Некромант в белом халате. Арка 1

© Yurij Drasdoff, 2026

ISBN 978-5-0070-0062-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1: Асистолия

Смерть пахла антисептиком и гнилыми персиками.

Доктор Лев Мечников стоял у операционного стола и смотрел на разрез, который только что сделал. Скальпель в его руке казался неестественно тяжелым — не инструмент, а кусок свинца, который приходилось удерживать сознательным усилием воли. Лев заставил пальцы сжаться сильнее, чувствуя, как ребристая рукоятка впивается в ладонь даже через двойной слой латексных перчаток. Он не имел права на тремор. Не сейчас. Не здесь.

Двадцать три часа. Мысль пронеслась и исчезла, растворенная в желтоватом свете операционных ламп. Двадцать три часа с начала смены. Или двадцать четыре?

Он поднял взгляд на монитор витальных показателей. Цифры пульсировали красным — сто сорок ударов в минуту, давление падает, сатурация кислорода — восемьдесят четыре процента и продолжает снижаться. Пациент умирал прямо под его руками, и Лев ничего не мог с этим поделать. Точнее, он делал всё, что предписывали протоколы, но чума плевала на протоколы. Бубонная форма Yersinia pestis штамма «Гнев Божий» — название придумали журналисты еще в начале вспышки, но оно прижилось даже в медицинской среде — развивалась стремительно, пожирая лимфатическую систему с аппетитом оголодавшего хищника.

Лев перевел взгляд на пациента. Молодой парень, на вид не больше двадцати пяти. Светлые волосы слиплись от пота, лицо приобрело тот специфический сероватый оттенок, который врачи неотложки называют «маской мертвеца» — еще жив, но организм уже проигрывает битву. В паховой области — бубон. Огромный, размером с крупный грейпфрут, кожа над ним лоснилась, натянутая до предела, с багрово-фиолетовыми прожилками некротизирующихся тканей.

— Давление падает, — голос операционной медсестры Лины звучал глухо из-под маски. — Восемьдесят на сорок. Доктор Мечников, он уходит.

— Вижу, — Лев склонился над разрезом. — Зажим.

Инструмент лег в его ладонь с привычной точностью — за годы работы этот жест стал более естественным, чем дыхание. Лев развел края раны, обнажая воспаленные ткани. Гной, смешанный с кровью, начал вытекать наружу, и он почувствовал характерный сладковатый запах, пробивающийся даже через плотный респиратор. Запах, который невозможно ни с чем спутать. Запах тканей, уже начавших умирать.

Нужно дренировать. Лев работал механически, позволяя рукам действовать самостоятельно, пока сознание металось где-то на периферии. Он замечал странную, пугающую ясность мысли — ту самую, что приходит после того, как организм пересекает определенную черту истощения. Усталость больше не ощущалась как давящая тяжесть; вместо этого появилась почти наркотическая легкость, хрустальная звонкость восприятия, при которой каждый звук, каждый блик света приобретал неестественную яркость.

Это плохой признак, — подумал он равнодушно. Очень плохой. Так бывает перед срывом. Или перед смертью.

Лев провел дренаж, чувствуя, как тело пациента содрогается даже под действием седативных препаратов. Боль пробивалась сквозь медикаментозный сон — бубонная чума на последних стадиях причиняла страдания, которые не могла полностью заблокировать даже самая агрессивная анестезия. Нервные окончания горели, посылая в мозг сигналы о том, что ткани пожираются изнутри бактериями, размножающимися с экспоненциальной скоростью.

— Почти закончил, — сказал Лев, обращаясь скорее к себе, чем к кому-либо в операционной. — Дренируем капсулу и зашиваем. Антибиотики широкого спектра уже ввели?

— Цефтриаксон, два грамма, внутривенно, — отозвалась Лина. — И доксициклин. Но… доктор Мечников, анализ крови показал устойчивость к фторхинолонам. Бактерия мутировала.

Лев на мгновение замер. Устойчивость к фторхинолонам означала, что стандартная схема лечения чумы больше не работает. Означала, что тот кошмар, который они наблюдали последние три недели в карантинной зоне, может стать новой реальностью для всего города. Для всей страны.

Нет времени думать об этом. Работай. Просто работай.

Он продолжил манипуляции в ране, осторожно удаляя некротизированные ткани и устанавливая дренажную трубку. Гной вытекал толчками — странная, почти живая пульсация, синхронизированная с бешеным ритмом сердца пациента. Лев смотрел на это и не мог отделаться от ощущения, что наблюдает нечто противоестественное. Как если бы сама болезнь обладала волей и намерением.

Профессиональная паранойя. Он отогнал эту мысль. Ты просто устал, Лев. Слишком много смертей за последние недели. Слишком много пациентов, которых ты не смог спасти.

Мочиться хотелось невыносимо.

Это желание преследовало его последние часа три, превратившись из легкого неудобства в настоящую пытку. Обезвоживание — стандартное состояние для врачей, работающих в противочумных костюмах. Ты намеренно ограничиваешь потребление жидкости, потому что каждый поход в туалет означает полную дезинфекцию, снятие и повторное надевание защитного снаряжения, потерю драгоценного времени. Время же было ресурсом, которого катастрофически не хватало.

Лев почувствовал, как мочевой пузырь сжимается болезненным спазмом, и стиснул зубы. Потерпи. Еще полчаса. Закончишь здесь — сделаешь перерыв.

Он снова взглянул на монитор. Давление пациента стабилизировалось на отметке девяносто на пятьдесят — всё еще критически низкое, но уже не смертельное. Сердечный ритм — сто двадцать, тахикардия сохраняется. Сатурация поднялась до восьмидесяти семи процентов.

— Дренаж установлен, — Лев выпрямился, чувствуя, как хрустят позвонки в пояснице. — Начинаем ушивание. Лина, подготовьте повязку с антисептиком.

Он протянул руку за иглодержателем, и в этот момент мир покачнулся.

Это было короткое, почти неуловимое ощущение — словно пол операционной на долю секунды превратился в палубу корабля во время качки. Лев моргнул, и головокружение прошло, оставив после себя лишь легкую тошноту и звон в ушах.

Вестибулярный аппарат шалит. Он заставил себя сосредоточиться на шитье. Игла прокалывала ткани с привычным сопротивлением, нить затягивалась ровными стежками. Руки работали, но где-то на границе восприятия начало формироваться новое ощущение — тяжесть в груди, которая не могла быть объяснена усталостью.

Лев не придал этому значения. Или не захотел придавать. Когда работаешь в эпицентре вспышки чумы, учишься игнорировать собственное тело. Кашель? Пыль. Головная боль? Обезвоживание. Ломота в суставах? Переутомление. Ты убеждаешь себя в этом, потому что альтернатива слишком страшна. Потому что осознание того, что и ты можешь стать пациентом собственного отделения, парализует волю.

Он наложил последний шов и отступил от стола.

— Готово. Переводите в палату интенсивной терапии, продолжайте мониторинг. Если в течение часа не начнется улучшение по сатурации — подключайте к ИВЛ.

Лина кивнула, уже отдавая распоряжения санитарам. Лев стянул перчатки — латекс прилип к вспотевшей коже, отрываясь с неприятным чмокающим звуком — и бросил их в контейнер для биологических отходов. Он сделал шаг к двери, намереваясь выйти в шлюз санобработки, и тут кашель, который он сдерживал последние десять минут, наконец прорвался наружу.

Звук оказался влажным, глубоким, идущим откуда-то из самых нижних отделов легких. Лев согнулся пополам, чувствуя, как трахея сжимается в спазме, выталкивая воздух вместе с чем-то еще. Он сорвал маску и поднес руку ко рту. Когда приступ закончился, он взглянул на свою ладонь.

На перчатке расплывалось темное пятно.

Кровь. Смешанная с мокротой, но несомненно кровь — алая, артериальная, пузырящаяся от остаточного воздуха в бронхах.

Лев смотрел на пятно, и время вокруг него словно замедлилось, превращаясь в густой, вязкий сироп. Звуки операционной стали доноситься издалека, будто через слой ваты. Кто-то что-то говорил — Лина, кажется, она заметила его состояние и теперь кричала, но слова теряли смысл, распадаясь на отдельные фонемы.

— Доктор… ов… слы… те…

Он хотел ответить, что всё в порядке, что это просто лопнувший капилляр от напряжения, обычное дело после многочасовой операции. Хотел, но не смог — новый приступ кашля скрутил легкие стальной пружиной. В этот раз крови было больше. Она заливала перчатку, капала на пол, смешиваясь с вездесущим запахом антисептика.

Нет, — подумал Лев с холодной, отстраненной ясностью. Так не бывает. Я проверялся два дня назад. Экспресс-тест был отрицательным. Я не мог заразиться.

Но его тело не слушало логических доводов. Его тело уже приняло решение, и оно заключалось в том, чтобы медленно, но неотвратимо разрушаться под действием бактерий, проникших в кровеносное русло.

Он увидел, как к нему бегут люди — размытые силуэты в желтых защитных костюмах. Почувствовал, как чьи-то руки подхватывают его, не давая упасть. Увидел перекошенное ужасом лицо Лины — она что-то кричала, но слова всё еще не достигали его сознания.

Лев попытался сохранить контроль. Он был врачом, черт возьми. Он знал, что единственный шанс при чуме — немедленное начало терапии. Массивные дозы антибиотиков, внутривенное введение жидкостей для детоксикации, поддержание жизненных функций. Если начать прямо сейчас, если…

Мысль осталась незаконченной. Очередной приступ кашля — и мир вокруг начал меркнуть.

Интересно, — успел подумать Лев прежде, чем тьма поглотила его. Почему так тихо?

Кардиомонитор, подсоединенный к его груди, больше не пищал.

— —

Тьма была плотной.

Не пустотой — пустота подразумевает отсутствие всего, включая ощущения. То, в чем оказался Лев, было иным. Вязкая, почти осязаемая чернота, похожая на старую кровь, свернувшуюся в толстый, тягучий студень. Она давила на него со всех сторон, проникала в каждую клетку тела. Тела? Было ли у него тело?

Где я?

Мысль возникла и тут же потерялась в беззвучном мареве. Лев попытался пошевелиться, но не смог понять, движется ли он или остается неподвижным. Проприоцепция — чувство положения частей тела в пространстве — исчезла полностью. Он был сознанием, подвешенным в бесконечной, лишенной ориентиров среде.

Воспоминание. Что-то произошло, что-то важное… Операция. Да, он оперировал. Молодой парень с бубонной формой чумы. А потом…

Кровь. Кашель. Темнота.

Страх пришел не сразу. Сначала появилось недоумение, почти научное любопытство человека, привыкшего анализировать даже собственные ощущения. Он попытался оценить ситуацию с клинической точки зрения.

Отсутствие сенсорной информации. Сохранение когнитивных функций. Похоже на сенсорную депривацию или коматозное состояние. Или…

Альтернатива была слишком пугающей, чтобы рассматривать её всерьёз.

Лев попытался вспомнить, сколько времени прошло. Секунды? Часы? В этом месте, лишенном любых ориентиров, само понятие времени теряло смысл. Он мог находиться здесь вечность или одно мгновение — разницы не существовало.

Нужно успокоиться. Он повторял эту мысль снова и снова, как мантру. Паника ухудшает оксигенацию мозга. Если я в коме, избыточная активность нейронов истощит ресурсы быстрее. Нужно замедлиться. Нужно…

Откуда-то издалека, словно через толщу воды, донесся звук.

Лев замер (мысленно, конечно, поскольку тела он не чувствовал). Звук повторился — глухой, ритмичный стук, настолько глубокий и низкий, что он ощущал его скорее как вибрацию, проходящую сквозь самоё ткань бытия.

Луб-дуб.

Сердцебиение. Кто-то слушал сердцебиение. Его сердцебиение? Или…

Луб-дуб.

Звук становился громче, отчетливее. Лев попытался определить его источник, но в отсутствие пространственных ориентиров это было невозможно. Казалось, что стук доносится одновременно отовсюду и ниоткуда, заполняя собой всю доступную реальность.

Это кардиомонитор, — подумал он с внезапной надеждой. Я в больнице, меня подключили к аппаратуре. Я выжил. Я…

И тут пришла боль.

Она ворвалась в его сознание подобно взрыву — ослепительная, всепоглощающая агония, которая пронзила каждую клетку его существа. Лев попытался закричать, но не имел голоса. Попытался метнуться прочь, но не имел тела. Он мог лишь существовать — и страдать.

Боль имела свой ритм. Она накатывала волнами, синхронизированными всё с тем же глухим стуком, и в этом ритме Лев внезапно распознал закономерность. Это была не боль травмы или болезни. Это была боль… изменения. Боль перестройки, когда что-то фундаментальное в самом его естестве разрывалось и срасталось заново в иной конфигурации.

А потом так же внезапно, как началась, боль прекратилась.

И в наступившей тишине заговорил Голос.

Точнее, не совсем голос. Лев не слышал его ушами — он воспринимал информацию напрямую, как если бы кто-то вкладывал готовые концепции непосредственно в его сознание, минуя акустический канал.

[АНАЛИЗ БИОМАТЕРИАЛА ЗАВЕРШЕН. ИНИЦИАЛИЗАЦИЯ ПРОТОКОЛА ПЕРЕХОДА.]

Перед его внутренним взором вспыхнули символы. Странные, архаичные знаки, больше похожие на клинопись древней цивилизации, чем на какой-либо известный ему алфавит. Однако, глядя на них, Лев каким-то образом понимал их значение — не расшифровывал, не переводил, а именно знал, словно это знание всегда было частью его.

[СУБЪЕКТ: HOMO SAPIENS SAPIENS.]

[ИДЕНТИФИКАТОР ЛИЧНОСТИ: ЛЕВ НИКОЛАЕВИЧ МЕЧНИКОВ.]

[ТЕКУЩИЙ СТАТУС: МЕРТВ.]

Мертв.

Слово повисло в пустоте, отказываясь обретать смысл. Лев, хирург с пятнадцатилетним стажем, видевший смерть во всех её проявлениях, не мог применить это понятие к себе. Это было что-то, что случается с пациентами, с другими людьми. Не с ним.

[ВРЕМЯ БИОЛОГИЧЕСКОЙ СМЕРТИ: 23:47:02.]

[ПРИЧИНА: СИСТЕМНАЯ ИНФЕКЦИЯ YERSINIA PESTIS, ШТАММ «ГНЕВ БОЖИЙ». ОСТРАЯ ДЫХАТЕЛЬНАЯ НЕДОСТАТОЧНОСТЬ. ОСТАНОВКА СЕРДЕЧНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ.]

Этого не может быть. Лев отчаянно цеплялся за рациональность, единственный островок стабильности в море безумия. Я в коме. У меня галлюцинации на фоне гипоксии мозга. Или это действие седативных препаратов. Объяснение существует, просто я его пока не вижу.

Символы продолжали появляться, игнорируя его внутренний протест.

[ОШИБКА ИНИЦИАЛИЗАЦИИ. ПРОТОКОЛ СТАНДАРТНОЙ РЕИНКАРНАЦИИ ЗАБЛОКИРОВАН.]

[ПРИЧИНА: НЕСОВМЕСТИМОСТЬ ДУШЕВНОЙ МАТРИЦЫ С АРХЕТИПОМ «ГЕРОЙ». ]

Душевная матрица? Лев не верил в душу. Он был врачом, материалистом до мозга костей. Для него сознание являлось продуктом электрохимической активности нейронов и ничем более. Идея о том, что существует некая нематериальная сущность, способная пережить физическую смерть, всегда казалась ему утешительной сказкой для тех, кто боится небытия. Теперь сама реальность, похоже, издевалась над его убеждениями.

[СКАНИРОВАНИЕ ДУШЕВНОЙ МАТРИЦЫ…]

[ОБНАРУЖЕНА АНОМАЛИЯ: ПАТОГЕН YERSINIA PESTIS (ШТАММ «ГНЕВ БОЖИЙ») НЕ ЗАВЕРШИЛ СТАНДАРТНЫЙ ЦИКЛ РАЗЛОЖЕНИЯ ТКАНЕЙ НОСИТЕЛЯ.]

Не завершил цикл? Лев ухватился за эту информацию с жадностью ученого. Что это значит? Бактерии продолжают функционировать в моем… в моем трупе? Но как? И при чем здесь моя душа?

[АНАЛИЗ СОВМЕСТИМОСТИ: ДУШЕВНАЯ МАТРИЦА НОСИТЕЛЯ ДЕМОНСТРИРУЕТ УНИКАЛЬНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ. ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ДЕФОРМАЦИЯ: 15.7 ЛЕТ ДОБРОВОЛЬНОГО ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ С МЕРТВЫМИ/УМИРАЮЩИМИ БИОЛОГИЧЕСКИМИ СТРУКТУРАМИ. УРОВЕНЬ ЭМПАТИИ К ОБЪЕКТАМ НЕКРОТИЧЕСКОЙ ПРИРОДЫ: ВЫШЕ СРЕДНЕГО. АДАПТАЦИЯ ПСИХИКИ К ПРОЦЕССАМ РАСПАДА: 94.7%.]

Лев мысленно усмехнулся. Пятнадцать лет в хирургии, особенно в неотложной, действительно меняют восприятие. Он давно перестал видеть в трупе что-то пугающее или отвратительное. Тело без жизни было просто… материалом. Объектом для изучения, вместилищем для трансплантации органов, иногда — учебным пособием для интернов. Он не испытывал страха перед мертвой плотью; максимум — профессиональное уважение к механизмам, которые перестали функционировать.

Похоже, эта его особенность теперь имела значение.

[СОВМЕСТИМОСТЬ С НЕКРОТИЧЕСКОЙ ТКАНЬЮ: 94.7%.]

[РЕЗУЛЬТАТ ПРЕВЫШАЕТ ПОРОГОВОЕ ЗНАЧЕНИЕ ДЛЯ ИНИЦИАЦИИ АЛЬТЕРНАТИВНОГО ПРОТОКОЛА.]

Символы на мгновение погасли, и Лев почувствовал странное, почти физическое ощущение ожидания. Как если бы сама реальность затаила дыхание перед важным объявлением.

А затем текст изменил цвет. Из холодного синего, напоминавшего экран диагностического оборудования, он стал глубоким багровым — цветом венозной крови, насыщенной углекислым газом.

[ПРИСВОЕНИЕ КЛАССА: НЕКРОМАНТ.]

[ВНИМАНИЕ! ПОЛЬЗОВАТЕЛЬСКИЙ ИНТЕРФЕЙС ВЗЛОМАН. ФУНКЦИЯ «РЕИНКАРНАЦИЯ ГЕРОЯ» НЕДОСТУПНА В СВЯЗИ С ОШИБКОЙ КЛАССИФИКАЦИИ.]

[АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ПРОТОКОЛ: ПЕРЕЗАГРУЗКА СИСТЕМЫ «ТРУПНОЕ ОКОЧЕНЕНИЕ». ]

[АКТИВАЦИЯ ЧЕРЕЗ 3… 2… 1…]

Мир взорвался.

— —

Первым, что почувствовал Лев, был холод.

Не тот холод, который можно испытать, выйдя на зимнюю улицу или приложив лед к коже. Это был холод абсолютный, глубинный, проникающий в самую сердцевину костей. Холод, который не просто охлаждал тело, но словно вытеснял из него саму концепцию тепла, оставляя лишь кристаллическую, звенящую пустоту.

Вторым был свет.

Яркий, безжалостный, режущий глаза даже сквозь закрытые веки. Люминесцентные лампы — Лев узнал их характерное гудение на грани слышимости. Больничные лампы. Холодные, белые, предназначенные для того, чтобы выявлять каждую деталь, а не создавать уют.

Лев попытался открыть глаза. Веки не слушались — точнее, слушались, но движение происходило с чудовищным запозданием, словно нейронный сигнал пробирался к мышцам через слой замерзшего геля. Когда они наконец поднялись, он увидел потолок. Белый, с панелями из пенополистирола, кое-где покрытыми ржавыми потеками от протекающих труб.

Морг. Типичный больничный морг где-то в подвальном помещении.

Как я здесь оказался? Мысль пришла с задержкой, словно его сознание работало на старом, перегруженном процессоре. Он лежал на каталке из нержавеющей стали — он знал эту модель, сам отправлял на таких тела в секционный зал. Голый, если не считать тонкой простыни, прикрывающей его до пояса.

Лев попытался сесть и обнаружил, что его тело не подчиняется командам мозга. Вернее, подчиняется, но с той же мучительной медлительностью, что и веки. Он ощущал свои конечности, но они казались чужими, неправильными — словно кто-то подключил его сознание к незнакомому механизму, не потрудившись предоставить инструкцию по эксплуатации.

И посреди этой борьбы за контроль над собственным телом он услышал звук.

Луб-дуб.

Ровное, мощное сердцебиение. Настолько громкое и отчетливое, что Лев поначалу принял его за собственное. Но быстро понял ошибку — ритм был неправильным. Не просто неправильным, а совершенно чуждым.

Частота около сорока ударов в минуту. Клиническая часть его сознания работала без сбоев, анализируя поступающую информацию с профессиональным автоматизмом. Выраженная брадикардия. У меня никогда не было такой частоты пульса, даже в состоянии глубокого сна. Мой нормальный ритм — семьдесят-восемьдесят.

Луб-дуб.

Звук проходил сквозь его тело, резонируя в каждой кости, в каждой клетке. Лев чувствовал, как сокращения этого неизвестного сердца буквально заставляют вибрировать его собственные ткани, словно он был не самостоятельным организмом, а лишь продолжением чьего-то кровообращения.

Медленно, преодолевая сопротивление непослушных мышц, Лев повернул голову.

Соседняя каталка стояла в метре от него. На ней лежало тело. Молодой парень, светлые волосы, безжизненное лицо с закрытыми глазами. В паховой области — свежая хирургическая рана, ушитая аккуратными стежками, и дренажная трубка, из которой сочилась мутная жидкость.

Пациент. Тот самый пациент, которого Лев оперировал.

Он мертв.

Это было очевидно по сероватому оттенку кожи, по полной неподвижности черт, по тому специфическому отсутствию жизни, которое невозможно описать словами, но которое любой врач распознает с первого взгляда. Парень умер, вероятно, вскоре после того, как Лев потерял сознание. Септический шок, отказ органов, остановка сердца — стандартное развитие терминальной стадии чумы.

Но если пациент был мертв, то чье сердцебиение он слышал?

Ответ пришел не изнутри, а снаружи. Перед глазами Льва вспыхнул текст — не во внешнем мире, а прямо в его зрительной коре, накладываясь на изображение морга подобно интерфейсу дополненной реальности.

[СТАТУС НЕКРОМАНТА: АКТИВНАЯ ПАРАЗИТИЧЕСКАЯ СВЯЗЬ.]

[ИСТОЧНИК ЭНЕРГИИ: СЕРДЦЕ МЕРТВОГО ДОНОРА (ДИСТАНЦИЯ: 1.2 м).]

[СОСТОЯНИЕ ДОНОРСКОГО ОРГАНА: ИСКУССТВЕННО ПОДДЕРЖИВАЕМАЯ БИОЭЛЕКТРИЧЕСКАЯ АКТИВНОСТЬ. КЛАСС ФЕНОМЕНА: «УПРЯМОЕ СЕРДЦЕ». ]

Лев несколько раз перечитал сообщение, отказываясь верить собственным глазам. Мертвый донор. Паразитическая связь. Искусственно поддерживаемая активность. Каждое слово имело смысл по отдельности, но вместе они складывались в картину настолько абсурдную, что его разум восставал против неё.

Паразитическая связь. Я… подключен к трупу. Его сердце качает кровь, и каким-то образом эта активность передается моему телу.

Он снова попытался пошевелиться и в этот раз преуспел чуть больше — ему удалось приподнять правую руку на несколько сантиметров над поверхностью каталки. Движение далось с огромным трудом, словно конечность весила в десять раз больше обычного, но сам факт был важен. Его тело функционировало. Им можно было управлять.

Нужно встать.

Мысль возникла с категоричностью врачебного предписания. Лежать здесь, в морге, подключенным к трупу в качестве источника жизненной силы, было неприемлемо. Нужно найти помощь. Связаться с коллегами. Объяснить…

Объяснить что? Что он умер и воскрес в качестве некроманта?

Лев знал достаточно о человеческой психологии, чтобы понимать: ему не поверят. В лучшем случае спишут на галлюцинации, вызванные гипоксией мозга во время клинической смерти. В худшем — запрут в психиатрическом отделении для детального обследования. А учитывая карантинные протоколы, его, скорее всего, просто изолируют как потенциальный источник инфекции и будут наблюдать, пока он не умрет снова — на этот раз окончательно.

Нет. Сначала нужно самому понять, что произошло.

Лев сосредоточился на своем теле, методично проверяя каждый сустав, каждую мышцу. Подвижность возвращалась медленно, но неуклонно. Больше всего это напоминало пробуждение после длительного паралича, когда нервные пути постепенно восстанавливают проводимость. Сначала пальцы рук — сгибаются с хрустом, словно суставы смазаны не синовиальной жидкостью, а песком. Потом запястья, локти, плечи.

Он приподнялся на локтях, чувствуя, как мир опасно покачивается. Вестибулярный аппарат явно не поспевал за движениями, посылая в мозг противоречивые сигналы. Лев замер на несколько секунд, дожидаясь, пока головокружение утихнет, и только потом продолжил.