий, заливистый мат, слава богу, это уже мчался на выручку Василич, крановщик, и мчался он как молодой, долго потом кашлять будет, поэтому я не стал бежать к кнопке, не успею, это же нужно оббегать всего этого слона по кругу, а в четыре прыжка, по-обезьяньи, заскочил по укосинам наверх, уцепился за край и, подтянувшись, без раздумий перевалил своё тело туда, вниз, к Ваське.
Там, внизу, меня сразу же вибрацией потащило прямо в жёлоб, но зато сразу стало понятно, почему Васька ещё жив, это были последние два пакета, был бы тут ещё хоть один, не было бы уже Васьки, а был бы он уже там, в печке, и плавал бы он в жидкой, расплавленной до состояния воды, прозрачно-огненной соли, уходя на небо дымом.
Но Васька держался за край стола, за полосу металла, из-под пальцев его текла кровь, потому что был он без рукавиц, но зато в каске, хоть тут не подвёл, и сапоги его уже были в печке, и горели они, а мне нужно было быстро сорвать с него штаны, иначе не вытащить.
Я зацепился за него сзади, молясь всем богам, чтобы продержался он ещё хоть несколько секунд, сумел подсунуть руки между ним и металлом жёлоба, в район Васькиного пояса, сумел нащупать пряжку и расстегнуть солдатский ремень, да разорвать ему на штанах ширинку.
И тут Васькины брюки как живые, совершенно по-рыбьи, скользким налимом шмыгнули в печь, а Васька сразу же подогнул ноги прямо к горлу, и я, не сумев удержаться, рухнул поближе к входному отверстию и принялся раскорячиваться, жить-то хотелось.
Странно, отрешённо подумал я, стоя в загрузочном жёлобе на коленях, перебирая упёртыми в крутящуюся бочку руками, да чувствуя, как в задницу мне бьётся совершенно обезумевший Васька, странно, почему я ещё жив?
Это ведь рядом с домашней печью можно сесть, открыть дверцу, да полюбоваться видом в топке, плюнуть туда даже можно, а здесь не так, это печь промышленная, она, если дыхнёт, в десяти метрах без волос останешься, масштаб здесь не тот, да и температуры не те, а я, считай, рожу свою прямо туда засунул.
А может, не только не те, а может, здесь даже лучше? Вон, какой огонь ласковый и приятный, да какой он красивый, да он ведь живой почти! И не жарит меня и не жжёт, ласково со мной обходится, вон, руки должны были уже пропечься до костей, и лицо тоже, и нос с ушами, и лёгкие, причём за секунды.
А вместо этого я блаженно жмурюсь на огонь в печи, как на ласковое весеннее солнышко, и всё больше хочу туда, к нему, потому что там был мой дом, там было моё место. Хотя нет, именно это место было уже занято, потому что внутри крутящейся бочки, на зеркале расплавленной соли лежал и немигающим взглядом смотрел на меня огромный амурский тигр.
Тигра этого я узнал сразу же, сам же две недели назад пихал его в эту печь, нажимая на кнопку под пристальными взглядами обалдевшего начальства.
Тогда, ближе к вечеру, к нам на завод заявилась большая делегация, полиция там была, из администрации кто-то, ветеринарные врачи были, да зевак набежало, потому что привезли они с собой тушу огромного дохлого таёжного кошака.
– Сам к людям вышел, – охотно рассказывал мне доброжелательный майор, – больной, при смерти уже был. Начали лечить, но не смогли, не успели, помер. Вот если бы пораньше вышел, то да, помогли бы, а то ведь затягивают все, как говорится, до перитонита, вот вам и результат.
– А мы тут при чём? – не понял я тогда.
– Ветеринары говорят, болезнь слишком опасная, и для людей тоже, – пожал плечами майор, – но врут, я думаю. Было бы так, мы бы сюда в костюмах полной химзащиты приехали. Просто, понимаешь, если его закопать, так выкопают же обязательно, не сразу, так через год выкопают, чтобы просто хотя бы костей добыть, это ж какие деньги! Пять тыщ убитых енотов за килограмм костей как с куста, с руками оторвут! Китайцам пофигу, больной он, не больной, ты глянь, какие у него усы и какие зубищи! Там, через речку, этого тигра, пока он более-менее свежий, по запчастям можно за миллион долларов загнать, понял теперь?
– Ого! – сообразил я порядок цен.
– Вот тебе и ого! – подхватил майор, – так что, наверху решили – не доставайся же ты никому! Ну, и про завод ваш вспомнили, тем более что было уже такое. Документы мы тогда, правда, жгли, и ещё кое-что, но какая разница? Сейчас сунете его в печь, а мы через часок акт подпишем, да и всё на этом.
Так мы и поступили, но за эти две недели характер, если можно так выразиться, у печки испортился, и это суеверно заметили все. Всё чаще там был помпаж в дымоходе, всё чаще умудрялись там обжигаться люди, даже директора приголубило, стрельнула остывающая соль и осколком ему прямо в лоб прилетело, а вот сегодня, сегодня был апофеоз, сегодня ей живая кровь понадобилась.
– Твоих рук дело? – чуть подавшись вперёд, чтобы было лучше видно, спросил я, и тигр раздражённо ударил хвостом, злой от неудачи.
Но на меня он не злился, я был для него своим, и даже старшим, а не своим, потому что здесь, в огне, зубы и когти не значили ничего, здесь было важным именно родство, и вот я, я откуда-то это понял, был этому огню родным, а не случайно-двоюродным, как он.
Он потянулся и поднялся, и подошёл ко мне, и вот мы стали глаза в глаза, чуть не касаясь носами, и вот я начал кое-что про себя понимать. Где-то там мелькнула вся моя жизнь, чужая жизнь, неправильная, хоть и обычная для нормального человека.
И мелькнули где-то там, в глубине души, мои рано ушедшие родители, они ведь точно что-то знали, да не успели мне рассказать, слишком уверены в себе были, да и мал я был. Потом, сменяя собой тепло любимых людей, мелькнула Алина, и вызвала она чувство гадливости и злобы, злобы на неё, остальное на себя, ведь как можно быть таким дураком, таким оленем, потом ещё было много чего, но всё это было очень быстро.
– Прыгай сюда, – протянув к тигру левую руку, сказал я неожиданно для самого себя, – прыгай ко мне, дубина. Завтра печь останавливают на обслуживание, это последняя плавка, сдохнешь ведь, окончательно сдохнешь.
Тигр неверяще поглядел на меня, замешкался чего-то, но тут Василич наконец-таки доковылял своими старческими ногами до кнопки, сбросил с неё какой-то хитрый груз, вибрация прекратилась, загрузочный стол поехал назад, и я, потеряв опору, через раскалённый докрасна край жёлоба рухнул вниз, мордой в бетонный пол, с двух метров высоты, а сверху мне добавил свалившийся на меня Васька.
***
Примечание: Автор давным-давно уже не работает в плавильном цеху, многие термины забыл и вспомнить не смог, даже гугл не помог, но всё, о чём здесь написано, если убрать мистическую составляющую, всё это было.
И тигра в печь пихали, я его даже за хвост подержал и за ухо, и основания для его сожжения были именно такие, а почему его именно к нам, а не в крематорий привезли – не знаю, спросите чего-нибудь полегче. Наверное, здоровый он был сильно для крематория, морда размером с казан для плова, вики пишет, что до трёхсот килограмм они бывают. И да, характер у печки после этого испортился.
И с вибрационным столом тоже было, чуть не самозагрузился же человек, слава богу, заметили сразу и успели вытащить, крановщик сверху заметил и по рации поднял тревогу.
Но там вообще много чего было, интересного и забавного, прямо само в главу просилось, но добавлять не стал, ведь тогда может получиться сборник баек, а не глава.
Глава 3
Кто-то плеснул мне в лицо воды, и я, открыв глаза, пришёл в себя. Плохо мне не было, совсем не было, я как будто проснулся после долгого, хорошего сна, а потому сразу же сел на лавке в бытовке, растирая глаза.
Кроме меня, там было ещё четыре человека: Саныч, Слава, Вася и Ратманов. Саныч и Слава стояли передо мной и встревоженно смотрели мне в лицо, соображая, что делать, скорую вызывать или подождать немного, ведь в случае скорой тут начнётся такой кипиш, что мало никому не покажется, в первую очередь мне самому.
Ратманов же, сидя в углу на полу, пьяно пускал нюни, размазывая кровь по разбитому хлебалу, Ваське тоже досталось, но немного, пара оплеух, не больше, и теперь он бодро скакал по бытовке, натягивая на себя новые штаны, стараясь не сильно шипеть от боли в перебинтованных ладонях, чтобы не привлекать к себе внимание, рука-то у Саныча была тяжёлая.
– Ты как, Данила-мастер? – Славка сел рядом со мной на лавочку и внимательно посмотрел мне в глаза, – голова не кружится? Болит где-нибудь, нет? Как вообще себя чувствуешь, скорую звать?
– Ты знаешь, – я медленно встал на ноги, прислушиваясь к себе, покрутил шеей, потом потрогал мокрый, но чистый лоб, размял пальцы, покрутил руками, но нигде ничего не болело, мало того, на мне не было ни одного ожога, и ещё, самое странное, бодрость переполняла меня, а настроение моё было таким хорошим, что хотелось не то, что петь и танцевать, нет, мне хотелось обнять весь мир и поделиться с ним своей радостью, но ограничился я одним Славкой, благо, он рядом сидел. – Хорошо себя чувствую, отлично просто!
– Ну, слава богу, – улыбнулся он мне, не пытаясь вырваться из объятий, – а мы уж, грешным делом, думали, что всё, трындец! Приплыл Данила-мастер с Васькой вместе! Но на Ваську-то наплевать, на дурака такого, а вот тебя чего-то жалко!
– Хороший ты человек, Слава, – я выпустил его из объятий, но во мне всё ещё кипела какая-то эйфория, какая-то вселенская радость, – очень хороший! И всё на свете хорошо, всё на свете правильно! Так и знай!
– Вы поцелуйтесь ещё, – хмыкнул Саныч, разглядывая меня, – голуби. Но с тобой точно всё в порядке, Даня? Чего ты радостный-то такой? Голова точно не болит, не кружится? А то, может, всё же скорую вызовем?
– Нет, – я решительно отпустил улыбающегося Славку и сел на лавочку, – ни в коем случае, если только Василию не надо.
– Мне не надо! – Вася наконец-то справился со штанами и теперь надевал новые сапоги на новые портянки, – и это, Данила Николаевич, спасибо вам большое! Век помнить буду! Ведь едва я не ухнул туда, в печку прямо! Ой, мама дорогая, ой, страсть-то какая! Как в тумане же всё было, чуть не обезумел я! Помню только, как потащило меня туда, а потом верещал только да…
– Верещал он, – перебил его захлёбывающуюся, сбивчивую скороговорку Саныч, – погоди, ты у меня ещё не то, что заверещишь, ты у меня белугой завоешь, точно тебе говорю. И очень даже скоро, Вася!
– Согласен! – прижал забинтованные руки к груди тот, – со всем согласен, Саныч! Так мне, дураку, и надо!
– А, – и бригадир раздражённо махнул рукой, отворачиваясь от Василия, и перевёл взгляд на меня, – что в лоб, что по лбу! Но что делать теперь будем, как поступим?
– Замнём, – решительно сказал я, до того мне на всё это было наплевать. – Как будто и не было ничего, уж ты, Саныч, постарайся. Кровь на роторной и здесь затереть, горелую робу выкинуть, кстати, выдашь мне новую, есть у тебя? Ну, и отлично, бригаду предупреди, чтобы языками не чесали, сами же без премии останутся, а, и ещё, Ратманова с этого момента с печи снять, только на метлу его, паскуду, пачки увязывать, в подсобники навсегда, давай уже закончим, Саныч, на этом его антикарьеру.
– Хорошо, – кивнул мне бригадир, – так и поступим. Но ведь узнают же, Даня, всё равно узнают. Сначала безопасник, потом все остальные, недели не пройдёт. Что тогда?
– Давай проживём её сначала, – и я, встав на ноги, принялся скидывать с себя горелую пропитку, – неделю эту. Хорошо? А там уже и видно будет.
– Часишки-то у тебя поплавились, – буркнул Саныч, кивнув в мою сторону, – а руки чистые, без ожогов, я смотрел. Даже под часишками чистые, и Вася какую-то хрень рассказывает, это как понимать? Что у вас там за мистика была?
– Как, как, – пришёл мне на помощь Славка, – очень просто! Чудо это, ёптыть! Вот тебе и все объяснения! Да сегодня всё чудо, Саныч, всё, что было! А Васе просто пить меньше надо, вот вся мистика!
– Именно, – поддержал его я, скинув с себя горелое на пол, Васе под ноги, и надел чистое, с наслаждением ощутив, как уходит запах палёной, мокрой псины, – ты лучше подумай над тем, как через проходную Ратманова и Василия потащишь, да здесь всё разгребёшь, понял?
– Понял, – снова кивнул мне Саныч, оставив свои вопросы.
– Ну, вот и займись, – и я пошёл к двери, мне хотелось срочно подойти вновь к роторной, посмотреть, успел ли я да не привиделось ли всё это мне. – А я пока пойду пройдусь по цеху, мало ли.
– Тьфу, тьфу, тьфу, – и Саныч сначала постучал по столу, а потом без всяких шуток перекрестился, – чур меня, чур!
На этом я, не став с ними дальше разговаривать, не о чем уже, вышел из бытовки. На отражательных работа кипела, всё шло своим чередом, и я, плюнув, пошёл на роторную. Пошёл прежде всего затем, чтобы понять, что это было да не привиделось ли мне оно.
Но, похоже, что не привиделось, горелый ремешок часов точно об этом намекал, да и Вася, как я понял, какую-то мистическую чепуху нёс, кто-то его там кусал за задницу и к себе тащил, но ему простительно, а вот часы да, часы плюс полное отсутствие на мне ожогов на пьяные глюки не спишешь. Ведь и волосы целы, даже на руках целы, и нет на моей коже ни одного красного пятнышка, а ведь должны были обугленные кости сквозь ладони проступать.
На роторной только начинали уборку, мало я в отключке был, успели, видимо, только меня с Васей до бытовки дотащить, да Ратманову рожу набить, а то бы точно скорую вызвали.
И мужики, что сейчас копошились на роторной, странновато на меня поглядывали, как на заезжего индийского йога, но не подходили с расспросами, да и я сам дал им знак рукой, чтобы поторапливались, время-то идёт, да полез в тихий уголок, между стеной цеха и самой вращающейся бочкой, туда, где был пульт управления, чтобы разобраться в произошедшем без лишних глаз. Ну, или хотя бы попытаться разобраться.
Встал там, за пультом, и с дурацким видом, хорошо хоть, не смотрел на меня в этот момент никто, и принялся пялиться в узкую щель между надвинутой в рабочее положение форсункой и отверстием в бочке, туда, где било сильное, злое пламя.
Но печка вращалась так, как ей и положено было, тяжело и равнодушно, холодно даже как-то, и не было в ней жизни. И не хотела она уже крови, да и злоба в характере куда-то пропала, агрегат да агрегат.
Тогда я пожал плечами и стал прислушиваться к себе, интересно было, успел этот кошара или нет, да не привиделся ли он мне, надо будет Ваську потом, кстати, попытать наедине да заткнуть ему рот окончательно, но ничего такого мистического, тьфу ты, привязалось же дурное слово, не обнаружил.
Единственно, меня стал больше занимать я сам, и постепенно волосы мои зашевелились, я покачнулся даже, и мне пришлось вцепиться в пульт руками да опустить голову, чтобы не заметили мужики моих горящих от стыда щёк и вытаращенных в обалдении глаз.
Как, что, почему, вопросы захлестнули меня, но ответа на них не было. Просто сейчас я стал самим собой, и до встречи с Алиной я был таким же, а вот всё то, что было между, это ведь был не я, нет.
Это был какой-то дурной сон, липкий, стыдный сон, это была какая-то бездна безволия, и не было это жизнью, я как будто пробарахтался несколько лет в полном дурмане, не соображая ничего, ни того, что делаю, ни того, к чему всё это ведёт.
Краска стыда залила мои щёки, хотя, казалось, что дальше некуда, и я ещё ниже опустил голову, вспоминая, что именно я вытворял да как себя вёл всё это время.
Вот я расплёвываюсь со всеми своими друзьями да холодно отстраняюсь от родственников, вот читаю умную лекцию о том, что нельзя смешивать родственные и денежные отношения вытаращившей в брезгливом изумлении на меня глаза двоюродной сестре, её ведь всего-то три тысячи было нужно, на кредит не хватало, да что ж за скотство-то такое!
И это ведь не мои слова были, нет, в тот раз я повторял за Алиной все её установки, не хуже попугая, но как теперь это объяснить, как извиниться, как вернуть всё назад?!
И Алина, твою же мать, Алина! Я вспомнил, как ждал её ночами, сидя на кухне, как в окно выглядывал, приехала она или нет, и как бросался открывать дверь, заслышав её шаги в коридоре, как щенок же бросался, только что хвостиком не вилял, пока она не запретила мне это делать.
И как она уезжала в ночь с какими-то мужиками в своём «Лексусе», и как смотрели на меня её подружки, такие же, как она, и что они при этом говорили, и что обсуждали, ведь нельзя говорить такое вслух при живом человеке, совсем нельзя!
И как мы с ней…, но на этом воспоминании нервы мои не выдержали и я, развернувшись, так ударил кулаком в стену, чтобы в кровь, чтобы сломать себе что-нибудь, чтобы хоть так погасить волну омерзения к самому себе, но вместо этого кулак мой влетел в кирпичи не хуже кувалды, и раздался глухой удар, и посыпались осколки.
– Дожили, – сказал я выскочившим на грохот мужикам, – стены уже трескаются. Вы вот чего, вы куски на место суньте, грязью какой-нибудь замажьте, чтобы не видно было, чтобы та смена не начала права качать, а я в понедельник на планёрке начальнику АХО скажу, поправят стену.
– Хорошо, – и Лёха, выдернутый сюда Санычем с первой отражательной печи, попытался заглянуть мне за спину, но ничего не нашёл, потом подозрительно огляделся, чтобы понять, чем это я так, но не преуспел, в общем, так он и остался в неведении, – сделаем.
Мне же ловить тут больше было нечего, а нужно мне было пройтись с инспекцией по цеху, потом в кабинет, на документы, но работа меня больше не занимала, и впервые мне очень захотелось домой, причём так сильно, что я поморщился, бросив взгляд на горелые, но всё ещё идущие часы – времени было только девять.
И раздирало мне душу желание прямо сейчас отправиться в родную квартиру, чтобы получить ответы на все вопросы, чтобы намотать Алинкины волосы на кулак, вот как я Зинке сегодня обещал, так и намотать, а потом уже как попрёт, не боясь последствий, пусть сегодня боится кто-то другой, но остановило меня понимание того, что нет её дома, ночью же припрётся, или вообще под утро, вот тогда я её и встречу.
И ещё, колыхнуло мою душу чьё-то могучее присутствие, охота – дело серьёзное, азарта и злобы в нём быть не должно, запомни. Радоваться можно потом, уже сидя рядом с тёплой тушей и переводя дыхание, вот как начнёшь парящую кровь лакать, вот тогда и начинай улыбаться, вот тогда можно.
– Да пошёл ты! – вслух сказал я, обалдев ещё сильнее, хотя, казалось, было уже некуда.
Мужики обернулись на меня непонимающе, но я махнул им рукой в нетерпении, задрали уже, сколько можно, сказано – заняться уборкой, вот и занимайтесь, и пошёл в свой кабинетик, нужно было всё же перевести дух да успокоиться, да попытаться понять хоть что-то.
И пошёл я не прямо по пыльному, засыпанному мелким шлаком проходу, вот, будет чем Ратманову заняться отныне и до веку, по крайней мере, в мою смену, а пошёл я по длинному пути, через продолы, заставленные наполненными раскалённым шлаком шлаковницами, и прошёлся я рядом с отражательными печами, впритирочку, прямо между ними и завалочными машинами, хотя так делать не следовало.
Кинул камень в кабину Диме, он как раз через открытую шторку ворочал огромной, длинной, многотонной кочергой в основной ванне, выгребая шлак, и Дима дёрнулся тревожно, завертел головой, но, завидев меня, отъехал назад, вытащил кочергу и опустил её раскалённый докрасна конец на бетонный пол, уставившись на меня в недоумении.
А я подошёл к открытой шторке и стал с умным видом осматривать трубы с водой, систему охлаждения, что спасала собой от деформации и прогара металлические части печи.
Одет я был в защитное полностью, на голове у меня была шляпа с щитком, так что вот так стоять было можно, только недолго. Спецодежда не спасала от мощнейшего инфракрасного излучения, и первыми страдали выступающие части тела, плохо омываемые кровью. Пальцы там, уши, нос, и ещё то самое, самое дорогое для всех мужиков.
Сейчас, например, и я это знал точно, Саня там, в яме на второй печи, одной рукой руководил сливом: убирал сплёсы, регулировал поток металла, переставлял угольники, а второй крепко держал себя за промежность, потому что иначе никак.
Но я стоял сейчас перед открытой шторкой, расправив плечи и подняв голову, и было мне хорошо и тепло, злой рёв вентиляторов форсунки звучал для меня самой лучшей музыкой, а раскалённый полукруглый свод, отражающий жар длинного факела вниз, в зеркало расплава, за что печка и получила такое название, был для меня чем-то вроде ласкового солнышка.
И ещё, я как будто потихоньку что-то пил оттуда, какую-то силу, нет, не так – Силу, и я был уже полон ею до краёв, но мог принять ещё, много принять, не знаю сколько, но много, и тут меня осторожно постучали по плечу, сбивая с толку.
– Данила Николаич! – рядом со мной стоял Дима, молодой мужик из этой бригады, чуть младше Славы, – случилось что?
– Нет, – покачал я головой, – показалось, что вода течёт из трубы.
– А-а, – ответил он, приглядываясь, – не, нормально всё. Хотя, вроде бы, жар поменьше стал да свод чуть подостыл, что ли? Как такое может быть? Или мне кажется?
– Крестись, если кажется, – хмыкнул я, – и не сиди всё время в машине, осматривай печь регулярно, понял меня? Просто там у тебя в кабине смотровая сетка уже грязная, пялишься сквозь неё, не видишь ничего, вот тебе и кажется.
Поверх лобового стекла в завалочной машине была установлена мелкая проволочная сеть, один в один как от комаров на обычных окнах, из металла только, и именно она была лучшей защитой от огненных брызг, но и грязнилась она быстро, единственный недостаток.
– Ну да, – согласился он, прищурившись и вглядываясь в печь, – показалось. А сетку почистить надо, действительно.
– Вот и почисть, – одобрил я, – пожалуйста. Следующая смена тебе спасибо скажет. И как, успеешь до их прихода загрузиться?
– Ну, если отвлекать ну будут, – улыбнулся мне он, – то успею. А что там, на роторной, было? И зачем Саныч наконец-то Ратману рожу набил?
– Вот у него и спросишь, – сказал я, – и это, Дима, не болтайте только, тебе понятно хоть, почему?
– Понятно, – вздохнул тот, – без премии можем все остаться.
– Вот именно, – кивнул я, – мне-то ладно, Ратманову с Васькой тоже, поделом даже, но вы пострадать можете только за чей-то длинный язык и больше ни за что.
– Учтём, – с сомнением почесался Дима, – без премии ведь совсем скушно будет, да и жена не поймёт. Так что не было ничего, не было, не было. Тьфу, тьфу, тьфу.
– Правильный подход, – согласился я, – ладно, не буду тебя отвлекать, успевай давай, только сетку почисть.
Дима кивнул мне и отправился чистить сетку, молодец такой, а я пошёл к себе в кабинет, потому что тереться дальше у печек мне незачем, хотя деятельный настрой прямо-таки распирал меня, я как будто летел над землёй, и это следовало обуздать, мне нужно было успокоиться, тем более что чьё-то нечувствительное и неявное присутствие, ну, то что про спокойствие на охоте и в засаде рассказывало, было очень неодобрительным, это присутствие, в первую очередь именно из-за моей эйфории.
А в кабинете я первым делом сел в свое кресло да взял в руки кружку с недопитым чаем, много его было, да и любил я холодный чай, уж всяко лучше лимонада, но вот именно сегодня холодный чай мне не вкатил, и я, не думая ни о чём, мгновенно подогрел его до кипения в собственных ладонях, да сделал здоровенный глоток на автомате и только потом закашлялся, сообразив, что сейчас произошло.