Новая жизнь Элис
Дилан снова повернулся ко мне:
— Так что, если поедешь в деревню, обязательно загляни к Родике. Только не говори, что не любишь что-нибудь. Она не поверит и накормит тебя этим дважды.
— Я учту.
— Учти. — Он кивнул серьёзно. — Это важнее, чем дороги.
Спенсер снова фыркнул.
Шон сидел напротив меня, достаточно близко, чтобы я слышала, как он перекладывает нож. Весь ужин я краем глаза замечала его руки. Не намеренно. Просто так получалось: куда ни посмотришь в этой части стола, взгляд цеплялся за что-то ЕГО. Запястье на краю скатерти. Бокал, который он поднимал медленно, без спешки. Рукав джемпера, закатанный до локтя. Сам он на меня не смотрел. Ни разу. Не так, как смотрит человек, который видит тебя и отворачивается, это я бы почувствовала. Нет, он смотрел мимо просто. Как будто в том месте, где я сидела, находилась стена. Или незаполненный угол комнаты.
Дилан рассказывал что-то про машину с чудным названием, и явно рассчитывал на реакцию. Спенсер усмехнулся в ладонь. Лилиан посмотрела в сторону так, что я поняла, что она слышит эту историю уже, наверное, раз восьмой.
Потом Дилан повернулся к Шону и добавил что-то вполголоса, какой-то финальный вопрос, адресованный именно ему. Шон ответил односложно, и при этом чуть дёрнул уголком рта. Не улыбка в полном смысле, а то, что бывает перед ней. Я опустила взгляд в тарелку. "Значит, умеет" — пробежало в моей голове. "Просто не мне".
Меня это должно было оставить равнодушной. Я всю жизнь умела быть неприметной — в школе, в редакции, в любом новом месте, куда меня заносило. Привычка вырабатывается сама, без усилий: не лезь, не настаивай, не требуй внимания. Проще прийти и уйти так, чтобы тебя не запомнили. Я не считала это потерей, скорее удобством.
Но сейчас это ощущалось иначе. Не сказать, что обидно. Обидно, это когда тебя знают и игнорируют. А здесь было что-то другое, чему я не могла подобрать слова. Как будто он меня видел. Я не была в этом уверена, никаких доказательств, он ни разу не посмотрел в мою сторону, не обратился, не сделал ни единого жеста, который мог бы означать «я тебя заметил и решил проигнорировать». Ничего такого не было.
Человек, которому ты не интересна, просто тебя не видит. Он смотрит туда, где интереснее. Шон смотрел куда угодно — на тарелку, на Дилана, на окно. Моя сторона стола входила в это «куда угодно», и при этом взгляд всякий раз как будто скользил мимо меня, чуть левее или чуть правее, никогда точно. Так не смотрят на пустое место. На пустое место не смотрят вообще.
Я ела. Слушала, как Дилан переключился на другую историю. Спенсер кивал. Лилиан отвечала короткими репликами. Очевидно, она из тех людей, кто слушает экономно, отдавая слово только тогда, когда оно добавляет что-то весомое.
Александр что-то говорил мне о расписании. О том, что утром покажет особняк нормально, при свете. Я кивала. Краем глаза — снова Шон. Он держал бокал с вином двумя пальцами за ножку и слушал Дилана с тем же спокойным выражением, которое я уже успела занести в категорию «лицо по умолчанию». Ничего в нём не было закрытого или намеренно отстранённого, просто человек, которому здесь привычно и которому сейчас ни до чего нет дела.
Я опустила взгляд. Подняла вилку. Снова опустила. Это было глупо, я это понимала. Мы познакомились пару часов назад, и «познакомились» — громкое слово: он ни слова мне не сказал, даже не назвал имени. Я не знала о нём ничего, кроме того, что у него есть эта чуть левее скользящая манера не смотреть. Не было причин думать о нём дольше, чем о любом другом человеке за этим столом. Но взгляд тянулся. Он негромко говорил что-то Спенсеру, наклонившись чуть вперёд. Спенсер слушал серьёзно, без привычной улыбки. Потом кивнул. Шон откинулся на спинку стула. Не посмотрел в мою сторону.
Я принялась за еду с таким усердием, как будто в этом заключался весь смысл вечера. Все сидели расслабленно, уже расправившись с ужином, и Спенсер потихоньку начал убирать тарелки. Он явно делал это не из-за дежурства, а потому, что это было хорошей привычкой. Никакого показного усердия, никаких взглядов в сторону — взял, отнёс, вернулся.
— Дай помогу, — сказал Дилан и потянулся к стопке приборов.
Вилка упала сразу. Звякнула о пол так, что Шон поднял взгляд.
— Это неизбежно, — произнесла Лилиан, закатив глаза. Голос у неё был ровный, без раздражения.
— Я держал её.
— Ты держал её плохо.
— Я держал её, Лили. Это вилка. Не атомный реактор.
— Ты роняешь вилки с той же частотой, с какой обещаешь помочь. Вселенная замечает паттерны.
Дилан наклонился за вилкой, выпрямился и поднял её как трофей.
— Я поднял. Значит, помог.
— Тебе нужна именная табличка? — спросила Лилиан. — «Дилан. Помогает. Иногда».
— «Дилан. Помогает. С энтузиазмом».
— С переменным успехом.
— Это просто вилка, — сказал Дилан Спенсеру тоном человека, который апеллирует к третейскому судье.
Спенсер взял у него вилку, добавил к остальной посуде и ушёл на кухню. Без слов. Дилан посмотрел ему вслед.
— Он молчит, потому что я прав, — сказал Дилан.
— Он молчит, потому что мудрый, — ответила Лилиан.
Я смотрела на это и думала, что, скорее всего, такие разговоры происходят здесь каждый вечер. Не для зрителя, просто потому что они так разговаривают и это уже давно их способ быть рядом.
— Элис. — Александр встал. — Я провожу вас.
Я встала тоже. И в этот момент краем зрения я поймала взгляд Шона. Секунда, может, меньше. Он смотрел на меня, а потом перевёл взгляд обратно на стол. Поднял бокал. Отпил. Как будто ничего не было.
Я пошла за Александром. По пути я думала о четверых, которые остались за столом.
Спенсер. Он убирал тарелки так, как будто просто любит, когда чисто. Без нужды демонстрировать что-то кому-то. Таких людей обычно не замечают сразу, они не тянут на себя внимание, не делают из жеста события. Я заметила его именно поэтому. Он был тихим не потому что ему нечего сказать, а потому что не видел смысла говорить зря. Мне кажется, с такими людьми можно молчать в комнате и не чувствовать, что нужно что-то сделать с этой тишиной.
Дилан. Дилан роняет вилки и не расстраивается. Это само по себе что-то значит. Необязательно хорошее или плохое, просто он не тратит энергию на то, чтобы не выглядеть нелепо. С такими людьми легко, пока не начинаешь задумываться, что лёгкость иногда маскирует что-то, что они предпочитают не показывать.
Лилиан. Я не понимала Лилиан. Не в том смысле, что она плохая, просто она смотрела на меня за ужином именно так, как смотрят на нового человека, когда ещё не решили, стоит ли принимать его всерьёз. Без враждебности. Скорее осторожность, которую она не скрывает и не считает нужным скрывать. Честно, если подумать.
И Шон. Я остановилась мысленно именно здесь, как останавливаются у ступеньки, которую не заметили и вот только сейчас осознали, что перешагнули.
Шон весь ужин не смотрел на меня. Потом посмотрел один раз, секунду, и отвёл взгляд. Я не знаю, что это значит. Может быть, ничего не значит. Может быть, у него просто такая манера. Может быть, я замечаю это потому, что всё остальное было устроено понятнее: Дилан шутил по привычке, Спенсер был тёплым без причины, Лилиан была осторожна. А Шон просто был. И ни разу не дал мне точки опоры, чтобы понять, что с ним делать.
— Я заранее заварил вам чай, он на тумбочке у кровати…поможет лучше спать, — сказал Александр и остановился у двери. Я очнулась. Он открыл дверь и отступил в сторону.
— Спасибо, — сказала я. Александр кивнул.
— Если понадобится что-то ночью, моя комната в конце коридора, налево. Стучите.
Он ушёл. Я вошла и закрыла за собой дверь.
Тишина здесь была не такая, как в доме Анны. Там тишина была старой, обжитой. Здесь она была густой и чуть настороженной, не враждебной, просто не привыкшей ко мне ещё.
Я подошла к окну. За стеклом темнота и силуэт деревьев, и ни одного огня насколько хватало взгляда. Я подумала про стол, который оставила позади. Про остатки ужина на тарелках, про Спенсера, который всё это унесёт и вымоет, не жалуясь. Про Дилана, который ещё, наверное, говорит что-то Лилиан. Про Лилиан, которая отвечает. Про Шона, который, скорее всего, как обычно сейчас молчит.
Четверо людей, и у каждого из них есть что-то, чего я не знаю. Что-то важное в смысле внутреннего устройства, того, как они стали собой. У них есть общий язык, общий стол, общий ритм. У них есть история, которая началась без меня и шла без меня долго. Я пришла в их пьесу в середине третьего акта. Все реплики розданы, мизансцены отрепетированы. И мне никто не дал текст.
Глава 8
Элис
Земля под ладонями твёрдая и тёплая, почти горячая даже сейчас, даже ночью. Это первое, что я успела понять до того, как тело само себя почувствовало.
Потом пришло всё остальное.
Я лежала на чём-то пыльном и шершавом, не то плотно сбитая почва, не то камень, покрытый тонким слоем сухой земли, которая при каждом движении крошилась под ногтями. Темнота была непривычная, не городская, не та, что разбавлена рекламными щитами и фарами такси, а плотная, почти вещественная. Такую темноту хочется пощупать рукой, чтобы убедиться, что там ничего нет.
Я пощупала. Там не было ничего.
Жара накрыла раньше, чем страх. Воздух был сухой, тяжёлый, пахнущий пылью и чем-то горьким, что я не смогла бы назвать, даже если бы попыталась. Не цветы, не бензин, не еда. Что-то растительное и одновременно минеральное, как будто сама земля была живой и потела.
Потом боль добралась до сознания.
Она пришла волной: сначала левый локоть, острое жжение, от которого я невольно зашипела сквозь зубы, потом правый, потом колени, оба сразу, синхронно, как будто договорились. Я медленно перевернулась на бок, земля скрипнула под плечом, и я с трудом поднялась сначала на четвереньки, потом кое-как, переваливаясь, на колени, потом просто упала на ягодицы и осталась сидеть.
Провела ладонью по левому локтю. Кожа там была содрана, я чувствовала мокрое, горячее пятно, которое жгло. Я растирала его круговыми движениями, зная, что это глупо и только хуже, но не останавливалась, потому что руки надо было чем-то занять.
Темнота начала приобретать контуры. Или это просто глаза привыкали. Силуэты низких деревьев или кустов, я не могла разобрать. Что-то раскинутое, плоское наверху, как зонтик. Небо над этим всем было огромным и звёздным, такое количеством звёзд я никогда не видела, даже на фотографиях. Нью-Йорк ночью, это оранжевое зарево над горизонтом, которое съедает небо целиком. Здесь неба было слишком много.
Потом я услышала цикад. Или что-то похожее на цикад с размеренным, сухим треском, который шёл отовсюду сразу, как будто земля тихо вибрировала. Я никогда раньше не слышала настоящих цикад, только знала об их существовании. Может, это были и не цикады. Но они трещали ровно и непрерывно, и это было почти успокоительно. А потом голоса, далёкие, неразборчивые. Они не кричали, не пели, просто разговаривали, несколько человек сразу, на языке, который я не узнала. Звук шёл откуда-то слева, через кусты или деревья, не близко, но и не далеко. Я не двинулась с места. Просто сидела в темноте, растирая локоть, и слушала. Страх никуда не делся, он сидел где-то в районе горла, плотный и неприятный, но тело само начало замедляться. Видимо организм трезво оценил, что бежать некуда, можно только сидеть и дышать.
Я дышала. Воздух был горячим даже в лёгких. «Значит, не сон,» сказала я себе, хотя уже знала это по боли в локтях. Во снах не бывает такой конкретной, занудной, жгучей боли. Не бывает запаха пыли под ногтями. Не бывает цикад, которые трещат с одинаковой частотой, пока ты сидишь и тупо считаешь секунды.
Это случилось снова. Та же история, что в Нью-Йорке, один момент ты где-то, следующий ты где-то ещё, и между этими двумя точками нет ничего: ни перехода, ни ощущения, ни даже темноты. Я сидела и думала об этом устало, без паники. Сейчас было больше раздражения, чем страха.
«Это нужно как-то контролировать,» — подумала я. Не «нужно бы», а «необходимо», потому что иначе что? Продолжать в том же духе, это расшибать себе колени о незнакомую землю, просыпаться ночью в местах, где не знаешь ни языка, ни направления, ни даже в каком ты полушарии? Это жара или влажность? Юг? Африка? — мысль мелькнула и осталась висеть. Воздух пах именно так, как я представляла Африку, хотя никогда там не была и представляла её, очевидно, по каким-то документальным фильмам, которые смотрела вполглаза.
Цикады трещали. Голоса за кустами не приближались. Я должна была научиться. Не знала как, понятия не имела как, но ощущение было физически конкретным: это «должно» поддаваться управлению. Не может быть, чтобы тело делало что-то настолько радикальное и при этом совершенно без ведома и без рычагов. Что-то же это запускает. Что-то же происходит за секунду до. «Что было за секунду до?» Я попыталась вспомнить. Особняк, поздний вечер, я легла на кровать и потом земля под ладонями. Между этим — ничего. Как всегда.
Боль в локте пульсировала мерно, почти как те цикады. Я не услышала никакого предупреждения, не почувствовала нарастания, просто изнутри что-то коротко и резко толкнуло, как будто кто-то нажал кнопку, которую я не видела, и темнота мигнула и схлопнулась, и была другая темнота, совсем другая, и твёрдый пол под коленями, и запах старого дерева. Темнота разорвалась раньше, чем я успела её почувствовать. Одна секунда — горячий воздух , цикады, далёкий гул, запах земли и чего-то горелого. Следующая — пол. Твёрдый, шершавый, безжалостный. Бровь встретила паркет раньше, чем ладони успели среагировать. Не успела даже сжаться, просто падение, и потом уже боль, запоздалая, тупая, нарастающая снизу вверх, от лица к темени. Я осталась лежать. Щека прижата к полу, и через этот контакт ощутила прохладу дерева, почти приятную после той жары, которая ещё не выветрилась из лёгких, ещё сидит где-то под рёбрами горячим остатком.
Гостиная. Особняк. Я дома, если это слово вообще применимо к месту, где я живу от силы сутки. Где-то сбоку оборвалась мелодия. Я не сразу поняла, что слышала её всё это время: тихая, меланхоличная, она существовала на периферии, как фоновый шум, и только сейчас, когда её не стало, я поняла, что она была.
Потом шаги. Быстрые, без колебания. Я ещё не успела поднять голову, когда почувствовала руки. Ладони легли по обе стороны моего лица осторожно, но без вопросов, без «ты в порядке?» и прочих бесполезных формальностей. Он взял моё лицо и повернул к себе, и я увидела Шона так близко впервые. У него было испуганное лицо. Не озабоченное, не собранное, не то профессиональное нейтральное выражение, которое он носил как форму, а настоящий испуг, голый, неприкрытый.
Я про него не думала в этом ключе. Шон был человеком, который держался чуть в стороне. Не холодный, но дистанцированный, словно между ним и всем остальным миром существует стеклянная поверхность, прозрачная, но ощутимая. Он смотрел, слышал, отвечал, но казалось, будто он здесь не целиком. А сейчас он был здесь весь. И это сбивало с толку больше, чем боль. Боль я почти перестала чувствовать. Я смотрела на него и думала, наверное, совершенно не о том, о чём следовало думать человеку с разбитой бровью. Его лицо было очень близко, и я вдруг обнаружила, что разглядываю его так бессовестно и нагло, без движения, без возможности отвести взгляд.
Линия губ. Чёткий контур, верхняя губа чуть острее, чем нижняя, ее хочется обвести пальцем, просто чтобы убедиться в её существовании. Подбородок резкий, с едва заметной ямкой, которую я до этого не видела, потому что Шон никогда не наклонялся ко мне так низко. Бровь, а на ней маленькое серебристое колечко, тонкое, скромное, пирсинг, который я заметила краем глаза за столом во время ужина. Мне захотелось потрогать его пальцем, почувствовать холод металла. Я почти подняла руку и остановилась только потому, что не была уверена в своей способности внятно объяснить это движение даже себе самой.
Его волосы серебристые, почти белые в свете торшера. Они падали чуть вперёд, и я подумала, что они наверняка мягкие. Бессмысленная мысль, ни к чему не относящаяся, но она сама возникла в моей голове.
— Элис…
Он произнёс моё имя почти без звука, губами больше, чем голосом, и в этом «Элис» было столько всего, что я не умела расшифровать, просто смотрела на него и молчала. Между нами повисло что-то, у чего нет точного названия. Он поднял большой палец правой руки и очень медленно провёл им по моей щеке, я не сразу поняла зачем, и только по тому, как он посмотрел на свой палец потом, догадалась: кровь. Она уже добралась до щеки, стекая из брови тонкой дорожкой, которую я совсем не чувствовала
— Мне больно, — сказала я.
Я не хотела жаловаться. Просто это была правда, и мне вдруг захотелось произнести её вслух, как будто слово делало боль более настоящей, а значит, и меня саму тоже.
Шон вздрогнул едва заметно. Я бы даже не заметила, если бы не разглядывала его так пристально. Он словно вернулся откуда-то, и что-то в его лице закрылось снова. Он поставил на пол тёмно-серую картонную коробку. Я не заметила, когда он успел открыть дверцу книжного шкафа. Просто в какой-то момент коробка уже была здесь, и он вместе с ней, и ни о чём со мной не советовался. Он открыл коробку без слов. Внутри лежали ватные тампоны, что-то в прозрачном флаконе, пластыри и ещё что-то, что я даже не пыталась разглядеть. Шон взял флакон, открутил крышку, наклонил над тампоном и пролил на него несколько капель чего-то прозрачного. Запах ударил сразу: спирт или что-то похожее, чуть резче, чуть незнакомее.
Тампон лёг на колено. Я смотрела, как медленно движется его рука круговыми движениями по коленной чашечке, собирая кровь и пыль, которая осталась от того, на что я упала там, в темноте. Он не торопился. Одна рука держала тампон, другая плоско легла на ногу чуть выше, и от этого прикосновения что-то внутри меня замерло. Потом он наклонился и подул на ссадину. У меня почти не было мыслей. Я сидела и смотрела на его серебристые волосы, на линию затылка, на то, как он концентрируется на ране. Я молчала. Он молчал. Гостиная была абсолютно тихой. С локтем он сделал то же самое. Намочил новый тампон, приложил, мягко обвёл ладонью круг, как будто локоть был чем-то хрупким. Потом дунул, и от этого тепла чужого дыхания у меня свело что-то между рёбрами. Он делал всё это уверенно, без лишних движений.
Я подумала: он, наверное, делал это не раз. Лечил чьи-то ушибы. Знал, где взять коробку, знал, сколько капель.
— Сейчас придётся потерпеть, — сказал он. Голос ровный. Не предупреждение, скорее информация.
Он намочил новый тампон обильнее, взял его в правую руку, а левой аккуратно взял меня за подбородок. Я не успела ничего подумать: его пальцы легли на кость подбородка, чуть сбоку, и слегка развернули мою голову, чтобы бровь была ближе к свету. Тампон лёг на рану. Где-то очень далеко жгло. Но это было так далеко, как будто боль принадлежала кому-то другому, я почти её не слышала. Я слышала только тихое дыхание Шона и то, как он двигал тампоном, осторожно, по самому краю раны. Потом он убрал руку с подбородка, и у меня появилось странное ощущение потери. Он подул на бровь тихо, почти беззвучно. Потом приглаживал пальцем кожу вокруг, не касаясь самой раны, рядом, кругами. Я смотрела на его руки. У него были красивые руки: длинные пальцы, костяшки чуть выпирают, запястья узкие. На одном запястье сверкало что-то серебристое, то ли нитка, то ли тонкий браслет, я не разобрала в темноте.
Он залез в коробку и достал пластырь. Розовый цветочек на белом фоне. Детский пластырь, какой кладут в аптечку, когда покупают первое попавшееся. Я едва не улыбнулась. Он не заметил. Шон оторвал защитную бумагу, точным движением приложил пластырь к брови, отчего я почувствовала лёгкое давление, и потом ещё раз прошёлся большим пальцем по краю, прижимая. Медленно. Как будто важно было, чтобы держалось хорошо. Ни слова. Потом он резко встал, словно кто-то внутри него дёрнул за нитку, подхватил коробку и понёс к шкафу. Поставил на место, закрыл дверцу. Прошёл обратно к креслу, где лежала гитара, поднял её и ушёл. Длинная серебристая цепочка на поясе его брюк звякнула один раз в дверном проёме, уже почти за поворотом, и затихла.
Я осталась сидеть на полу. Стена напротив, торшер сбоку, коробка в закрытом шкафу. Гостиная как гостиная, высокие потолки, что-то тёмное на стенах, запах этого места, который я уже начала узнавать. И тишина, в которой только что кто-то был, а теперь нет. Я потянулась к локтю машинально, пощупать. Кожа была гладкая. Тёплая. Никакой ссадины. Пластырь с розовым цветочком сидел на брови плотно, немного тянул кожу.
Кажется, это не совсем правильно — вот так уйти. Я думала об этом без злости, скорее с тихим недоумением. Он просто ушёл, даже не оглянулся, не сказал ничего. Даже «спокойной ночи», самого банального, самого пустого, что вообще говорят, и того не было.
Мне показалось, будто он чего-то испугался. Не меня, наверное. Или не только меня. Что-то в нём переключилось раньше, чем он поднялся — я видела это, когда он убрал ладони от моего лица и моргнул, словно выходя из какого-то состояния. После этого все его движения стали быстрее. Аккуратны, но быстрее. Пластырь, коробка, шкаф, гитара, дверь. Сбежал.
Надо было бы его поблагодарить. Сказать что-нибудь нормальное, человеческое. «Спасибо» как минимум. Я не знала, хотел ли он вообще, чтобы его благодарили. Люди, которые уходят вот так, не оглядываясь, обычно не ждут, что их догонят со словами благодарности. Может, именно поэтому я ничего и не сказала сразу.
Я потрогала локоть, машинально, не думая, просто потому что рука потянулась сама. Кожа под пальцами оказалась гладкой. Ни боли, ни жжения, ни той тупой, нудной саднящей тянущей боли, которая бывает от ссадины на сгибе. Я нажала сильнее, ожидая хотя бы тупого отклика. Тело молчало. Я посмотрела на локоть. Ничего. Розовый след как от давления пальцем, и всё.
Взгляд опустился на колени. Красные пятна, почти как синяки в самом начале, когда кровь ещё не решила, расходиться ей или нет. Но ни ссадин, ни корочек, ни крови. Я точно помнила кровь, я видела её, когда пыталась встать; видела на своих же ногах. Значит, что-то произошло. Что-то между его ладонями и этим тихим пятном без ран. Я просидела с этим фактом несколько секунд, но в итоге решила не думать об этом. За сегодняшнюю ночь у меня уже кончилось место для удивления.
Я собралась встать. Оперлась ладонями о пол, потянулась, и задержалась на секунду, потому что перед тем, как встать, всплыл образ: серебристое колечко на брови. Маленькое, тонкое, почти незаметное. И его большой палец, очень медленно, очень аккуратно вытирающий кровь с моей щеки, так, как будто я была чем-то хрупким.
Что-то произошло. Я не понимала, что именно. Я встала с пола, одёрнула футболку и вышла из гостиной в темноту коридора, унося с собой запах антисептика и пластырь с розовым цветочком на белом фоне.
Глава 9
Александр
Александр стоял у окна своего кабинета, смотрел в окно. Он наблюдал за тем, как Элис пересекала двор в пижаме с босыми ногами по мокрому. Он посмотрел на её ступни и поймал себя на мысли, что смотрит на них слишком внимательно, завороженно, и не может оторваться. Трава там, после ночного дождя, была ещё по-настоящему холодной. Элис этого не замечала, или замечала и всё равно шла.
Александр не отвернулся.
Он занимался этим особняком, этими людьми, этой работой почти десять лет. Привык видеть у себя в доме чужих людей, привыкших к собственным способностям, которые делают их одновременно больше и меньше обычного человека. Привык к тому, что кто-то новый появляется, осматривается, начинает понимать. Видел это по-разному: Шон всегда молча и в себе, Лилиан опасливо, Дилан почти всегда радостно, как будто всю жизнь только этого и ждал. Элис смотрела иначе. Он обратил на это внимание ещё в первые дни, как она останавливалась посреди коридора и изучала какую-нибудь картину, или дверную ручку, или трещину в штукатурке, будто каждый предмет требовал от неё отдельного внимания.
Он не умел назвать это красотой. Красота была понятием слишком общим, слишком легко произносимым. У красоты была масса синонимов, и все они в итоге описывали что-то внешнее, симметричное, очевидное. Не в случае с Элис.
Александра это раздражало. Он привык к собственной голове как к инструменту. Она классифицировала, систематизировала, находила решения. Тридцать пять лет в таком режиме. Это не значило, что он был холодным человеком, просто он давно научился отделять то, что чувствует, от того, что думает, и не давать первому мешать второму. Элис в этой схеме вела себя неправильно. Несколько минут. Он понял это, когда Элис уже добралась до дальнего угла сада, и только тогда до него дошло, что он стоит здесь несколько минут, держа чашку с холодным кофе и думая ни о чём, кроме неё. Ни о чае, который нужно было переварить вчера вечером. Ни о записях, которые ждали его на столе. Ни о звонке, который следовало бы сделать ещё неделю назад. Только она. Босиком по мокрой траве.