Новая жизнь Элис

— Хочу, — сказала я и сама удивилась, что это правда.

Александр чуть улыбнулся.

— Спенсер сегодня готовит, — сообщил он, — так что еда будет хорошей. Когда готовит Дилан, лучше заранее оговорить, что ты ел сегодня ещё что-нибудь.

— Дилан плохо готовит?

— Дилан готовит с энтузиазмом. — Он сделал паузу. — Это немного разные вещи.

Я почти засмеялась.

— И часто вы так обедаете все вместе?

— Когда получается, — сказал Александр, пожав плечами. — Это не обязательно, но так приятней.

На кухне Спенсер работал спиной к двери: помешивал что-то в кастрюле, параллельно доставал из духовки противень, и вся его фигура излучала ту деловитую сосредоточенность, с которой люди делают что-то привычное и любимое.

Дилан сидел на барной стойке, болтая ногами, и давал советы.

— Розмарина надо больше, — говорил он с видом человека, глубоко убеждённого в своей правоте. — Розмарин всё улучшает.

— Ты это говоришь про каждую специю.

— Потому что это правда про каждую специю.

— В прошлый раз ты сказал это про корицу. В курице.

— И что?

— И я это ел, Дилан.

Я нашла стул у длинного деревянного стола и села. Дилан заметил меня немедленно.

— О, — сказал он, — оранжерейная гостья.

— Что?

— Александр водил тебя в оранжерею. — Он подмигнул. — Он всех туда водит. Это его способ произвести впечатление.

— Дилан, — сказал Спенсер без интонации, не оборачиваясь.

— Я просто говорю. — Дилан спрыгнул со стойки и плюхнулся на стул напротив меня. — Тебе понравилось?

— Оранжерея?

— Оранжерея, экскурсия, Александр как экскурсовод. Весь пакет.

Я помолчала секунду.

— Там хорошо пахнет, — сказала я наконец.

Дилан посмотрел на меня с таким видом, будто я дала неожиданный, но правильный ответ.

— Это честно, — согласился он. — Значит, понравилось. В особняке ничего не остаётся незамеченным, имей в виду. Мы маленькая деревня. С претензиями на приватность, но всё равно деревня.

Спенсер поставил передо мной тарелку. Курица с травами, жареный картофель с кожурой и что-то похожее на грибной соус. Впервые за долгое время от запаха еды у меня скрутило желудок в голодном спазме. Это было странно, и приятно одновременно. Я принялась за еду так, как, наверное, уже много лет не ела. С аппетитом и наслаждением.

Так прошел обед в компании Александра, Дилана и Спенсера. Шона с Лилиан не было, и мне никто не доложил о причине их отсутствия, да я и не спрашивала. После обеда Спенсер убрал со стола, а о помощи он даже слышать ничего не хотел, отправив всех "проваливать по своим делам". Дилан убежал в свою спальню, никому ничего не сказав, а я решила навестить библиотеку.

В помещении пахло деревом и бумагой, но мне нравился этот застоявшийся запах. Я села в кресло с высокой спинкой и оглядела библиотеку. Красиво. Я много времени стала проводить здесь, и как-нибудь стоит принести хоть какую-то пользу этому помещению в знак благодарности, только пока не знаю, какую. Пока я бродила в своих мыслях, не заметила, как вошел Александр, поставил поднос чашку чая на низкий столик перед креслом и сел напротив меня.

— Спасибо за чай, — сказала я. Александр ничего не ответил, просто кивнул с немного задумчивым видом. — Как вы нашли этот дом?

— Я нашёл его случайно, — сказал он. — Это смешно звучит, но правда. Ехал в другое место, свернул не туда, увидел ворота.

— И купили.

— Не сразу. Сначала просто постоял. Минут двадцать, наверное. Было ощущение, что дом ждёт. Глупо, я понимаю.

— Нет, — сказала я. — Совсем не глупо.

— Я тогда много ездил, — продолжал Александр. — Не по делам. Просто ездил. Думал, что ищу что-то конкретное, а потом понял, что ищу место, где можно остановиться и не чувствовать, что теряешь время.

— И здесь Вы это почувствовали?

— Здесь я перестал думать о времени вообще, — сказал он наконец после небольшой паузы. — Это, пожалуй, ближе к правде.

Я посмотрела на полки и заметила, что книги стояли здесь без системы. Кто-то читал их вразброс и возвращал не глядя, куда придётся.

— А люди? — спросила я. — Как они здесь оказались?

— Каждый по-своему.

— Это не ответ, Александр.

— Нет, — согласился он. — Но это честно. Я не могу говорить за них.

— Тогда скажите, что между вами общего? Вы же видите, что это странно выглядит: несколько совершенно разных людей живут в одном доме посреди Румынии и, судя по всему, не тяготятся этим.

Александр усмехнулся.

— Общее понимание того, что не все вещи нужно объяснять, — сказал он. — Что некоторые вещи просто существуют. И это нормально — просто принять их как факт, не требуя обоснований.

— Это звучит как уклонение, — сказала я.

— Возможно. — Он не стал спорить, подарив мне легкую лукавую улыбку. — Но иногда уклонение честнее прямого ответа. Особенно когда прямой ответ был бы неточным.

Александр говорил еще что-то, а я слушала, и в какой-то момент заметила, что просто слушаю, не ожидая паузы, чтобы вставить что-то, подходящее по смыслу. Леон всегда разговаривал так, что казалось, будто он ждёт моей реакции. Ждёт, пока я скажу «да, точно» или «нет, я не думаю», подтвержу или уточню. Разговор с ним всегда был немного похож на тест, результаты которого нужно было угадать заранее. Здесь не было теста. Александр просто рассказывал — про то, как зимой особняк скрипит по ночам на разные голоса, и первое время его это пугало, а потом стало похоже на разговор; про то, что в одной из комнат на третьем этаже до сих пор нет ни одной лампочки, потому что всем почему-то неловко там включать свет; про то, что Спенсер однажды разобрал старый камин в гостиной на запчасти и собрал обратно, но уже с какими-то изменениями, и теперь камин работает, но как именно, никто не спрашивает. Я не спросила, что изменил Спенсер. Приняла как факт.

Потом Александр замолчал и посмотрел на меня таким мягким взглядом, что я немного растерялась. Я перевела смущенный взгляд на полки, где лежал томик с незнакомым алфавитом, горизонтально повернутая книга с синим корешком и тёмный прямоугольник, где корешок совсем стёрся и читать было уже нечего. Где-то в доме тихо стукнула дверь. Фитиль в лампе чуть дёрнулся, или мне показалось.

Александр встал с кресла и молча пошел в сторону выхода, затем остановился у двери. Рука на косяке, негромкое «спокойной ночи», взгляд на секунду дольше, чем нужно. Потом ушёл. Щелчок захлопнувшейся двери был негромкий, но я его почувствовала.

«Нравится ли мне Александр?» — спросила я себя, и это оказалось неожиданно сложным вопросом. Он красивый — это факт, не мнение. Высокий и статный, с этой манерой смотреть немного снизу вверх, что при его росте выглядит как почти намеренная мягкость. Он внимательный. Он приносит книги. Он зовет на прогулки. Он смотрит на меня, и в этом взгляде нет ничего, чего я не могла бы вынести. Мне нравится, как он со мной обращается. Это я могла сказать без колебаний. Но это же совсем другое, правда? "Нравится человек" и "нравится, как он с тобой говорит". Одно не вытекает из другого. Можно хотеть, чтобы тебя вот так вели по саду, вот так называли своё имя, когда зовут, и при этом ничего не чувствовать к человеку как таковому. Разве нельзя?

Я не была уверена, что умею это различать. Эта мысль пришла без особой тревоги, просто как наблюдение, и всё же что-то в ней было колкое. Может быть, я никогда различать не умела. Может, я всегда шла на голос, на тепло, на ощущение, что тебя замечают, и называла это чем-то большим, потому что других слов не знала.

Время уже было позднее, и я отправилась в комнату, стараясь идти тихо, чтобы половицы не скрипели и не нарушили покой жителей этого дома. Приняв душ и укутавшись в чей-то халат, любезно предоставленный мне Александром, я легла в постель. Сон совсем не шел, и я перевернулась на бок. На тумбочке лежал детектив в тонкий, в мягкой обложке, потрёпанной по углам. Я смотрела на него в темноте, затем рука сама потянулась к нему. Я села, облокотившись спиной к изголовью кровати и включила ночник.

Держа в руках книгу с немного шершавой обложкой я открыла ее, и сразу увидела карандаш. Его везде было много — мелкий, острый почерк на полях, иногда одно слово, иногда целое предложение. На первой странице: «хорошее начало, но он уже знает. видно по тому, как держит стакан».

Я перечитала это дважды.

Потом перелистнула. На третьей странице, у абзаца, где детектив впервые осматривал место преступления: «здесь должно быть страшно, но ему нет. он давно разучился».

На восьмой: «автор думает, что читатель не заметит — заметит».

На двенадцатой, у диалога, который, честно говоря, был немного деревянным: «никто так не говорит, но ладно».

Я невольно усмехнулась.

Я листала медленно, читая не столько сам текст, сколько пометки, будто читаю чужой дневник, только без неловкости, или почти без неловкости. Где-то ближе к середине: «у него должен быть кто-то живой, а не просто дело. иначе неинтересно». Ещё дальше, на полях у сцены, где детектив сидел один в машине: «вот это настоящее».

Два слова. Вот это настоящее.

Я остановилась на этой пометке дольше, чем на остальных. От неё шло что-то живое, как тепло от остывающей кружки. Человек, который читал эту книгу, явно знал, что значит сидеть одному в машине и ни о чём не думать. Или думать, но так, чтобы никто не видел.

Я перевернула ещё несколько страниц. На последней прочитанной, внизу, убористым почерком: «финал нечестный, но простительно».

Я закрыла книгу, потому что поняла: если продолжу еще читать, то не засну.

Положила детектив обратно на тумбочку. Щёлкнула выключателем ночника.

В темноте снова был только сад, издающий монотонный, чуть сонный шум. Я думала об Александре и о том, как он смотрел на меня в библиотеке. Потом думала о двух словах на полях — «вот это настоящее» — и не могла решить, почему они не уходят.