Некромант в белом халате. Арка 1

Глава 2: Лигатура

Хирургия — это контролируемое насилие. Некромантия — это хирургия после смерти.

— —

Ночь приняла его равнодушно.

Лев Мечников толкал каталку по разбитому асфальту больничного двора, и колеса подпрыгивали на трещинах, отдаваясь дрожью в его мертвых руках. Ритм, задаваемый донорским сердцем, оставался неизменным — сорок ударов в минуту, глухой метроном существования. Поверх него, как торопливый аккомпанемент, наслаивалось собачье сердцебиение. Быстрое, испуганное, но уже начавшее подстраиваться под общий ритм его паразитической сети.

Двенадцать минут автономности. Вдвое больше, чем раньше. Всё ещё смехотворно мало.

Он пересек границу больничной территории через проем в покосившемся заборе — видимо, местные бомжи или наркоманы проделали лазейку задолго до него. Каталка застряла на секунду, металлический каркас заскрежетал о ржавую сетку, и Лев почувствовал, как связь с донорским сердцем истончилась — расстояние между ним и телом пациента увеличилось как раз до критических пяти метров. Волна слабости накрыла его, заставив пошатнуться.

Собака заскулила.

Она всё еще шла за ним — странное, противоестественное сопровождение. Крупная дворняга с выступающими ребрами и желтыми глазами, в которых плескалось смятение. Животное не понимало, почему следует за существом, от которого инстинкты требовали бежать без оглядки. Лев сам не до конца понимал механизм возникшей связи. Что-то в его воздействии на собачье сердце создало… привязку. Не контроль — он не мог заставить её выполнять команды, не чувствовал её мыслей. Скорее, измененное восприятие. Для собаки он перестал быть угрозой. Стал чем-то вроде странного, неправильного члена стаи.

[СОСТОЯНИЕ СВЯЗИ: САНИС ЛЮПУС ФАМИЛИАРИС.]

[СТАБИЛЬНОСТЬ: 71% (ПОВЫШЕНИЕ НА 4%).]

[ПРИМЕЧАНИЕ: ПРОДОЛЖИТЕЛЬНЫЙ КОНТАКТ УСИЛИВАЕТ ПАРАЗИТИЧЕСКУЮ ИНТЕГРАЦИЮ. СУБЪЕКТ ПРОЯВЛЯЕТ ПРИЗНАКИ АДАПТАЦИИ К РОЛИ «ФАМИЛЬЯРА». ]

Фамильяр. Лев усмехнулся про себя — мышцы лица, еще недавно парализованные трупным окоченением, уже начали слушаться лучше. Термин из средневековых гримуаров звучал абсурдно в контексте его медицинских знаний, но отрицать реальность становилось всё труднее. Он, дипломированный хирург с пятнадцатилетним стажем, теперь имел фамильяра в лице бездомной собаки с тахикардией. И его жизненная сила зависела от двух сердец, ни одно из которых не было его собственным.

Он выкатил каталку в переулок и остановился перевести дух. Точнее, выполнил привычное движение — вдох, задержка, выдох. Воздух проходил через трахею чисто механически, не участвуя в газообмене. Легкие оставались неподвижными, кислород не поступал в кровь, потому что крови, циркулирующей нормальным образом, в его теле больше не было. Та темная жидкость, что еще двигалась по сосудам, делала это исключительно благодаря внешней стимуляции — ритмическим импульсам от донорских сердец.

Я — биологический механизм с дистанционным питанием, подумал Лев с холодной отстраненностью патологоанатома, описывающего вскрытие. Моя автономная нервная система мертва. Сердечно-сосудистая система функционирует как замкнутый контур, перекачивающий… что? Не кровь в привычном понимании. Какой-то субстрат. Энергетический носитель.

Он поднес руку к лицу и в тусклом свете уличного фонаря осмотрел место, где недавно брал кровь из пальца (привычка, оставшаяся с ординатуры — он часто проверял глюкометр на себе, когда не было времени на полноценный обед). Кожа вокруг прокола приобрела серовато-синюшный оттенок, но не воспалилась и не начала разлагаться. Система утверждала, что его тело «не подвержено стандартным процессам разложения», пока сохраняется связь с источниками энергии. Пока — ключевое слово.

Что произойдет, если связь прервется? Семь минут автономности — и истинная смерть. Не та клиническая, которую он пережил сегодня, а окончательная. Биологическая. Терминальная. Со всеми положенными стадиями: охлаждение, трупное окоченение, аутолиз, гниение. Перспектива, от которой даже его нынешнее, притуплённое эмоциональное восприятие содрогнулось.

Нужно найти убежище. И нужно понять, как расширить сеть.

Лев огляделся. Переулок, в котором он оказался, примыкал к комплексу хозяйственных построек больницы. Мусорные контейнеры, старые каталки, сломанное оборудование, списанное и выброшенное за ненадобностью. В нос ударил запах гниющих пищевых отходов, смешанный с химическими испарениями из контейнеров для медицинских отходов. Для обычного человека вонь была бы невыносимой. Для Льва она ощущалась… иначе. Приглушенно. Словно обонятельные рецепторы работали на десять процентов мощности, а сигналы, поступающие в мозг, проходили через какой-то фильтр, отсекающий наиболее резкие компоненты.

Профессиональная адаптация? Или следствие того, что его собственное тело теперь само источало запах — слабый, но несомненный аромат начинающегося разложения?

Он отогнал эту мысль и двинулся дальше. Каталка гремела по неровному асфальту, и каждый звук казался в ночной тишине оглушительно громким. Лев миновал ряд контейнеров и оказался перед старым кирпичным зданием с выбитыми окнами. Табличка над входом, покосившаяся и покрытая ржавчиной, гласила: «Ветеринарный морг. Посторонним вход воспрещен».

Ветеринарный морг.

Когда-то, еще до вспышки «Гнева Божьего», это здание использовалось для утилизации трупов лабораторных животных и домашних питомцев, усыпленных в клинике. После начала эпидемии его закрыли — то ли из-за сокращения штата, то ли из-за карантинных ограничений. Сейчас оно стояло заброшенным, никому не нужным памятником более простым временам, когда смерть была рутинной, контролируемой процедурой, а не всепоглощающей стихией.

Идеально.

Лев подкатил каталку к двери. Замка не было — только щеколда, заржавевшая, но податливая. Он навалился плечом, и дверь со скрежетом отворилась, впуская его внутрь. Собака проскользнула следом, прижимаясь к его ноге.

Внутри пахло формалином и старой шерстью. Запахи, которые Лев знал слишком хорошо — за годы работы в больнице ему не раз приходилось посещать ветеринарный корпус для консультаций по сравнительной анатомии. Помещение было небольшим: кафельный пол, потемневший от времени, два стола для вскрытий из нержавеющей стали, стеллажи с пустыми банками и инструментами. Химический фонарик на стене еще работал — слабый, мертвенно-зеленоватый свет, питавшийся от аварийного генератора где-то в подвале.

Лев закрыл дверь и только тогда позволил себе остановиться, перевести дух (привычка, от которой он, видимо, никогда не избавится) и оценить ситуацию.

Он был в относительной безопасности. Время — около трех часов ночи. Место — заброшенное здание на окраине больничного комплекса. У него было тело-донор (источник энергии №1), собака (источник энергии №2), каталка (транспорт), и двенадцать минут гипотетической свободы передвижения. Меньше, чем у новорожденного котенка.

Нужно осмотреть себя.

Лев подошел к одному из столов для вскрытий. Над ним висела лампа — еще работающая, к его удивлению. Он щелкнул выключателем, и яркий белый свет залил помещение, заставив собаку испуганно отпрыгнуть в угол. Лев не обратил на неё внимания. Он стянул украденный халат патологоанатома и остался в больничных штанах. Затем подошел к мутному зеркалу над раковиной и начал осмотр.

Первое, что бросилось в глаза — кожа. Тот странный, «промежуточный» оттенок, который он заметил еще в морге, стал более выраженным. Не мертвенно-бледный, как у трупа, и не живой розоватый, а серовато-желтый, словно у человека с тяжелой печеночной недостаточностью. Подкожные вены просвечивали темными извилистыми линиями, и Лев заметил, что кровь в них движется — медленно, толчками, синхронизированными с ритмом донорского сердца.

Он провел пальцем по предплечью. Кожа продавилась медленно, с заметной задержкой, и так же медленно восстановила форму. Тургор тканей был нарушен — классический признак обезвоживания, но в его случае, вероятно, связанный с отсутствием нормального кровообращения. Капиллярного наполнения не было: когда он надавил на ноготь большого пальца, белое пятно осталось белым, не порозовело. Ногтевое ложе имело синюшный оттенок — цианоз, который у живого пациента указывал бы на тяжелую гипоксию.

Он поднял руки к лицу и осмотрел ладони. Под ногтями всё еще оставалась темная жидкость — засохшая кровь из его последнего приступа кашля, когда он был еще жив. Но кроме этого Лев заметил новое. Кожа на кончиках пальцев начала отслаиваться. Тонкие, полупрозрачные чешуйки эпидермиса приподнимались, обнажая более глубокие слои — серовато-розовые, влажные на вид.

Мацерация? Нет, не похоже. При мацерации кожа набухает от влаги и становится белесой. Здесь процесс шел иначе — словно верхний слой просто терял связь с подлежащими тканями, как старая краска, отслаивающаяся от стены.

[ОБНАРУЖЕНА АНОМАЛИЯ: НАЧАЛЬНАЯ СТАДИЯ НАРУШЕНИЯ ЦЕЛОСТНОСТИ ЭПИДЕРМИСА.]

[ПРИЧИНА: НЕДОСТАТОЧНОЕ ЭНЕРГЕТИЧЕСКОЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ ПЕРИФЕРИЧЕСКИХ ТКАНЕЙ. ОБЩИЙ УРОВЕНЬ ЭНЕРГИИ: 23%.]

[РЕКОМЕНДАЦИЯ: РАСШИРИТЬ ПАРАЗИТИЧЕСКУЮ СЕТЬ ИЛИ УВЕЛИЧИТЬ ЭНЕРГЕТИЧЕСКУЮ ЕМКОСТЬ СУЩЕСТВУЮЩИХ ИСТОЧНИКОВ.]

Двадцать три процента. Он функционировал на четверть от какого-то оптимального уровня, и его тело уже начинало разрушаться. Периферические ткани — пальцы, уши, нос — первыми страдали от недостатка кровоснабжения у живых пациентов. У него, видимо, происходило нечто аналогичное, только вместо ишемии развивался… энергетический дефицит. Словно его клетки всё еще пытались поддерживать метаболизм, но не получали достаточно «топлива» от паразитической сети.

Нужно найти новый источник. Или усилить существующие.

Лев перевел взгляд на каталку с телом пациента. Молодой парень лежал всё так же неподвижно, но его сердце продолжало биться — Лев слышал это биение постоянно, как фоновый шум, к которому уже начал привыкать. Он подошел к каталке и положил руку на грудь трупа. Кожа была холодной, по-настоящему холодной, но под ней ощущалась слабая вибрация — не физическое дрожание мышцы, а нечто иное, воспринимаемое его новым, некромантическим чувством. Ритм, энергия, пульсация самой смерти.

[СТАТУС ИСТОЧНИКА №1: СТАБИЛЕН. ОСТАТОЧНАЯ ЭНЕРГЕТИЧЕСКАЯ ЕМКОСТЬ: 41%.]

[ПРИМЕЧАНИЕ: ДОНОРСКОЕ ТЕЛО НАХОДИТСЯ В СОСТОЯНИИ «УПРЯМОГО СЕРДЦА». ЭЛЕКТРИЧЕСКАЯ АКТИВНОСТЬ МИОКАРДА ПОДДЕРЖИВАЕТСЯ НЕИЗВЕСТНЫМ МЕХАНИЗМОМ. ДЛЯ УВЕЛИЧЕНИЯ ЭНЕРГОВЫХОДА ТРЕБУЕТСЯ ВНЕШНЯЯ СТИМУЛЯЦИЯ.]

Внешняя стимуляция. Что это значит? Лев задумался. Если донорское сердце работало как генератор, возможно, его мощность можно было повысить каким-то воздействием. Но каким? В нормальной медицине для стимуляции сердечной деятельности использовали электрические импульсы — кардиостимуляторы, дефибрилляторы, адреналин. Но у него не было ни того, ни другого, ни третьего. И даже если бы было, мертвое сердце вряд ли отреагировало бы на стандартные методы.

Он перевел взгляд на собаку. Та сидела в углу, поджав хвост, и смотрела на него с опаской, смешанной с неестественной привязанностью. Её сердцебиение Лев слышал так же отчетливо, как и сердце трупа — сто двадцать ударов в минуту, немного успокоившееся по сравнению с панической тахикардией в момент установления связи.

[СТАТУС ИСТОЧНИКА №2: СТАБИЛЕН. ЭНЕРГЕТИЧЕСКАЯ ЕМКОСТЬ: ВЫСОКАЯ. СОВМЕСТИМОСТЬ: 77% (ПОВЫШЕНИЕ НА 6%).]

[ПРИМЕЧАНИЕ: ЖИВОЙ ДОНОР АДАПТИРУЕТСЯ К ПАРАЗИТИЧЕСКОЙ СВЯЗИ. ВЕРОЯТНОСТЬ ОТТОРЖЕНИЯ СНИЖАЕТСЯ. ПОТЕНЦИАЛ ДЛЯ РАСШИРЕНИЯ ФУНКЦИЙ СВЯЗИ ОБНАРУЖЕН.]

Расширение функций? Лев наморщил лоб, насколько позволяли еще непослушные мышцы. Что это могло означать? Сейчас связь ограничивалась тем, что он слышал сердцебиение собаки, черпал из него энергию и, по-видимому, немного влиял на её поведение. Но Система намекала на что-то большее.

Он присел на корточки и протянул руку к собаке. Та не отшатнулась — наоборот, осторожно подалась вперед и обнюхала его пальцы. Короткое, влажное прикосновение собачьего носа к отслаивающейся коже вызвало странное ощущение — словно слабый электрический разряд, пробежавший от пальцев к груди. Ритм собачьего сердца на мгновение сбился, потом восстановился, но что-то изменилось. Лев почувствовал… присутствие. Не мысли и не образы, а смутное эмоциональное состояние — тревога, смешанная с любопытством, и под всем этим — странное, новое чувство принадлежности. Собака воспринимала его как члена стаи. Как вожака?

[ФУНКЦИЯ СВЯЗИ РАСШИРЕНА: ЭМПАТИЧЕСКОЕ ВОСПРИЯТИЕ.]

[ПРИМЕЧАНИЕ: НОСИТЕЛЬ МОЖЕТ УЛАВЛИВАТЬ БАЗОВЫЕ ЭМОЦИОНАЛЬНЫЕ СОСТОЯНИЯ ПРИСОЕДИНЕННОГО СУБЪЕКТА. ДЛЯ БОЛЕЕ ГЛУБОКОГО МЕНТАЛЬНОГО КОНТАКТА ТРЕБУЕТСЯ ПОВЫШЕНИЕ УРОВНЯ НЕКРОМАНТА.]

Замечательно. Теперь я еще и собачий психотерапевт. Лев выпрямился, чувствуя, как хрустят суставы — звук был сухим, лишенным нормальной смазки синовиальной жидкостью. Ему нужно было больше энергии, и единственный способ получить её — найти новые источники или каким-то образом усилить имеющиеся.

И тут он услышал шум.

Слабый, почти неуловимый звук, доносящийся откуда-то из глубины здания. Не шаги — скорее, царапанье. Скрежет когтей по бетону. И вместе со звуком пришел запах — мускусный, резкий, с примесью гнили и чего-то металлического. Запах, который Лев слишком хорошо знал по работе в отделении неотложной хирургии.

Кровь. Старая, свернувшаяся, но всё еще источающая характерный железистый аромат. И что-то еще — запах инфекции. Гной, некротизированные ткани, бактериальные токсины. Так пахли пациенты с запущенным сепсисом, когда инфекция пожирала их изнутри, превращая живую плоть в зловонную кашу.

Собака зарычала — низко, утробно, предупреждающе. Её сердцебиение резко ускорилось, достигая ста сорока ударов в минуту. Лев почувствовал всплеск эмоций через их связь: страх, готовность защищаться, агрессия.

Что-то приближалось.

Он огляделся в поисках оружия. Стеллажи с инструментами — пустые, только ржавые банки. Стол для вскрытий — тяжелый, но неподъемный. Каталка — громоздкая, неудобная. Лев схватил единственное, что попалось под руку — стеклянную банку из-под формалина, еще тяжелую от остатков жидкости на дне, и замер, прислушиваясь.

Звук повторился. Ближе. Теперь он исходил из вентиляционной шахты в дальнем углу помещения — квадратное отверстие в стене, закрытое проржавевшей решеткой. Решетка дергалась, скрежетала, и Лев увидел, как из-за неё высовывается нечто темное, покрытое редкой щетинистой шерстью.

Крыса.

Огромная крыса, размером с небольшую собаку — с питбуля или крупную дворнягу. Она протискивалась сквозь щель в решетке, и её тело казалось… неправильным. Мутировавшим. Шерсть клочьями свисала с обнаженных участков кожи, покрытых струпьями и мокнущими язвами. Морда была лишена кожного покрова почти полностью — виднелись сокращающиеся жевательные мышцы, желтые зубы, выпирающие из челюстей под неестественными углами, и черные глазки, горящие в тусклом свете лампы болезненным, лихорадочным блеском.

Чумная крыса. Мутант, зараженный «Гневом Божьим».

[ОБНАРУЖЕНА УГРОЗА: RATTUS PESTIS ABERRANTIO.]

[СТАТУС: АГОНИЯ. ТЕРМИНАЛЬНАЯ СТАДИЯ ЧУМНОЙ МУТАЦИИ. ОЖИДАЕМАЯ ПРОДОЛЖИТЕЛЬНОСТЬ СУЩЕСТВОВАНИЯ: 2—4 ЧАСА.]

[СЕРДЕЧНО-СОСУДИСТАЯ СИСТЕМА: ХАОТИЧЕСКАЯ ФИБРИЛЛЯЦИЯ. РИТМ НЕПРИГОДЕН ДЛЯ ПАРАЗИТИЧЕСКОЙ СИНХРОНИЗАЦИИ.]

[ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: РИТМ СМЕРТИ ДАННОГО СУБЪЕКТА НАСТОЛЬКО ИНТЕНСИВЕН, ЧТО МОЖЕТ ЗАГЛУШИТЬ ВАШИ СОБСТВЕННЫЕ СВЯЗИ ПРИ СБЛИЖЕНИИ. РЕКОМЕНДУЕТСЯ ИЗБЕГАТЬ ПРЯМОГО КОНТАКТА.]

Лев попятился. Хаотическая фибрилляция — состояние, при котором сердечные волокна сокращаются нескоординированно, беспорядочно, без эффективного выброса крови. У живых пациентов фибрилляция желудочков приводила к клинической смерти в течение минут, если не проводилась дефибрилляция. У этого существа, по-видимому, она была… хронической. Поддерживаемой мутировавшей бактерией, которая каким-то образом продолжала стимулировать миокард даже при полной электрической дезорганизации.

Ритм смерти — так назвала это Система. И этот ритм был настолько мощным, что мог заглушить его собственные связи.

Крыса полностью выбралась из вентиляции и замерла на мгновение, принюхиваясь. Её нос, лишенный кожи, двигался, обнажая хрящевую ткань, влажную от слизи. Лев видел, как сокращаются ноздри, втягивая воздух, анализируя запахи. И он знал — существо учуяло его. Не как живого человека, а как нечто иное. Мертвую плоть. Добычу.

Или конкурента.

Собака зарычала громче, оскалив зубы. Её сердце колотилось с частотой сто шестьдесят ударов, и Лев чувствовал, как через их связь передается волна адреналина — животное готовилось к схватке. Но он также чувствовал её страх. Крыса-мутант была крупнее, сильнее и, что самое важное — больна. Укус такого существа означал бы заражение чумным штаммом, против которого у собаки не было иммунитета.

А у самого Льва? Он уже был мертв. Технически. Могла ли бактерия, убившая его, как-то повлиять на его нынешнее состояние? Система не давала ответов, и проверять экспериментально не хотелось.

Крыса двинулась вперед. Её походка была дерганой, неуклюжей — болезнь поразила нервную систему, нарушив координацию. Но двигалась она быстро, целенаправленно, и Лев понимал: даже больная и умирающая, эта тварь сохранила достаточно сил и агрессии, чтобы представлять смертельную угрозу.

Он попытался воздействовать на неё так же, как на собаку. Потянуться ментально, найти ритм сердца и… ресинхронизировать. Подчинить. Сделать частью своей паразитической сети.

Ничего. Только оглушающий хаос — мешанина электрических импульсов, бессвязных и разрушительных, от которых его собственное сознание начало мутиться. Лев пошатнулся, чувствуя, как связь с донорским сердцем и собакой истончается под напором чужого, разрушительного ритма. Перед глазами поплыли темные пятна.

[ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ПОПЫТКА РЕСИНХРОНИЗАЦИИ ХАОТИЧЕСКОГО РИТМА ПРИВЕЛА К ЧАСТИЧНОМУ РАЗРЫВУ СВЯЗИ С ИСТОЧНИКОМ №1.]

[СТАБИЛЬНОСТЬ ПАРАЗИТИЧЕСКОЙ СЕТИ СНИЖЕНА ДО 41%. ПРИ ПРОДОЛЖЕНИИ ВОЗДЕЙСТВИЯ ВЕРОЯТЕН ПОЛНЫЙ КОЛЛАПС СЕТИ.]

Проклятье. Магия не работала. Его новая сущность некроманта была заточена на взаимодействие с мертвыми или умирающими, но ритм которых сохранял какую-то упорядоченность. Хаос фибрилляции был несовместим с его способностями — словно он пытался настроить радиоприемник на частоту, где вещала только белый шум.

Значит, по-старинке.

Лев отбросил банку с формалином и схватил со стола тяжелый эмалированный лоток — один из немногих предметов, оставшихся в заброшенном морге. Он весил прилично, с острыми краями, и мог послужить импровизированным оружием. Крыса, заметив движение, зашипела — звук, похожий на вырывающийся пар из пробитой трубы, — и бросилась в атаку.