Знак Огня
Но язык и губы я не обжёг, хотя должен был, да и крутой кипяток провалился мне в горло со свистом и песней, как самая лучшая амброзия с нектаром. И не важен был мне вкус, а вот температура, температура да!
– Да чтоб вас всех, – сделав ещё глоток, я поставил кружку на стол, – интересно, с перцем та же история?
Но проверять не стал, потом проверю, ведь нет в моём шкафчике ничего острого, да и неважно это, а важно сейчас то, что случилось со мной, да почему я сейчас смотрю на всё, что передо мной, на всю жизнь свою новым взглядом?
Но подсказать было некому, да и привык я обходиться со всем в жизни сам, кроме разве что последнего времени, тем более что эта тигриная морда, спрятавшаяся где-то там, в глубине моей души, на путь истинный наставлять меня не спешила, надо полагать, по причине отсутствия нормальных мозгов в первую очередь.
Вот как на охоту наставить или стену разбить, то это к нему, а вот ответы на остальные вопросы мне может дать только Алина, некому больше.
Будет ей, значит, сегодня сюрприз, подумал я, раздражённо постукивая пальцами по столу, будет. Не спугнуть бы только, пришло снова чужое понимание ситуации со стороны, да, не спугнуть, это ты прав.
И я, сам себе поражаясь, спокойно занялся документами, а потом так же спокойно переоделся в чистое и, поудобнее усевшись в кресле, принялся холодно, отрешённо следить за стрелками на часах, что висели на стене кабинета.
И не было во мне нетерпения, и не было раздражения, хотя в глубине души какая-то часть меня чуть ли не бегала по стенам и не орала в исступлении, но это была так, мелочь, не стоит ей воли давать, пусть бегает, если хочет.
Так что в половине двенадцатого я спокойно вышел ещё раз в цех, и внёс в журналы все параметры работы печей за смену, и проверил роторную, и посмотрел на Васькины руки, которые он прятал на животе, под накинутую на них робу, и посмотрел в мелко бегающие глаза Ратманову, и остался, в принципе, доволен, нормально всё.
Протрезвевший Ратманов, которого четыре часа трезвили в яме на сливе, чтобы алкоголь с потом вышел, от жары, и как у него сердце выдержало только, боялся больше не меня, а Саныча со Славкой, вдруг вновь что-то покажется им и вдруг вновь туда, к печке потащат, так вот, от этого пожилого дурака уже даже и запаха не было, разве что разило от него ментоловой жвачкой.
Если не знать, то и не заметишь, огурец огурцом, только морда разбита, отдельное спасибо мужикам.
А дальше всё пошло по накатанной, смену сдали, смену приняли, происшествий нет, всё пучком, можно в душ и домой, но только быстро, автобус будет на проходной уже в двадцать минут первого.
Я сам в душ не пошёл, хотя Алина не терпела моего запаха, именно поэтому не пошёл, да и дома не пойду, не до этого нам будет, это точно, так что выперся я на улицу, в ночную прохладу, через проходную самым первым.
И вновь я там принялся спокойно, без агрессии и раздражения ждать, хотя, вот если был бы у меня хвост, то я, наверное, начал бы им сейчас немножко так постукивать, самым-самым кончиком, незаметно почти.
Через несколько минут с проходной потянулись остальные, в гуще народа прошмыгнули без последствий для себя Вася с Ратмановым, вахтёр на них внимания не обратил точно, да и Саныч успокоительно мне кивнул. А вахтёр у нас сегодня такой, из ментов на пенсии, он ведь если заметит чего, то прицепится – не отцепишь, бдительный наш, но сегодня прокатило, и слава богу.
– Знаете что, мужики, – сказал я бригаде, когда все уже вышли под ночное небо, – я, наверное, пешком пойду. Смысл мне автобус ждать, тут напрямую минут сорок идти, не больше.
– Да не дуркуй ты, Даня, – Саныч был серьёзен, – сейчас автобус будет, хочешь, я попрошу водилу и он тебя прямо до дома довезёт?
– Нет, – покачал головой я, – как раз прямо до дома не надо, просто проветриться хочу, ночь-то какая, смотри, лунная да тихая, одно удовольствие будет пройтись. Бывайте!
И я, не слушая возражений, быстро пожал несколько протянутых рук да, развернувшись, пошёл по тротуару.
Нормальная, кстати, была дорога, тихая и пустынная, и не было на ней ночных забегаловок и прочих злачных мест, и по ней спокойно можно дойти сперва до частного сектора, а потом уже и до самого дома.
Ну, разве что мне нужно будет в некоторых местах себе под ноги телефоном подсветить, чтобы в луже не оказаться, и то не факт.
Луна светила ярко, не хуже фонаря, мне всё было отлично видно и ещё, как будто этого мало, тьма отступила передо мной, она нигде больше не была плотной или непроглядной, всё это были лишь тени, лишь сумерки, странно, чего это со мной?
К тому же, и я чуть не сбился с шага от внезапного осознания, но я почувствовал всё, что находилось вокруг меня, всем телом, а не только этим резко возникшим ночным зрением или обострившимся до предела слухом.
Холодно и склизко шлёпали лапами по траве лягушки, чуть слышно шелестела хитином в ночи прочая насекомая мелочь, недостойная внимания настоящего охотника, кроме разве что с большой голодухи, а ещё вон в тех кустах, под деревом, рядом со свежезадушенной змеёй, лежала и вылизывалась кошка.
– Доброй охоты! – вполголоса пожелал я ей и улыбнулся, потому что она меня не почуяла, зато мне её довольное урчание было слышно издалека.
И так я шёл, привыкая к новым ощущениям, быстрым бесшумным шагом ещё минут двадцать, почти до самого частного сектора шёл, спокойно и деловито, не распаляя себя и не давая себе спешить, пока вдруг, метров за двести от меня, на эту самую дорогу, в тёмное и тихое место, не высыпала небольшая стая собак.
Они тихо, без лая и без ворчания, лишь почёсываясь на ходу да шлёпая лапами по асфальту, двинули мне навстречу, потихоньку прибавляя шагу. Они меня почуяли, это точно, и бежали они сейчас именно ко мне, ведь никого, кроме меня, здесь не было.
И собак этих я знал, ну как знал, видел, подкармливали их мужики в гаражах да сердобольные бабки у подъездов, нормальные были собаки, добрые даже, весёлые, не унывающие, и до недавнего времени так было, тишь да гладь, пока не прибилась к ним одна серая, гладкая и злобная сучка со стороны, из города, и вот тут всё изменилось.
Начали они с того, совсем недавно начали, что стали кидаться на проезжающих мимо мотоциклистов или, что совсем было для них весело, велосипедистов. И покусали даже кого-то, алкаша какого-то, когда от помойки отгоняли, конкурента несчастного, очень он обижался.
Было им тут, на границе частного сектора и промзоны, раздолье, бегай в своё удовольствие, подъедайся в гаражах и на помойках, чего вам ещё-то, но вот сегодня, видимо, сегодня захотелось им большего.
Я остановился, наблюдая за приближающейся стаей, а из оружия у меня имелась лишь сумка на плече, да небольшой складной ножик в ней, но ничем этот ножик сейчас мне не поможет, тут вилы нужны, не меньше.
Собаки, вдруг снова подумал я резко оживившиеся чужие мысли, деликатес! Собаки – это вкусно! Собаки – это полезно! И не было в этих чужих мыслях боязни или опасения, и не хотелось мне больше стоять на месте или, что ещё хуже, на дерево залезть, чтобы сидеть там до самого утра, а захотелось мне побыстрее приблизиться к этим самым вкусным и полезным собакам.
Я ошарашенно потряс головой и, поддавшись чужому убеждению, прибавил ходу, туда, где бежали мне навстречу ничего не подозревающие псы. И они меня заметили, и тоже поддали шагу, чтобы затем, метрах в десяти, резко раздаться в стороны и, отвлекая меня суматошным лаем и притворными бросками спереди, напасть сзади.
Руководила всем та сучка, я уже видел её глаза, и я бежал к ней так, как никогда не бегал, против своей воли издавая на бегу низкий, на грани слышимости рык, от которого она припала на брюхо в животном ужасе и полной прострации, да и остальная стая мгновенно порскнула во все стороны, со всех ног, и злобный лай множества собачьих глоток сменился на заливистый, перепуганный визг.
В два длинных прыжка я подскочил к сомлевшей от первобытного ужаса собаке и, не думая ни о чём, ударил её по шее лапой, то есть, тьфу ты, рванул на себя её плоть растопыренными пальцами, рванул так, как будто у меня там были когти, дурак такой, а когда опомнился и выпрямился, чтобы от души, как по футбольному мячу, с небольшого разбега, зарядить ей носком ботинка по рёбрам, чтобы всё там переломать с гарантией, то увидел что делать это лучше не надо, что всё уже кончено, что если ударю, то в крови же весь вымажусь.
Башка собаки болталась только на позвоночнике, а вот вся плоть с её шеи была снесена и вырвана, и кровь ударила фонтаном, и запахло почему-то палёным, сильно запахло.
Я спокойно отступил в сторону, потому что охота – дело серьёзное, это я уже слышал и огляделся, потому что на охоте бдительности терять нельзя.
Собака сдохла мгновенно и даже, наверное, не столько от повреждений, сколько от ужаса, жизни в ней больше не чувствовалось, и наступила тишина, лишь обезумевший визг стаи доносился с разных сторон, но и он уменьшался с каждой секундой, псы неслись, не разбирая дороги и не жалея ног, и я почему-то понял, что больше их тут не увижу.
Подожди, возмутилось во мне тигриное начало, когда я отвернулся и вновь выбрался на асфальтовую дорожку, ты куда? А мясо?
– Да пошёл ты! – вслух сказал я, потому что меня передёрнуло и мое спокойствие куда-то делось, как только я представил себе, что будет, если я дам ему волю. Не дай бог, увидит кто, в дурку же запрут, без вариантов, а по району тут же слух пронесётся что Даня-то наш, беда-то какая, маньяком заделался, собак жрёт, прямо так, ртом и на четвереньках.
Не слушая больше ничего, я нашёл глубокую лужицу с отстоявшейся, прозрачной сверху водой и стал умываться прямо в ней, а что делать, не вылизываться же, тут меня снова передёрнуло, и я навсегда запретил себе это делать, только вода, только руки, или салфетки с мылом, по возможности.
– Вот теперь норма, – сказал я себе чуть позже, всеми своими обострившимися чувствами ощущая, что крови на мне больше нет и жалея, что назло Алине не принял душ, потому что был от меня небольшой запах пота, был, а от охотника не должно пахнуть ничем, – вот теперь можно и домой. Вот теперь можно и поговорить.
Глава 4
Я шёл по ночным улицам частного сектора и ночь обнимала меня, и это была уже не та ночь, что раньше, всё теперь у нас с ней было совсем по-другому.
Исчез непроглядный мрак, стали не нужны фонари и даже Луна стала не нужна с её холодным, отстранённым светом, сегодня мне хватало и звёзд, и от этого исчезла небольшая неуверенность в себе, я всё видел, как в осенних сумерках да при сухом воздухе, мало того, на меня навалились запахи и звуки, и были они столь сильны и, самое главное, столь понятны, что я стал ощущать всё мельтешение жизни вокруг себя.
И шёл я совершенно беззвучно, никогда раньше так не ходил, я сейчас автоматически ставил ногу только туда, где ничего не хлюпнет и не стукнет, не подаст предательского звука, да и шёл я по-другому, вроде бы и медленно, с ленцой, но на самом деле получалось быстро, километров пять-шесть в час.
Таким манером у меня получилось добраться до родимых сталинок немного раньше, минут на пять раньше, и вот я всё же прибавил шагу, выйдя с протоптанной, кривой тропинки на прямую, ровную дорогу, ведущую прямо к дому, вот уже стали видны наши окна, темно в них было, и вот показался двор, не было в нём белого «Лексуса», но тут меня окликнули и я вздрогнул, потому что не почувствовал я, при всех своих новых возможностях не почувствовал ничего, в общем, пропустил я засаду, стыд и позор.
– Даня! – с облегчением услышал я негромкий старческий голос и тут же поморщился в досаде, надо же, совсем забыл про бабу Машу, а ведь обещал, – я тут, на лавочке! Иди сюда, касатик!
И я, усмехнувшись на касатика, в несколько быстрых, беззвучных шагов, прямо сквозь пропустившие меня без шума кусты, одним мощным рывком предстал перед бабой Машей. Зачем я это сделал, не знаю, никогда я так раньше с ней не шутил.
– Охти ж мне, господи! – всплеснула руками она и, отпрянув от меня, чуть не завалилась назад, – Даня, ты ли это? Да что ж это деется-то?
– Я, баб Маша, я, кто же ещё, – и мне пришлось быстро присесть рядом с ней на лавочку, чтобы придержать её за плечи, – и это, как говорили в ваше время – русски девушка, оставь бояться, японски сордат испорнен добра!
– Именно так они и говорили, нехристи, – баба Маша на удивление быстро пришла в себя, – чтоб им ни дна, ни покрышки. Рычали всё в словах, нет у них буквы «Л», а уж пакостные до чего были! Мы их тогда макаками называли по их заслугам, чтобы ты знал.
– Это где же вы их застали, – у меня от удивления даже собственные проблемы отошли на второй план, – или вы там были, на том берегу, в этой, как её, Маньчжоу-Го?
– Нет, здесь, – и она пристукнула крепким кулаком мне по коленке, – здесь застала! И контрразведку их застала, и как они людей под лёд совали да в прудах топили, тоже застала!
– Это ж сколько вам лет? – и я обалдел ещё больше, – сто двадцать, что ли?
– А сколько ни есть, – и она снова пристукнула кулаком, – все мои! И вот ведь какой народ сволочной, японцы эти, даже тут меня с панталыку сбили! Это ведь я должна была начать тебя расспрашивать!
– Да чёрт с ними, – искренне сказал я, – с японцами этими, а вам и правда сто двадцать лет? Как такое может быть?
– Может, Даня, – помолчав, ответила мне баба Маша, на что-то решившись, – и скоро, даст бог, поймёшь, каким именно образом. И не сто двадцать, а больше, хоть и ненамного, в два раза всего примерно, вот тебе и вся моя правда.
– Дела, – и я ошарашенно пожал плечами и замолк, не зная, что делать и спрашивать дальше.
– Вот и правильно, вот и помолчи, – одобрила она моё замешательство, – дай я сама посмотрю, мне так понятней будет. Вот как днём посмотрела, так и сейчас давай. А то ведь изменился ты сильно, а не должен был. За день-то всего!
И я дал, чего ж не дать, раз просят, тем более что баба Маша, как видно, что-то знала и понимала во всей этой, как выразился Васька, мистике, хотя в то, что ей больше двухсот лет, не верилось совсем. Даже после всех сегодняшних чудес не верилось. Вот, кстати, хорошее слово мистике на замену, это же вроде Славка так выразился, спасибо ему.
Так что я спокойно развернулся на лавочке, чтобы глаза в глаза, чтобы не отводить их, и сразу же почувствовал, что всё идёт совсем не так, как днём. Если днём я провалился в чужой взгляд весь, целиком, как доверчивый ребёнок, если днём я ощущал её взор как что-то огромное, мудрое и с готовностью открывал ей всю свою душу нараспашку, то сейчас всё вышло у нас по-другому.
Я сидел и со спокойным вниманием, отстранённо, немного со стороны наблюдал за тем, как баба Маша пытается проникнуть мне в голову чем-то холодным и не очень-то приятным, чем-то, напоминающем медицинский блестящий инструмент, и как со скрипом, с большой натугой у неё это выходит, но выходит только потому, что я позволяю ей это делать.
И я впустил её к себе, но недалеко, всего лишь, как говорится, на полшишечки, чтобы не испугать ненароком, а уже потом, когда она немного освоится и успокоится, когда я покажу ей своё дружелюбие и доверие, причём именно к ней доверие, да когда пойму сам, что мне от этих её взоров вреда не будет или что я сумею в случае чего их отбить, вот тогда я ей и приоткроюсь полностью, в надежде на то, что получу правдивые ответы на свои вопросы.
Но из нас двоих крепким орешком оказалась именно она, куда сильнее меня или мужиков в бригаде, кремень самый настоящий, а не баба Маша, и спокойна она была, как удав, и спокойствие её никуда не делось, как бы она меня ни рассматривала, а ведь я открывался ей, сражённый её безмятежностью, всё больше и больше, но не брало её ничего, ну, разве что только деятельный интерес усиливался.
И даже эта хвостато-полосатая сволочь, что под конец решила показать себя, возмущённая таким нескромным любопытством, он ведь выскочил к ней на прощание, с рёвом и рыком, скаля зубы и во весь рост, так вот, он как выскочил, так и обратно заскочил, ничего не добившись.
И ещё, я ведь тоже кое-что про неё понял, это ведь в две стороны работало, пусть и не сильно, но понял. И что сильна баба Маша, и что мало чего она боится, и много чего умеет такого, о чём и подумать-то нельзя, и ещё, самое главное, что она больше косит под старушку, чем ею является, просто жить ей вот так удобнее, взглядов и разговоров меньше, старушкам же многое прощается, а возможностей для своих дел куда как больше.
– М-да, – наконец протянула она озадаченно, отведя от меня глаза и уставившись куда-то в темноту, начав при этом чуть слышно бормотать себе под нос, – дела. И не то, что невовремя всё, слишком быстро просто. А с другой стороны – это даже хорошо, ведь если медленно, если постепенно, как и должно быть, так ведь его Алинка снова обратала бы, к гадалке, гм, не ходи, обратала бы.
Она рассуждала сама с собой, не обращая внимания на меня, и я решительно кашлянул, прерывая её.
– Может, объясните хоть что-то, баба Маша?
– Объяснить? – и она уставилась на меня своими цепкими глазами, – за пятнадцать минут? Перед пожаром? Хотя да, тут ты прав, наверное, что-то объяснить надо.
– Почему за пятнадцать минут? – не понял я, – и почему перед пожаром?
– Потому что бежать тебе надо, Даня, – усмехнулась она, глядя на моё удивление, – а пожар – так ведь всё в квартире уничтожить нужно, для твоей же пользы нужно, да и заведено так исстари, уходишь на новое место – старое жги – не жалей, чтоб некуда вернуться было, чтобы все свои беды и горести, всю неудачу свою в прощальном огне уничтожить, чтобы от жизни старой одно лишь только пепелище осталось, понял меня?
– А Алина? – идея с пожаром мне неожиданно понравилась, – воля ваша, баб Маша, но я бы с ней поговорил, слишком много у меня к ней вопросов накопилось, да и невежливо как-то, жена же вроде. Да и не хочу я никуда бежать, пусть она и бежит! Моя квартира-то, мне ипотеку за неё ещё платить и платить!
– Ты сейчас Алинке в подмётки не годишься, – отрезала она, – дури в тебе много, а понимания нет совсем. Заворожит она тебя, заморочит, даже на глаза не показываясь, а потом захомутает лучше прежнего, не соскочишь, не сомневайся. А если упрёшься, если будет хоть тень неудачи, так она подруг своих кликнет, они по звонку тут минут через десять уже окажутся, и вот тогда у тебя шансов не будет совершенно, обложат со всех сторон, да и поймают, не сомневайся. Тебе бы лет пять спокойных, в месте укромном да потаённом, силу свою осознать, вот тогда да, вот тогда весь их ковен соваться к тебе бы уже поостерёгся, а так нет. Да и нужен ты им, не отстанут они от тебя, искать будут. Алинка, чтобы ты знал, это не просто так, ты для неё большая удача, самая большая в удача в её паскудной жизни, что присосаться к тебе сумела, под себя подмять, и за твой побег её не простят, нет. С самого начала ты уже был не её личная собственность, пусть она и есть твой единственный владелец.
– Что-то путано пошло, – с сомнением посмотрел я на бабу Машу, – какие-то мысли вслух. Давайте по порядку, самое важное обрисуйте только, как с дураком, а с Алинкой я и сам разберусь.
– Разберётся он, – хмыкнула баба Маша и тут же рассердилась всерьёз, – не вздумай, Даня! Не вздумай, понял?! Она для тебя сейчас опасней кобры, а ты для неё всего лишь лягушонок несмышлёный!
– Хорошо, – не стал спорить я, время-то шло, – но просто слова – они ведь не работают. Вы объясните, почему так, а я и проникнусь, обещаю.
– Наверное, – кивнула она, – да. Ну ладно, вот тебе моё первое объяснение: считай отныне, Даня, что ты в сказку попал.
– Нормально так, – в задумчивости пожал плечами я, – думал, хуже будет. А какую? Русскую народную?
– Блатную хороводную! – и моя голова дёрнулась от мощного подзатыльника, этим своим глупым вопросом рассердил я бабу Машу всерьёз, непонятно только с чего именно. – Или ты думаешь, что на земле, кроме вас, не живёт больше никто? Или раньше не жил? Или что у вас фантазия самая богатая? Так ты тогда вон туда, на тот берег глянь, к нашим рисовым братьям, только осторожно глянь, потому что если без осторожности, то рассудок сохранить сумеешь едва ли, а после забейся в самую глубокую нору, дух перевести, если всё же осмелишься, мой тебе совет!
– В смысле, кроме вас? – почесал я затылок, прицепившись к царапнувшим меня словам, – а вы не с нами, что ли? Или вы не русская просто? А как же вы тогда тут оказались?
– Как, как, – скривилась баба Маша, – жизнь меня сюда сама суёт, не спрашивает! В первый-то раз ещё при царе я тут оказалась, по делу о колдовстве, глупая была же ещё совсем, вот и попалась, но обжилась и осталась. В гражданскую домой рванула, там успокоилась, а в тридцать девятом из лесу поздновато вышла, за травками ходила, пся крев! Бдительность потеряла! Кто ж знал, что это уже совсем другая страна будет! Ну, меня ваше НКВД сразу же цап-царап и, как гражданке без паспорта, сюда путёвку и выписало. А я потом подумала-подумала, спасибо им сказала да тут и осела. По тем-то местам, гляди, война два раза катком прошлась, да и потом долго ещё не лучше было, а тут тишь да гладь, божья благодать, никому ты не нужен и не интересен. Да и к тому же тогда сюда столько всякой сволочи нагнали, что я на их фоне была просто ангел небесный, и заметь, вся эта сбродная сволочь тут тихо сидела, как мыши под веником, края тут такие, наверное, просто.
– Так вы полька? – сообразил я и тут же мне в ответ, как награда за сообразительность, прилетел второй подзатыльник.
– Полячка! – сурово припечатала меня баба Маша, – не полька! Никак вы, б… не научитесь!
– Знаете что, гражданочка, – я чуть отсел и, повернувшись к ней всем телом, перехватил её неожиданно крепкие руки, она попыталась было вырваться возмущённо, но не смогла, – давайте уже привыкнем обходиться в разговоре без рукоприкладства. Я-то ведь обхожусь! На заводе-то! И даже на улице! И в магазине тоже!
– Ишь, как запел! – Баба Маша с неожиданно грустной усмешкой уставилась на меня, и я дал ей вырваться, – гражданочка, ну надо же! Совсем как тот, из НКВД, что меня сюда оформил, ну да все вы такие, Сварожичи, все одним миром мазаны!
– Ну вот, – доброжелательно сказал я ей, сам себе удивляясь, откуда у меня такое доброжелательное спокойствие, – хоть что-то выяснилось, спасибо. А то, воля ваша, у нас какой-то вечер воспоминаний получается, с подзатыльниками да на эмоциях. Не, так-то я бы с вами посидел, послушал, мне очень интересно, правда, жизнь у вас, должно быть, на события богатая была…
– Да, – перебила меня баба Маша, – богатая, даже слишком, поменьше бы их, этих событий, но ты прав, времени мало, так что слушай: Сварожичи – это такие люди, что уже и не люди, потому что горит в их душе огонь священный, неугасимый. И, чем дальше они идут по этому пути, чем больше с этим огнём сродняются, тем… А вот и не знаю, что дальше с вами бывает. Опасно, потому что, Данечка, в ваши дела свой нос-то то совать!
– А этот, из НКВД? – припомнил я, – он что? Он там как оказался?
– Вот! – наставительно подняла палец баба Маша, – молодец, запомнил! А оказался он там потому, что всех вас спервоначалу тянет справедливость вершить всюду, куда только дотянетесь, железной рукой, без разбора и жалости! Потому что – что?
– Что? – поддержал её я, как в школе на уроке получилось, ей-богу.
– Потому что огонь – он очищает! – ещё выше подняла палец баба Маша. – И нет с вами никакого сладу, и нет на вас никакой управы! Потому что огонь – сильнее всего! На любую хитрость – огонь! На любую подлость – огонь, да посильнее! На всё огнём отвечаете, и как с вами быть?
– Хорошо, – кивнул я, – а Алина – она кто? И зачем она со мной так? И ещё – а домовые бывают?
– Алинка, – захихикала баба Маша, – так ведьма она! И лет ей, вот как ты думаешь, сколько?
– Двадцать семь, – похолодел я, – так в паспорте написано.
– А сто двадцать семь не хочешь? – перестала хихикать баба Маша и с жалостью посмотрела на меня, – но, может, и поболее, не скажу точно, не знаю просто. И подруги у неё все такие же, да их тут целый ковен! Целое кубло! И чувствуют себя они тут очень вольготно, разжирели, это я в переносном смысле, обнаглели донельзя, последний стыд же потеряли, и прежде всего потому, что тот, кто их гонять должен, вместо этого сидит у одной из них под каблуком и слюни пускает! Или по ночам в окошечко пялится, всё ждёт свою ненаглядную, а ну как она, с чужих чресел соскочив, вдруг пораньше домой заявится, вся такая усталая? Это ж надо будет ей тут же чайку спроворить, спинку размять, выслушать да утешить, а то и по мордасам безропотно выхватить, ведь нужно же ей куда-то своё раздражение скидывать?