Новая жизнь Элис

Он поставил чашку на подоконник чуть резче, чем следовало, и фарфор стукнул о камень. В саду Элис остановилась у куста поздних роз, почти уже растерявших лепестки, держащихся чудом. Она потянулась осторожно, не срывая, только пальцем отделила один лепесток от бутона. Поднесла к лицу. Понюхала. Александр смотрел на это. Потом она вернула лепесток обратно с той же тщательностью, с какой взяла, как будто это имело значение, как будто роза заметит, и снова пошла дальше. Он отвернулся от окна. Встал спиной к стеклу, посмотрел на кабинет: книги, стол, бумаги в том же порядке, что вчера. Всё на месте. Он сам на месте, руки сложены на груди, ноги твёрдо стоят на полу. Только он не знал, что делать с тем, что у него внутри.

Это была не влюблённость. Слово слишком быстрое, слишком легковесное для того, что он умел делать с людьми: он умел их понять, выстроить дистанцию или близость, решить, сколько и чего. Это была растерянность. Тихая, почти смешная. Он не растерялся, когда к нему привезли семнадцатилетнего Шона, закрытого как кулак. Не растерялся, когда Дилан впервые изменился прямо посреди кухни и уставился на свои руки так, будто они принадлежали не ему. Он знал, что делать. Всегда знал.

Александр взял чашку с подоконника, поставил её на стол рядом с бумагами. Холодный кофе. Не допил, не собирался. Просто нужно было что-нибудь сделать руками. С трудом заставив себя поработать, он провел несколько часов в кабинете за бумагами, и уже когда сил оставаться тут не было, он вышел из кабинета и пошёл через гостиную с папкой под мышкой, думая о ежевечернем отчёте, который Спенсер просил закончить до пятницы, и почти дошёл до дверей, как услышал голоса. Дилан и Элис сидели на широком подоконнике у окна. Дилан присел вполоборота и жестикулировал обеими руками, что-то изображая в воздухе: похоже, птицу, или самолёт. Элис смотрела на него, и Александр увидел, как она запрокидывает голову. Она смеялась, и этот смех — короткий, чуть захлёбывающийся, с выдохом в конце, как будто сама от себя не ожидала, — был ему незнаком. Он замедлил шаг, не отдавая себе в этом отчёта, и поймал конец фразы Дилана:

— …и тут я понимаю, что это не мой рюкзак. Вообще. Совсем.

Элис смеялась ещё несколько секунд, потом вытерла уголок глаза тыльной стороной ладони. Дилан выглядел довольным, он явно получал удовольствие от собственного обаяния. Александр пошёл дальше. В коридоре было прохладнее. За окном старый каштан, его ветки скребли по карнизу при каждом порыве ветра. Александр остановился у лестницы и только тогда посмотрел на папку в руках. Угол картонной обложки был смят. Не сильно но заметно, как будто кто-то держал её слишком крепко слишком долго. Он разжал пальцы. Попробовал расправить угол — тот не поддался до конца, остался с тупой складкой. Он поставил папку на ступеньку и встал, утонув в своих мыслях.

С Диланом всё понятно. Дилан — это почти природная стихия в плане лёгкости: он не думает, как начать разговор, он его начинает. Не думает, рассмешит или нет, просто говорит то, что говорит. И Элис смеётся.

Александр думал о том, что именно он ей говорит. Он спрашивает её, как она спала, потому что после телепортаций тело болит ещё долго, и важно это отслеживать. Он объясняет, как работает способность: осторожно, по частям, не перегружая. Он выбирает слова. Взвешивает, что сказать сегодня, что отложить, как не напугать раньше времени. Он думает о ней, может быть, больше, чем о ком-либо другом в этом доме за последние несколько лет. И от этого она не смеялась ни разу. Ни разу вот так. Он её смешил? Нет, едва ли. Да, она улыбалась несколько раз. Та вежливая улыбка, которую дают в ответ на правильно сказанную вещь. «Спасибо, что объяснили.» «Да, наверное, это имеет смысл.» Она разговаривает с ним как с врачом, так же внимательно, немного настороженно, благодарно, без настоящего присутствия.

Ветка каштана снова скребанула по карнизу. Он поднял папку. Постоял ещё секунду.

Дело, конечно, было не в Дилане. Дилан не конкурент и никогда им не был; Дилан любит Лилиан с тем же безмятежным постоянством, с которым делает всё остальное, и не смотрит на Элис никак иначе, кроме как на нового человека в доме, которого надо развлечь. Это Александр понимал головой чётко, без двусмысленности. Тем не менее папка была смята.

Он не умел с ней быть простым. Вот в чём была проблема, если формулировать честно. Когда он смотрел на неё, то видел сразу несколько слоёв: что она не спала достаточно, что её тело всё ещё восстанавливается, что она ещё не доверяет этому дому до конца, что она отказалась звонить домой и что это что-то значит, что чай нужно давать регулярно, иначе следующая телепортация может случиться раньше, чем она будет готова. Он видел всё это, и общался с ней соответственно.

А Дилан ей рассказывал про чужой рюкзак. Может быть, это и было то, чего он не умел: говорить про рюкзак. Безусловно, у него есть истории, смешные, неловкие, живые. Но рядом с ней они куда-то уходили. Оставался только этот внимательный, анализирующий взгляд, который пытается понять, что ей нужно, что ей поможет, что её не напугает. Он заботился о ней методично. Почти терапевтически. И, может быть, именно поэтому она смеялась с Диланом, а не с ним.

Из гостиной донёсся её голос. Она что-то сказала, а Дилан снова коротко ответил. Александр пошёл вверх по лестнице.

На площадке он остановился у другого окна, выходящего на восток, на холмы. Он смотрел на небо и думал, что умеет ждать. Ждать он умел хорошо, пока человек успокоится, пока привыкнет, пока начнёт доверять. Он делал это раньше с другими людьми, которые приходили в дом растерянными и не понимали, что с ними происходит. И это работало. Всегда работало. Но тогда ему не было важно, смеются ли они.

***

Мяту он добавлял в последнюю очередь, потому что именно так делала его мать. Он не помнил, объясняла ли она когда-нибудь, зачем. Теперь уже не спросить, а привычка осталась.

Он стоял у длинного стола вдоль правой стены своей лаборатории, в том углу, куда вечером не добирался верхний свет, только лампа над рабочей поверхностью, жёлтая и резкая, отчего банки с травами отбрасывали длинные тени на деревянные доски пола. Стеклянные крышки запотевали от тепла, которое он сюда притащил: чайник уже стоял на подставке, из носика тянулась лёгкая нитка пара. Он отмерял дозы, не глядя на весы. Пальцы помнили всё без него: вот полынь — горьковатая, почти неприятная в свежем виде, но в смеси она выравнивается, прячется — вот липовый цвет, чуть маслянистый, прилипающий к коже — вот что-то ещё, из дальней банки, тёмное, чье название он никогда никому не говорил вслух. Дальняя банка всегда стояла без подписи.

Чай работал. Он убеждался в этом каждый день, потому что Элис двигалась по особняку без той особенной настороженности, которая обычно бывает у людей, только вернувшихся из телепортации: никакого отдёргивания, никаких неожиданно задержанных взглядов в пространство, никаких пальцев, нащупывающих поверхности, чтобы убедиться что они есть. Она просто ходила. Ела за общим столом. Вчера смеялась над чем-то, что сказал Дилан. Это была пауза. Не решение. Он знал разницу. Рецепт подавлял, но не лечил, и это он понимал ещё когда составлял его впервые, для другого человека, давно, чья история закончилась иначе. Это была разница между шиной на сломанной ноге и сросшейся костью. Шина нужна, но кость должна срастаться сама, а для этого нужно знать, что она сломана. Элис не знала, и он должен был ей об этом сказать, но не знал, как. Он начал перебирать варианты так, как делал это уже несколько дней, возвращаясь к ним в разное время суток, каждый раз спотыкаясь на одном и том же.

Можно было начать с простого: «что-то изменилось в твоём теле, и это не опасно, и это не болезнь.» Но «не болезнь» — это не объяснение, это заготовленное успокоение, которое опытный человек почувствует сразу. Элис была опытной в том смысле, что привыкла не верить, когда её успокаивают.

Можно было зайти иначе: через других. Через Шона, через Спенсера «посмотри, мы все такие, ты не одна.» Но это перекладывало бремя на чужие истории, которых она ещё не знала, и чужие согласия, которых он не спрашивал.

Можно было показать что-то. Провести её в лабораторию, сказать: «вот это всё существует, вот зачем,» и дать ей самой задать вопросы. Но тогда надо было отвечать на вопросы, а он не знал, какие из них она задаст первыми. Не знал, на какой из них у него нет ответа.

Руки продолжали работать. Листья мяты он перетирал пальцами, прежде чем добавить, этому тоже его научила мать. Говорила: чтобы открылись эфирные масла, которые иначе остались бы запертыми в клетках. Под пальцами чувствовалась мягкая сопротивляемость листа, а потом резкий, почти перечный запах. Мята была свежей, этой недели, Александр сорвал ее в оранжерее специально для приготовления чая. Мешочек получался аккуратным. Узел двойной, он всегда делал двойной.

Он думал о её лице в первый день. Это неожиданно всплыло само по себе. Элис в дверях его кабинета, за пять минут до того, как стала его гостьей. Чуть сощуренные глаза человека, который давно уже не ждет, что вход куда-то будет для него открыт. Закрытое лицо. Плечи чуть вперёд. Он тогда подумал: она защищается не от меня, она защищается от привычки ждать удара, который не пришёл, но мог.

Если сказать ей слишком рано, то она уйдёт. Он в этом не сомневался. Слишком рано означало: она ещё не доверяет ему настолько, чтобы допустить, что он говорит правду, а не сумасшествие. Слишком рано означало, что информация о телепортации упадёт в пустоту, и вместо вопросов он получит закрытую дверь и её спину. Если сказать слишком поздно, то она почувствует себя обманутой. Это он тоже понимал. Каждый день чая — это неизбежность, которую он оттягивал.

Он завязал второй узел, отложил мешочек на стол и посмотрел на него. Маленький, туго набитый, пахнущий мятой и полынью. Совершенно обычная вещь, если не знать, а если знать — инструмент. Он делал из трав инструменты всю свою взрослую жизнь, и это никогда его не беспокоило, потому что всегда было очевидно, для чего. Сейчас не было очевидно, он просто тянул время. Не ради неё, а потому что, пока она не знает, она остаётся здесь, в особняке, рядом. Пока она не знает, не нужно ничего решать, не нужно смотреть на то, как меняется её лицо, когда она всё поймёт. Не нужно допускать, что после того, как поймёт, она выберет уйти. Это было неприятное знание.

***

Библиотека в особняке пахла определённым образом, но не затхло, как в тех домах, где книги держат для вида. Александр знал этот запах наизусть. Он сам выбирал стеллажи, сам расставлял по корешкам, и всё равно каждый раз, входя, на секунду останавливался. Сегодня он остановился из-за неё.

Элис сидела в кресле у дальнего окна. Книга лежала раскрытой у неё на коленях, но взгляд уходил куда-то в сторону, в сад, который уже потемнел. Александр не мог с порога сказать, читала она или нет.

Поставил поднос на ближайший стол. Чашка осела с лёгким фарфоровым звуком.

— Мята, мелисса, немного зверобоя, — сказал он.

Элис кивнула, не подняв глаз, и взяла чашку двумя руками. Александр собирался уйти. Логично было уйти. Вместо этого он придвинул к себе соседнее кресло и сел.

— Давно вы здесь живёте? — спросила Элис. Голос ровный, но без особого интереса.

— Девять лет, — ответил он. — Почти десять.

— Много.

— Привыкаешь.

Она посмотрела на него коротко, прощупывающе.

— К чему именно?

Александр чуть помедлил.

— К тому, что дом большой, а людей мало. Поначалу кажется, что пространства слишком много. Потом понимаешь, что это просто тишина, которая никуда не девается.

Элис что-то обдумала. Он видел, как мысль прошла по её лицу — быстро, почти незаметно.

— А остальные давно с вами? Спенсер, Дилан...

— Спенсер — семь лет. Дилан пришёл позже, лет пять назад. — Он помолчал. — Они нашли это место по-разному. Но остались по одной причине.

— По какой?

— Здесь не нужно объяснять себя.

Элис опустила взгляд на чашку. Пар уже почти рассеялся.

— Звучит хорошо, — сказала она.

— Лилиан поначалу не хотела оставаться, — добавил он, сам не зная зачем. Может, чтобы не молчать. — Она из тех людей, которым нужно сопротивляться месту, прежде чем признать его своим.

— А вы? — спросила Элис. — Вы сразу остались?

Он усмехнулся.

— Я купил это место. Так что мне некуда было сопротивляться.

Что-то похожее на любопытство в её лице чуть сдвинулось. Она снова смотрела в окно, на сад, на темноту за стеклом. Руки всё ещё держали чашку.

"Вот сейчас" подумал он. Можно начать. Слова уже почти были: «Элис, то, что с вами происходит — это не болезнь, и не сон, и не то, что проходит само.» Несложные слова. Он репетировал их в разных вариантах последние несколько дней, переставлял, искал правильный порядок. Она держала чашку двумя руками. Пальцы чуть сжались, как будто она удерживала что-то внутри себя. Что-то хрупкое и ещё не оформившееся. И он не смог. Не потому что испугался. Просто был какой-то слишком уязвимый жест в том, как она держала эту чашку, и Александр не нашёл в себе права встроиться в него со своей правдой. Правда требовала пространства. Сейчас пространства не было. Он поднялся.

— Мне нужно кое-что проверить, — сказал он. Прозвучало как отговорка, потому что и было ею.

Элис посмотрела на него недолго, без вопроса. Просто проводила взглядом.

— Спокойной ночи, — сказала она, уже возвращая взгляд к книге.

— Спокойной ночи.

Он вышел. В коридоре было темнее, чем он ожидал. Александр прошёл несколько шагов и остановился. Не сказал. Снова. Он прислонился плечом к стене, подумал: в следующий раз обязательно найдёт момент, когда она будет готова, или, когда он будет готов. В глубине души он понимал, что и в следующий раз найдёт причину. Другую. Такую же убедительную. Её жест, её взгляд в окно, её пауза перед словом, всегда найдётся что-то, что будет выглядеть важнее.

Он оттолкнулся от стены и пошёл по коридору. Шаги были ровные, привычные, ведь он хорошо знал этот дом, каждую его половицу, каждый поворот.

Подойдя к своему кабинету, Александр увидел его. Спина прямая, руки опущены вдоль тела, голова чуть повёрнута в сторону двора. Обычная картина, Шон иногда вот так стоял, и было непонятно, что у него в голове в этот момент. Александр двинулся вперёд, рассчитывая пройти мимо. Замедлился. Двор был тёмным. Садовые фонари Спенсер починил ещё на прошлой неделе, но сейчас они стояли погашенными, Александр сам сказал отключить лишнее после полуночи. Смотреть там было не на что. Только голые ветви старого бука, которые от ветра терлись о забор.

Шон смотрел не на двор. Александр проследил его взгляд, и понял. Окно библиотеки. Первый этаж, левое крыло. Жёлтый прямоугольник на мокрой траве. Элис зажгла настольную лампу, но не опустила жалюзи, на вообще редко их опускала, словно не понимала, что снаружи ночь, а значит, окно работает как зеркало в обе стороны. Шон смотрел на этот свет. Молча. Без движения. Александр остановился окончательно, и в голове что-то сдвинулось. Шон за всё время, что Элис жила в особняке, не проявил к ней ничего, кроме сдержанной вежливости. Не больше, чем к Спенсеру или к Диланy. Александр следил, но не потому что хотел следить, а потому что замечал. Он всегда замечал. Это было профессиональным навыком, въевшимся в привычку. Шон не делал ничего особенного. Не искал её общества, не задерживался там, где задерживалась она. Он лечил ей ушибы, но это была работа, а не выбор. После этого уходил. Всегда уходил.

Но этот взгляд.

Александр знал этот взгляд, потому что знал его собственную версию. Человек смотрит на что-то, и в этом взгляде нет вопроса. Нет любопытства. Есть что-то уже решённое, просто ещё не высказанное вслух. Шон что-то решил.

— Шон.

Тот не дёрнулся. Медленно повернул голову.

— Александр.

— Завтра выезд в Клуж. Я просил тебя взять список у Спенсера.

— Взял.

— Хорошо. — Пауза. Александр сказал это спокойно, но внутри что-то сжалось. — У него были вопросы по маршруту?

— Нет.

Шон повернулся к нему полностью. Лицо как всегда закрытое, ровное, ни одной лишней линии. Двадцать пять лет, а умеет смотреть так, что непонятно, что за этим стоит. Александр всегда ценил это умение в нём. Сейчас оно его раздражало.

— Выезд в восемь, — сказал Александр. — Не в девять. В восемь.

— Я знаю.

— Дилан едет с тобой.

— Я знаю и это.

Короткая тишина. Шон не спрашивал, что Александр делает здесь в половине первого ночи и остановился в коридоре вместо того, чтобы идти дальше. Не спрашивал, потому что, вероятно, понял. Или потому что ему было неинтересно. С Шоном всегда была эта неопределённость.

— Спокойной ночи, — сказал Александр.

— Спокойной.

Он прошёл мимо. Слышал, как Шон не сдвинулся, не пошёл следом. Только постоял ещё немного и, наверное, снова посмотрел на жёлтый прямоугольник на траве.