Спящая душа. Книга III
Я закрыл глаза, прислонившись затылком к жесткой коре дуба. Нужно было проверить себя. Окончательно понять, что именно сломано внутри. Обычно путь в мое астральное пространство занимал долю секунды. Мой внутренний мир. Гладкая, как темное стекло, твердь, в центре которой всегда возвышалось исполинское черно-белое Древо — средоточие Истинного Света и Истинной Тьмы. А прямо за его мощными пульсирующими корнями стояла хижина — мой бронированный ментальный сейф. Убежище, внутри которого пряталась точная копия моей старой земной комнаты. Мой единственный якорь в этом чужом мире, пахнущий старой бумагой, где за окном всегда шел земной дождь и не было никакой магии.
Я мысленно потянулся к этому знакомому пространству. Сконцентрировался. Попытался войти…
Вспышка боли скрутила меня так, что спина выгнулась дугой, ударившись о дерево.
Это не было похоже на сильную мигрень. Боль была густой, живой и осязаемой, словно мне в затылок с размаху вогнали толстый ржавый гвоздь и с силой провернули его в черепе.
Мое сознание с чудовищным трудом протолкнулось внутрь, продираясь сквозь оглушительный скрежет рвущихся нейронных связей, но от увиденного там мне стало по-настоящему страшно.
Стеклянная твердь моего разума больше не была гладкой. Она пошла глубокими, черными провалами. Исполинское Древо было мертво. Ни ослепительно-белой созидающей коры, ни поглощающей свет, ледяной черноты. Массивный ствол превратился в хрупкий, спекшийся столб уродливого серого пепла. Корни, когда-то перекачивавшие саму суть мироздания, высохли, потрескались и рассыпались в мелкую пыль.
Хижина за Древом — моя неприступная ментальная броня, подчиняющаяся только суровым законам земной физики, — покосилась и осела. Защитные контуры из маны, намертво вплетенные в ее стены, испарились без следа. Массивную входную дверь сорвало с петель, обнажив разрушенную, мертвую земную комнату. Потертый диван, мой старый письменный стол и любимые книги теперь наполовину засыпало серым, мертвым снегом аннигиляции.
А высоко в абсолютной пустоте внутреннего неба всё так же пульсировала изломанная зеленоватая трещина — гноящийся шрам Скверны, оставленный сектантами. Раньше я надежно сдерживал ее барьером из древних рун, не давая ядовитому шепоту Неопалимого просочиться внутрь моего разума. Теперь никаких рун не было. Только голая, беззащитная рана и мертвая, звенящая тишина моего выжженного, пустого источника.
Липкая паника рванулась к горлу, мешая дышать. Я привычно придушил ее. Потом бояться будем. Сейчас нужно было знать наверняка. Для меня магия всегда была энергией, бегущей по понятным мне проводам. Когда я ударил Серой магией у Печати Неопалимого, я пустил по этим хрупким проводам напряжение, которое они физически не могли выдержать.
Я мысленно потянулся к осыпающимся в серую пыль корням Древа. Попытался выдавить из них, из самого себя, хоть одну тусклую Искру, хоть каплю оставшейся силы.
Меня вышвырнуло из транса с хриплым, булькающим криком.
Я рухнул набок, прямо в ледяную липкую грязь. Тело мгновенно скрутило жесточайшей судорогой, мышцы рук и ног свело так сильно, что я услышал, как опасно хрустнули суставы. Эфирные каналы выгорели, и фантомный магический импульс ударил прямо по оголенным, беззащитным нервам. Ослепительная, невыносимая боль белым светом взорвалась под кожей. Перед глазами вспыхнули красные пульсирующие пятна, из носа хлынула горячая кровь, быстро заливая губы и подбородок.
— Димитрий!
Чьи-то сильные руки жестко впечатали меня в землю, придавив, не давая в конвульсиях разбить голову о торчащие корни дуба. Сквозь застилающие зрение горячие слезы я увидел прямо над собой перемазанное грязью лицо Элирии.
— Не смей! Слышишь меня?! — в ее срывающемся голосе прорвался чистый животный страх, разом ломая всю ее холодную инквизиторскую броню. — Не трогай свой источник! Ты убьешь себя! Пусти его!
Она навалилась на меня всем своим весом. Ее длинные пальцы до синяков впились в мои плечи, удерживая на земле.
Я попытался разжать сведенные челюсти, чтобы просто сделать судорожный вдох. Во рту стоял густой, тошнотворный вкус горячей крови и меди. Судорога постепенно, мучительно медленно отпускала мое тело, оставляя после себя лишь мелкую дрожь и тотальную, парализующую слабость. Я лежал щекой в грязи, со свистом втягивая в горящие легкие ледяной воздух. Ребра отчаянно ныли от напряжения.
Элирия тяжело дышала, ее лицо находилось совсем близко. В ее расширенных от испуга зрачках я отчетливо видел себя: бледный, перемазанный грязью и собственной кровью калека, бьющийся в жалком припадке на дне сырого оврага.
Мой безжалостный разум мгновенно подвел черту. Вердикт был обескураживающе прост.
Проводка сгорела окончательно. Серая магия не просто вычерпала мой резерв до дна — она физически сожгла саму способность моего тела проводить силу. Я больше не мог пропускать через себя эфир.
Раньше я был их главным щитом. Аномалией, Ключом, способным стирать смертоносных мутантов в пыль. Вокруг моей силы строилось всё наше зыбкое выживание. Теперь я стал балластом. Куском поврежденного, бесполезного мяса, не способным даже согреть собственные ледяные руки. В этом вымирающем лесу, где за нами по пятам шли обученные каратели, обуза означала верную смерть для всех остальных.
— Я… пустой, — хрипло выдавил я, с трудом поворачивая голову и сплевывая вязкую кровь на мох. Голос царапал горло, как битое стекло. — Там ничего нет, Элирия. Всё выгорело в абсолютный ноль. Древо мертво.
Она молча смотрела на меня, крепко сжав губы в тонкую белую линию. Она не стала мне лгать. Не стала сыпать жалкими словами утешения. Она сама слишком хорошо знала, как именно выглядит выжженный дотла маг.
Эльфийка медленно, неохотно убрала руки с моих плеч и выпрямилась.
— Значит, будешь учиться выживать как обычный человек, — жестко, почти грубо ответила она. Но в этой показной резкости я отчетливо услышал отчаянную попытку удержать меня на краю пропасти, не дать сдаться. — Магия не делает тебя живым, Димитрий. Пока по твоим венам течет кровь — ты встаешь и идешь. Ты понял меня?
Я ничего не ответил. Я просто лежал и смотрел сквозь голые черные ветви в серое небо, чувствуя, как внутри меня неумолимо разрастается холодная пустота.
— Хватит тут сопли жевать, — снова скрипнул над ухом голос Гмыха.
Старый гоблин грубо оттеснил плечом застывшего в ужасе Джестениса. В его желтых, заплывших глазах не было ни капли жалости — только суровый, кристально чистый прагматизм существа, которое пережило слишком многих друзей. Он порылся рукой в своем бездонном, пахнущем плесенью мешке и вытащил небольшой кусок засохшего, узловатого темного корня.
— Жуй, — он без церемоний бросил этот корень мне прямо на грудь. — Жесткий, как старая подметка инквизитора, зато волокна есть.
— Меня сейчас вырвет, — я едва шевелил разбитыми губами.
— Вырвет, значит подберешь с земли и снова будешь жевать, — философски отозвался Гмых, спокойно усаживаясь рядом со мной на корточки и доставая такой же грязный корень для себя. — Молодые всегда помирают громко, с надрывом, с красивыми речами. А помирать надо тихо. Экономя ценное тепло. И желательно после очень плотного ужина. Ужина у нас сегодня нет, так что твоя смерть откладывается по чисто техническим причинам. Жуй давай. Слюну гонять во рту полезно, дурной организм думает, что еда пошла, и не отрубается.
Дрожащими, непослушными пальцами я взял деревяшку и поднес корень ко рту. На вкус это была земляная труха пополам с горькой плесенью. Но старик оказался прав: тупое, однообразное механическое движение челюстей странным образом заземляло, силой вытаскивая мой разум из паники обратно в суровую физическую реальность.
Элирия молча вернулась на свой караульный пост. Джестенис, так и не найдя кресало, просто свернулся жалким калачиком на мокрых листьях, пряча ледяные ладони подмышки. Силия так и сидела, мерно покачиваясь из стороны в сторону.
Пятеро сломанных, потерявших всё людей под вывороченными корнями дуба. У нас не было плана. Не было цели. Мы просто ждали, когда ночная темнота станет достаточно густой и непроницаемой, чтобы надежно спрятать нас.
Лес вокруг давил мертвой, тяжелой тишиной. Это не был естественный покой засыпающей природы, это была та самая акустическая пустота, что звенит в ушах за секунду до безжалостного удара взрывной волны.
И вдруг эта неестественная тишина треснула.
Звук пришел откуда-то с севера. Это не было обычным звериным рычанием или волчьим воем. Низкая, вибрирующая по земле дрожь, переходящая в омерзительный влажный, булькающий скрежет. Словно кто-то огромный прямо сейчас выворачивал наизнанку кусок живого сырого мяса, и это мясо тоскливо скулило.
Джестенис резко сел, его глаза расширились от ужаса. Элирия абсолютно бесшумно скользнула за широкий ствол дуба, перехватив кинжал обратным хватом. Силия перестала раскачиваться и замерла. Гмых перестал монотонно жевать. Гоблин без единого звука поднялся со своего места и гибкой тенью растворился в серых сумерках колючего подлеска.
Каждая секунда тягостного ожидания тянулась, как холодная, липкая смола. Я слизывал соленую кровь с разбитой губы и с пугающей ясностью понимал: если эта рычащая тварь сейчас выйдет прямо на нас, я буду просто лежать и беспомощно смотреть, как Элирия пытается зарезать огромного мутанта обычным охотничьим ножом.
Спустя несколько бесконечных, изматывающих минут кусты слабо раздвинулись. Гмых вернулся.
Он подошел к нам и молча бросил на землю оторванный кусок древесной коры. На ее светлой внутренней стороне был глубоко выжжен символ: идеально ровный круг, перечеркнутый длинным мечом. Края ожога были свежими и всё еще слабо, но отчетливо пахли жженой сосновой смолой и остаточным эфиром магии Света.
— Метка гончих, — одними губами, почти беззвучно произнесла Элирия. В сумерках ее лицо стало совсем пепельно-серым. — Поисковый инквизиторский отряд. Они метят пройденный сектор.
— Метка совсем свежая, — мрачно кивнул Гмых, указывая на ожог. — Тот скулеж, что мы только что слышали… Это не дикое зверье бродит. Это модифицированные гончие Инквизиции взяли след. И ветер, чтоб его, сейчас дует прямо от нас к ним.
Я посмотрел на дымящуюся метку. На трясущегося крупной дрожью Джестениса. На Силию, чьи глаза были абсолютно пустыми стекляшками. Мой источник мертв. Температура воздуха стремительно падает.
— Встаем, — хрипнул я, выплевывая горький корень. Оперся обеими руками о мокрый ствол и силой заставил свое тело подняться. Позвоночник прострелило острой болью, но я лишь крепче стиснул зубы. — Собирайтесь. Быстро.
— Димитрий, мы не сможем… — в надломленном голосе Джестениса билось неприкрытое отчаяние. — Мы ведь даже не отдохнули. Я ног не чувствую.
— Останемся сидеть здесь — отдохнем уже навсегда, — я сделал решительный шаг прочь от спасительных корней. Холодный ветер тут же зло швырнул мне в лицо горсть колючего пепла. — Поднимай Силию. Элирия, веди нас. Гмых, ты замыкаешь.
Старый гоблин коротко кивнул, перехватывая свою ржавую железную трубу поудобнее. — Вот вам и поужинали, — угрюмо буркнул он себе под нос.
Мы снова шагнули в этот мертвый, промерзший лес. Пятеро измученных людей, слепо бредущих в надвигающуюся темноту. Просто потому, что остановиться сейчас значило позволить себя убить.
Глава 2
Темнота прятала нас, но не спасала от холода и далекого скулежа инквизиторских гончих.Мы брели через мертвый лес еще несколько часов, держась на одном упрямстве.Когда Джестенис начал валиться с ног, а мой собственный предел был давно пройден, Гмых молча свернул в густые заросли у подножия холма.Там он нашел укрытие.
Камень этой безымянной охотничьей сторожки был промерзшим, сырым и абсолютно глухим. Это была даже не постройка, а скорее выдолбленная в склоне холма нора, небрежно обложенная диким валуном. Наполовину ушедшая под землю от времени, с поросшей жестким черным мхом крышей и зияющим провалом вместо двери, эта берлога ничем не напоминала ровные линии зданий из моей прошлой земной жизни. Но сейчас, когда мы ввалились внутрь, эти уродливые, покрытые изморозью стены казались самым безопасным местом в умирающем мире. Они хотя бы резали этот проклятый ветер.
Мы переступили порог, как выброшенный на берег мусор после шторма, ломающего мачты и хребты. Без слов облегчения. Без судорожных, радостных вздохов. Мы просто упали туда, где не нужно было сопротивляться встречному потоку ледяного воздуха.
Джестенис рухнул сразу. Его колени подломились с глухим стуком, не выдержав веса истощенного, высушенного страхом тела. Он осел на гнилые, покрытые вековой трухой доски, тяжело утянув за собой Силию, и даже не попытался отползти в угол. Маг огня, боец элитной группы «Альфа», который еще недавно играючи жонглировал пламенем, просто свернулся в дрожащий, жалкий клубок прямо в замерзшей грязи, пряча ледяные руки подмышки.
Силия, наш маг льда и воздуха, осталась сидеть там, куда упала. Она привалилась спиной к шершавому камню, обхватила колени и замерла. Ее глаза, пустые, остекленевшие, неотрывно смотрели в темноту противоположного угла. Она ушла в себя. Диссоциативный ступор. Девушка заперла двери своего разума изнутри, спасаясь от безумия, которое принесла эта ночь. Для нее этот лес, этот холод и мы все перестали существовать. Осталась только спасительная пустота.
Гмых зашел последним. Старый гоблин тяжело, с влажным сипом втягивал воздух, но его желтые глаза оставались цепкими и по-звериному внимательными. Он не позволил себе упасть. Первым делом, кряхтя от натуги и не обращая внимания на гудящие суставы, он поднял с пола кусок полусгнившей дубовой столешницы и привалил ее к дверному косяку, чтобы хоть немного закрыть нас от сквозняка.
— Хоромы. Почти как мое общежитие. Только тут сквозняков поменьше.
Он обернулся ко мне. В полумраке его изрезанная шрамами морда казалась высеченной из камня.
— Я натяну струну на подходах, пацан. Битое стекло рассыплю. Это ни хрена не остановит гончих Инквизиции, если эти твари уверенно взяли след. Но даст нам пару секунд форы. Успеем хотя бы открыть глаза перед тем, как нам перережут глотки во сне.
— Сделай, — выдавил я. Каждое слово царапало гортань, словно я глотал битое стекло.
Гмых коротко кивнул, перехватил свою ржавую железную трубу и абсолютно бесшумной тенью выскользнул в узкую щель разбитого окна.
Я остался стоять посреди комнаты, крепко опираясь рукой о ледяную стену, чтобы просто не рухнуть лицом в грязь. Мое собственное тело казалось мне тяжелым, чужим куском мяса. Я всегда был здесь чужаком. Перерожденцем с Земли. Человеком, который привык всё рассчитывать, выстраивать логические цепочки и полагаться на законы физики, но волею чьей-то больной шутки оказался заперт в теле эльфа. В мире, где всё решала жестокая, бескомпромиссная магия.
Но раньше у меня был инструмент. Мой источник. Моя магия Истинного Света и Истинной Тьмы. У меня была моя ментальная броня — выстроенная в подсознании копия старой земной квартиры, за окном которой росло черно-белое Древо души.
Теперь внутри была только звенящая, глухая дыра. Серая магия — парадокс аннигиляции, который я сотворил в коллекторах Академии, — выжгла всё дотла. Смертельный вихрь стер изувеченного Метиаса из реальности, но вместе с ним сжег и мои эфирные каналы. Это ощущалось так, будто мне вскрыли грудную клетку тупым ножом и выпотрошили, оставив вместо легких сосущую, фонящую болью пустоту. Квартира рухнула. Древо осыпалось пеплом. Мои эльфийские уши больше не улавливали гудение силовых линий земли. Я оглох и ослеп магически. Я стал обычным, покалеченным эльфом без капли силы. Обузой, которая держится на ногах только за счет упрямства и привычки всё контролировать.
В дальнем конце сторожки, у самого широкого провала в стене, застыла Элирия.
Она не сняла тяжелого, пропитанного чужой и собственной кровью инквизиторского плаща. Бывшая карательница Ордена стояла идеально ровно, в своей фирменной, вбитой годами муштры армейской стойке. И это при том, что ее сломанные Метиасом ребра сейчас были сплошным очагом пульсирующей агонии. Я знал, что каждое дыхательное движение трет обломки костей друг о друга. Любой другой уже давно катался бы по полу, срывая голос.
Но Элирия стояла. В тусклом свете бледной луны ее человеческое лицо заострилось, лишилось мягких черт, превратившись в хищную, напряженную маску. Длинные, перепачканные грязью пальцы намертво сжали рукоять клинка.
Я заставил свои непослушные ноги двигаться. Медленно, перенося вес с одной стопы на другую, я пересек темную комнату и тяжело опустился на грязный пол в паре метров от нее, привалившись затылком к холодной, влажной кладке.
Ночь накрыла нас окончательно. Ветер снаружи усилился, со злобой швыряя в каменные стены горсти пепла, который с сухим шорохом оседал на подоконнике. Джестенис хрипло, надрывно застонал во сне. Силия не шевелилась вообще, слившись с темнотой.
Мы остались наедине. В этой воняющей пылью и старой кровью дыре. Человек с Земли, запертый в теле искалеченного эльфа, и женщина с Земли, лишившаяся своего Ордена, своей веры и своей цели. Два пришельца, которые когда-то умерли в одном мире, чтобы проснуться в этом кровавом абсурде.
Тишина между нами не приносила облегчения. Она была вязкой, тяжелой. Я кожей чувствовал, как от Элирии исходит колоссальное, почти осязаемое напряжение. Она не просто несла вахту. Она держала саму себя за горло стальной хваткой, чтобы не закричать, не сорваться и не распасться на куски. Я видел, как дрожит мышца на ее скуле. Видел, как неглубоко, прерывисто она дышит. Вся ее личность, годами выстраиваемая на фундаменте железной дисциплины Инквизиции, сейчас трещала по швам.
— Тебе нужно поспать, — тихо, стараясь не разрушить хрупкую тишину комнаты, ровным тоном произнес я. — Твои ребра не срастутся на одном упрямстве. Если пойдет воспаление, мы не сможем тебя вытащить. У меня больше нет Искры, чтобы выжечь инфекцию.
Элирия даже не повернула головы. Ее взгляд оставался намертво прикованным к черным силуэтам мертвых деревьев снаружи.
— Я спала по три часа в сутки на голом камне Цитадели на протяжении семи лет, Димитрий, — ее голос прозвучал так же ровно, но в этой ровности чувствовалась натянутая до предела струна. — Мое человеческое тело знает, как работать через боль. Сон сейчас — это потеря фокуса. А контроль — это единственное, что отделяет нас от превращения в таких же скулящих, беспомощных кусков мяса, как те двое на полу.
Ее голос был сухим, ломким. В нем не было той пугающей ледяной стали наставницы группы «Альфа», к которой я привык. В нем была только глухая, смертельная, разъедающая душу усталость.
— Орден хорошо тебя выучил, — просто констатировал я, вытягивая гудящие ноги по грязному полу.
Это был факт. Привычка называть вещи своими именами. Но эти четыре слова сработали как искра, брошенная в пересохший хворост.
Элирия медленно, словно преодолевая сопротивление густой воды, повернула ко мне голову. В полумраке сторожки ее глаза казались двумя бездонными, черными провалами.
— Выучил? — она произнесла это слово так, словно пробуя его на вкус, и вкус оказался отвратительным. — Ты ничего не понимаешь. Со всем своим хваленым земным умом, со своей вечной отстраненностью, ты всегда смотрел на нас со стороны. С холодным, высокомерным снисхождением. Для тебя мы были просто местными фанатиками. Псами, которым промыли мозги догмами и посадили на строгий ошейник.
Она не отвернулась. Она полностью развернулась ко мне всем корпусом, проигнорировав вспышку боли в сломанных ребрах. Пальцы на рукояти кинжала сжались еще сильнее. Я услышал тихий скрип кожаной оплетки эфеса.
— Ты всегда считаешь себя самым умным в комнате, — ее голос упал на полтона, становясь шипящим, опасным. Накопленный стресс прорвал плотину, и теперь вся горечь выливалась наружу. — Ты всегда думаешь, что можешь переиграть этот мир. Что твоя земная логика сильнее местной судьбы. Ты просчитываешь вероятности, ты играешь жизнями, как фигурами на доске. Но знаешь, в чем твоя главная проблема?
Она сделала короткий, тяжелый шаг в мою сторону.
— Твои расчеты всегда обходятся слишком дорого. И платят за них другие.
Внутри меня что-то оборвалось. Я знал, к чему она ведет. Я чувствовал, как она нащупывает мои самые незащищенные, кровоточащие шрамы, чтобы ударить именно туда. Ей нужно было сделать мне больно, чтобы заглушить собственную агонию.
— Где Мерелиана, Димитрий? — тихо, с убийственной жестокостью спросила Элирия.
Упоминание этого имени ударило меня под дых точнее любого кулака. Моя челюсть рефлекторно сжалась, зубы скрипнули. Золотая мана, поцелуй в лазарете, Реликтовый Глубинник в озере…
— Ты ведь обещал защитить ее, — продолжила Элирия, безжалостно проворачивая нож. — А потом ты нашел окровавленный стилет в своем тайнике и сошел с ума. Поддался паранойе. Ты обвинил ее в убийстве первокурсницы Ирэн. Ты обвинил ее в предательстве. Она дала тебе пощечину и убежала, а ты даже не попытался ее остановить. И что в итоге?
Элирия наклонилась ближе, ее глаза горели жестоким, холодным огнем.
— В итоге Метиас распял ее на центральном обелиске Академии. Он использовал ее аристократическую эльфийскую кровь, чтобы напитать ритуал Бездны. Она умирала там, разорванная на куски, из-за твоей проклятой паранойи. Ты считал себя умнее всех, Димитрий, а в итоге просто отдал ее в руки настоящему убийце. Ее кровь на твоих руках.
Я не ответил. Я сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как перед глазами встает залитый золотой кровью обелиск. Мой аналитический барьер трещал по швам.
— А Векрис? — она не останавливалась. Она била методично, наотмашь. Ей было необходимо сделать мне так же больно, как было ей. — Наш добродушный гигант. Маг земли, который боялся лишний раз задеть кого-то на тренировке. Мы были группой «Альфа», Димитрий! Мы не были отбросами и смертниками, как болтали на первом курсе. Силия, Джестенис, Векрис… они прошли с тобой Дикий лес. Они рвали скверноволков, бились насмерть с высшим мутантом и эльфийскими ассасинами. Они поклялись прикрывать твою спину, даже если это будет означать государственную измену!
Голос Элирии дрогнул, но тут же снова налился яростью.
— И как ты отплатил им? Векрис закрыл тебя своим телом от отравленного стилета Оруэлла! Он держал этого лорда своими голыми, пробитыми руками, захлебываясь ядом и кровью, чтобы ты мог его сжечь! И всё, что этот огромный, преданный парень получил в итоге — это безымянная яма в лесной грязи и твой дурацкий амулет в мертвой руке! Все, кого ты пытаешься спасти, умирают!
Каждое ее слово было правдой. Абсолютной, выжигающей кислотой правдой. От этого было невыносимо тошно. Я чувствовал, как ногти впиваются в ладони, протыкая кожу до крови.
— И каждый раз, — ее голос задрожал от сдерживаемой ярости, — каждый гребаный раз ты считаешь себя умнее системы. Умнее Инквизиции. Умнее самих богов. Ты ломаешь правила, а счет за твое высокомерие оплачиваем мы!
Она тяжело дышала, нависая надо мной. Я видел, как в ее глазах, лишенных слез, горит сухой, испепеляющий огонь. Это была не истерика. Это был холодный, накопленный взрыв человека, который слишком долго держал себя в ежовых рукавицах и теперь выплескивал всю боль наружу.
— Но тебе было мало погубить своих друзей, — ее голос превратился в змеиное шипение. Она переходила от моих личных потерь к своему собственному, глобальному краху. — Тебе нужно было пойти дальше.
Она наклонилась, опираясь рукой о стену рядом с моей головой. От нее резко, болезненно пахло потом, железом и кровью.
— Когда я… когда мы оказались в этом мире, проснувшись после Земли, — она снова коснулась нашего прошлого, — я думала, что сойду с ума. Моя человеческая психика не выдерживала этого кровавого хаоса, где магия сжигает людей заживо, а лорды плетут интриги. Мне нужна была опора. И Орден дал мне ее. Он дал мне смысл. Он дал мне жесткую структуру, ради которой стоило просыпаться в этом аду. Дисциплина держала меня в рассудке.
Мышцы на ее лице напряглись, превращая его в маску ненависти.
— А ты уничтожил ее. Ты осознанно расщепил сознание в коллекторе. Ты ударил своей Серой магией и взорвал всё! Ты выпустил Неопалимого, древнее зло, которое мы клялись сдерживать ценой жизней. Ты стер Академию Кертании с лица земли, оставив одну дымящуюся воронку! И ты уничтожил мой Орден. Ты разрушил единственную систему, которая давала мне смысл выживать здесь! Ты растоптал все, во что я верила, все, ради чего я убивала и истекала кровью!