Лифия

Брон знал, что Лу добьется своего. Советник всегда добивался . И, честно говоря, в глубине своей извращенной, трусливой души Брон понимал логику Лу. Людям, которые потеряли все в этом мире, нужно за что-то держаться. В их случае это вера.. Его страх был реальным, но инстинкт самосохранения был сильнее. Чтобы выжить, ему придется сыграть эту роль. Принц развернул пергамент и начал читать.

«Воины Лифии! Кровь наших отцов течет в этих камнях, и сама земля помнит наши шаги…»

Голос Брона дрогнул на первой строке, но он заставил себя продолжить. Текст был написан рукой советника, и в нем чувствовалась та холодная, расчетливая сила, которой так не хватало самому принцу.

«Шесть месяцев назад на нашу землю пришла Ферия. Они пришли с мечом и ложью. Они заявили, что им нужны драгоценные породы камней, которые добывают на приисках Лифии. Но все вы знаете правду. Прииски мертвы. Последний камень был найден еще при моем деде, и с тех пор недра пусты. Ферия пришла не за камнями. Они пришли за нашей кровью. Но они не знают, с кем связались. С нами Великая Богиня. Она создала этот мир, и вдохнула жизнь в эти скалы, и она же ведет нас. Великая не даст своим детям умереть в грязи, пока в их сердцах живет огонь».

Брон замер. Он сам не верил в богиню так, как верили простые солдаты. Для него религия была инструментом. Но слова на пергаменте звучали так убедительно, что на мгновение ему самому захотелось в это поверить.

«Нас мало, — продолжал он читать, и его глаза сузились. — В ту ночь, когда пал Элейм, из горящих ворот смогли выйти лишь тысяча солдат. Мы бежали, чтобы сохранить искру Лифии. Но война забрала своих. Сейчас нас семьсот. Семьсот мечей против тысяч ферийских псов. Ферия не будет договариваться. Им нужны наши земли. Они захватили некогда прекрасную страну, и осквернили наши храмы. Посмотрите вокруг! Природа умирает. Пустыня ползет на наши поля, реки высыхают, словно сама Богиня прокляла эту землю, не в силах вынести присутствия захватчиков. Но проклятие спадет, когда мы вернем свой дом!»

Брон медленно опустил пергамент.

Он прочитал речь три раза. В первый раз его голос дрожал. Во второй раз он говорил ровно. В третий раз он произнес слова вслух, и его голос, хриплый и низкий, эхом отразился от каменных стен подземелья. В нем уже не было страха. Была только холодная, тяжелая решимость.

Он сложил пергамент и спрятал его за широкий кожаный наруч.

Брон ва Фарт подошел к двери и спокойно, без истерик, постучал в нее три раза.

— Я готов, Лу, — сказал он в пустоту. — Отпирай. Я пойду и скажу им то, что ты написал.

Двери комнаты принца открылись без скрипа. Брон ва Фарт вышел в коридор, следом за ним, словно его собственная тень, бесшумно скользил Лу. Они шли по главному залу храма, и между ними висело звенящее молчание. Факелы отбрасывали длинные, пляшущие тени на двенадцать гигантских колонн. Солдаты, выстроившиеся плотными шеренгами у стен и в проходах, замерли, увидев своего принца. Брон шел ровно, его плащ цвета воронова крыла не касался пыльного пола, а лицо было бесстрастным, как маска, высеченная из мрамора.

В центре зала, перед главным алтарем, возвышалась широкая каменная платформа, высеченная из цельной скалы. Когда-то на ней стояли верховные жрецы, обращаясь к пастве. Сегодня она стала трибуной для изгнанного короля.

Принц поднялся по трем ступеням и остановился. Он не стал прятаться за спинами генералов, а встал один, подставив лицо под свет факелов.

Он глубоко вдохнул. Сырой, холодный воздух храма наполнил его легкие. Посмотрел на сотни измученных, голодных, но все еще живых лиц, уставившихся на него. И начал говорить.

Он не смотрел в пергамент. Память у Брона ва Фарта была феноменальной — он запоминал текст с первого прочтения, и сейчас слова Лу Кри лились из его уст ровно, твердо, без единой запинки.

— Воины Лифии! — его голос, усиленный акустикой каменного свода, прогремел по залу. — Кровь наших отцов течет в этих камнях, и сама земля помнит наши шаги…

Он говорил о Ферии, о лжи про драгоценные камни, о мертвых приисках. Он говорил о Великой Богине, о том, что она создала этот мир и ведет их. Его голос набирал силу, в нем появлялись те самые интонации, которые Лу ожидал услышать — холодная ярость и несгибаемая воля.

— Нас мало! — крикнул Брон, и его глаза вспыхнули в полумраке. — В ту ночь, когда пал Элейм, из горящих ворот смогли выйти лишь тысяча солдат. Сейчас нас семь сотен. Семьсот мечей против тысяч ферийских псов! Но Ферия не будет договариваться! Они захватили некогда прекрасную страну, и теперь будто сама Богиня прокляла эту землю, не в силах вынести присутствия захватчиков! Но проклятие спадет, когда мы вернем свой дом!

Зал замер. Солдаты молчали, но это было не молчание страха или отчаяния, которое висело здесь еще час назад. Это было молчание потрясения.

Они смотрели на него. На его идеальное, бледное лицо, на темный плащ, на простую серебряную фибулу. Но больше всего они смотрели в его глаза.

Огромные, неестественно яркие, глубокие фиолетовые глаза.

В Лифии фиолетовый цвет глаз был не просто редкостью. Это был знак. Предание гласило, что сама Великая , спустившаяся в юности мира, чтобы вырезать этот храм из живой скалы, имела глаза цвета вечерней грозы. И когда она ушла, растворившись в звездах, она оставила свое наследие на земле — людей с фиолетовыми глазами. Кровь богини текла только в жилах королевской семьи. Брон ва Фарт был последним, единственным наследником престола, он носитель этого божественного дара.

Для многих простых солдат, измученных голодом и страхом, эти глаза были якорем. Они могли ненавидеть его трусость и ругать его за капризы. Но когда он смотрел на них этим взглядом, в их душах просыпалась древняя, слепая вера. Он был их король. Он был помазанником. В его взгляде они видели не трусливого мальчика, а отблеск той самой Богини, что создала их мир.

Брон закончил речь. Он не стал кричать «За Лифию!» или размахивать мечом. Он просто медленно обвел зал своим взглядом, задерживаясь на лицах солдат, и тихо, но так, что услышал каждый, добавил:

— Мы не умрем здесь. Мы выйдем отсюда. И вернем Аэлорию.

Он развернулся и спустился с платформы. Его шаги были твердыми.

Лу Кри, стоявший в тени колонны, едва заметно кивнул. Советник знал: он сделал всё, что мог.

День прошел в лихорадочной, глухой суете. Солдаты готовились к приходу неприятеля с мрачным, сосредоточенным усердием. Они точили клинки до зеркального блеска, проверяли и подтягивали ремни на доспехах, устанавливали тяжелые каменные блоки у входа в храм, создавая импровизированные баррикады. Те, у кого не было оружия, готовили копья из обломков старых колонн и точили камни. В огромных каменных чашах у стен они запасли воду из глубокой цистерны храма, зная, что жажда в бою убивает быстрее меча.

К вечеру небо, обычно выжженное до слепящей белизны, потемнело, затянувшись свинцовыми тучами. И тогда произошло то, чего не случалось в этих краях уже много недель. Пошел дождь.

Сначала это были редкие, тяжелые капли, оставляющие темные пятна на пыльном камне. Потом хлынул настоящий ливень. Вода барабанила по высоким сводам храма, стекала по каменным лицам богини на колоннах и наполняла воздух запахом мокрой пыли и озона. Этот редкий, холодный дождь словно смывал с мертвой пустыни вековую пыль, но не приносил облегчения. Он лишь напоминал о том, что мир умирает, и даже небо плачет над Лифией.

Принц Брон все это время находился в своей комнате под охраной четырех личных солдат Маркуса. Они стояли у двери и у окна, неподвижные, как сами колонны. Брон не выходил. Адреналин от утренней речи давно выветрился, и теперь его снова грыз липкий, животный страх. Он сидел на кровати, обхватив колени, и слушал шум дождя.

В это же время в глубине храма Маркус и его люди нашли еще двоих шпионов. Они прятались среди лекарей. Их быстро и тихо увели в катакомбы. На этот раз Арен даже не стал их пытать — он просто перерезал им горло. Они умерли, не выдав ни слова, но этого и не требовалось. Факт их присутствия подтверждал одно: Ферия знает о храме всё.

Ночь опустилась на долину. Секретных туннелей, по которым можно было бы сбежать, не существовало. Отступать было некуда и оставалось лишь ждать. Солдаты сидели у небольших костров, разведенных в чашах. Дым уходил в отверстия в своде. В зале было тихо. Никто не точил оружие и не ругался. Они просто смотрели на огонь, слушая, как за стенами храма шумит дождь и как где-то вдали, за шумом воды, глухо гремит гром. Это был звук приближающейся бури — и природной, и человеческой. В центре зала, у подножия колонны, сидел Лу Кри. Он смотрел на огонь, и его серые глаза отражали пляшущие языки пламени. Вокруг него постепенно собралось несколько солдат, а затем и генералы — Арен, Маркус, Золок. Даже вечно занятой Марен Несс подошел и молча сел на камень, положив топор на колени.

Советник говорил тихо, но его ровный, спокойный голос был слышен каждому в затихшем зале. Он рассказывал им древнюю сказку о Лифии.

— В начале времен, когда мир был еще мягок и податлив, как глина в руках гончара, Великая Богиня создала этот мир, — начал советник, и его голос слился с шумом дождя за стенами. — Великая не была похожа на смертных женщин, хотя и приняла их облик, чтобы ступать по земле. Она была воплощением самого утра мира, его первой прохлады и первого света.

Ее лицо было совершенным и неизменным, застывшим в вечной, трагической юности. Кожа напоминала отполированный лунный камень — бледная, фарфоровая, с легким, внутренним свечением. Но больше всего поражали ее волосы. Они были пепельно-серыми, цвета грозового неба за секунду до рассвета. Они не просто лежали на плечах, а медленно струились вокруг нее, словно подхваченные невидимым ветром, в их прядях иногда вспыхивали крошечные искры, похожие на далекие звезды. Ее глаза были глубокими, чистыми и бездонными. Фиолетовые, как цвет вечерней грозы, как лепестки ночных цветов, как сама суть магии. В этом взгляде читалась бесконечная мудрость творца.

Она была одета в легкие, струящиеся ткани, которые переливались от цвета утреннего тумана до оттенка глубокого ночного неба, но истинным украшением ее божественного тела были не одежды. Возле ее левой ключицы, у самой нежной впадины шеи, мерцали тайные письмена. Эти древние, никому не известные руны пульсировали в такт биению ее сердца. В них было записано Истинное Имя мира, то самое первое слово, которое она произнесла, создавая пространство и время. Эти же таинственные письмена спускались ниже, по обеим сторонам ее рук. От плеч до самых запястий, по внутренней и внешней стороне, они сплетались в сложнейшие, бесконечно меняющиеся узоры. Когда Великая двигала руками, руны перетекали, словно живые татуировки из света. В письменах на ее руках была зашифрована вся суть мироздания: законы гравитации, песни рождения гор, ритм приливов и отливов, и горькие слезы, которые она пролила.

Солдаты слушали, завороженные. Многие знали эту легенду, но в ночь перед смертью она звучала по-новому.

— У нее были дети, — продолжал Лу Кри. — Маги. Те, кто повелевал морями и горами, кто мог призвать ветер и усмирить вулкан. Они были велики, но несчастны. Они любили людей, созданных Богиней, и помогали им. Учили их строить дома, лечить болезни, выращивать хлеб. Но люди боятся того, чего не понимают. И страх перерос в ненависть. Люди стали охотиться на магов. Они били их камнями, жгли на кострах, издевались над ними.

Лу Кри сделал паузу. Огонь в чаше треснул, посыпав искрами.

— Маги были могущественны. Они могли бы испепелить своих обидчиков одним словом и обратить города в пепел. Но не могли поднять руку на своих братьев. И тогда они просто позволили себя убить.

В зале повисла тяжелая тишина. Даже Ирен перестал жевать травинку.

— Великая Богиня видела как терзают ее детей, и ее сердце разрывалось от боли. Она не могла допустить, чтобы ее дети страдали дальше. И тогда она пошла на великую жертву. Сама, своими руками, убила свою кровь.Она даровала им милосердную смерть, чтобы избавить от мук.

Лу Кри поднял глаза, и его взгляд скользнул по лицам солдат, остановившись на темном проходе, где в своей комнате сидел принц Брон.

— Их смерть не стала концом. Тела магов, пропитанные божественной силой, не истлели. Они превратились в драгоценные породы камней. В рубины, сапфиры, изумруды и аметисты. Те самые камни, благодаря которым Лифия стала самой богатой страной мира.

Арен тихо выдохнул. Он вдруг понял, почему Лу рассказал именно эту историю сегодня.

— Ферия пришла к нам, — тихо сказал советник, — заявляя, что им нужны наши камни. Они думают, что это просто богатство. Они не знают, что они пришли грабить могилы. Они пришли за телами убитых детей. Но все камни давно найдены и добыты. Прииски пусты.

Лу Кри медленно встал. Его фигура казалась высокой и неподвижной в свете костра.

— Горе богини было так велико, что она не смогла остаться в этом мире и смотреть на то, как люди убивают друг друга из-за костей ее детей. Она ушла, растворилась в звездах, оставив этот мир людям. И единственным напоминанием о ней, единственным наследием, которое она оставила нам, стали фиолетовые глаза. Глаза, которые текут в жилах нашего короля.

Советник замолчал. Дождь за стенами храма усилился, превратившись в настоящий ливень, но внутри зала было тепло от огня и от слов, которые он произнес.

Солдаты молчали. Страх, который сжимал их сердца весь день, немного отступил. Они смотрели на огонь, и в их глазах уже не было паники беглецов. Они знали, что завтра умрут. Но теперь они знали и то, за что именно они умрут. Они умрут не за трусливого принца и не за пустые прииски. Они умрут за память о детях Богини, чьи тела лежали в земле их родины.

Маркус медленно кивнул, глядя на Лу Кри. Арен сжал рукоять меча. Ирен Несс сплюнул в огонь и тяжело поднялся.

— Ну что ж, — хрипло сказал он, обращаясь к своим людям. — Слышали советника. Скоро Ферийцы придут за камнями. Давайте покажем им, как эти камни умеют кусаться.

Прошел еще один день. Храм превратился в огромный, гулкий улей, где каждый камень вибрировал от напряжения. Солдаты не теряли времени даром. В главном зале, перекрикивая шум дождя за стенами, они отрабатывали построения, учились держать щит и бить в уязвимые места. Глухой стук деревянных мечей и лязг затачиваемой стали не стихали ни на минуту.

Дождь шел уже второй день. Это было странно и почти пугающе. В этой мертвой, выжженной пустыне, где вода была на вес золота, а реки превратились в трещины на глине, внезапный ливень казался чем-то неестественным. Небо затянуло свинцовыми тучами, и холодная вода беспрестанно барабанила по каменным сводам, превращая пыль у входа в грязную, липкую кашу. Солдаты косились на небо, шепча молитвы Великой, но в их глазах читалась тревога: природа словно прощалась с ними перед концом.

Десять разведчиков, которых Ирен отправил в деревню за едой, так и не вернулись. Никто не говорил об этом вслух, но все понимали: их перехватили. Другие разведчики, ходившие в почти засохший лес на краю пустыни, принесли лишь жалкую добычу — пару тощих зайцев и несколько птиц. Этого едва хватило, чтобы сварить мутный бульон . Солдаты снова жевали кору и пили дождевую воду.

Принц сидел в своей каменной комнате. За дверью, неподвижные как статуи, стояли четверо личных солдат Маркуса. Брон не выходил. Он сидел на кровати, поджав ноги, и читал книгу. Это был старый, потертый томик с золотым обрезом — сборник древних лифийских поэм, который он нашел в сундуке с вещами. Он водил пальцем по красивым, витиеватым буквам, пытаясь заглушить шум дождя и собственные мысли стихами о весенних садах и светлой любви. Здесь, в этих строках, не было ферийцев, голода и смерти.

Тяжелые шаги в коридоре заставили его вздрогнуть. Дверь отворилась, и в комнату, ссутулив широкие плечи, вошел Ирен Несс. В руках он держал тяжелый сверток.

Генерал подошел к столу и с глухим металлическим лязгом бросил на него комплект доспехов. Это не были парадные латы из вороненой стали с золотой насечкой, которые носили при дворе. Это была простая, грубоватая, но добротная кольчуга с нагрудником из закаленной кожи и стали, поцарапанная в прошлых битвах.

— Надевайте, — хрипло бросил Ирен, даже не глядя на принца.

Брон медленно поднял глаза от книги. Его фиолетовые глаза сузились, а красивое лицо исказилось брезгливой гримасой.

— Зачем? — тихо спросил он.

— Затем, что ферийцы увидев вас захотят убить вас первым,— отрезал Ирен. — И затем, что если солдаты увидят своего короля в шелковой тунике, прячущегося за их спинами, они разбегутся еще до первого удара.

Брон медленно закрыл книгу. В его груди начала подниматься знакомая, липкая волна паники, которая тут же переросла в защитную, истеричную злобу.

— Зачем мне это надевать?! — вдруг крикнул он, вскакивая с кровати. — Вы меня защищайте! На то вы и генералы! На то у меня есть армия!

— Ваша армия состоит из голодных людей, которые готовы умереть за идею, — холодно парировал Ирен. — А идея должна быть в броне.

— Я король Лифии! — взвизгнул Брон, его голос сорвался на фальцет, а щеки покрылись красными пятнами. — Я не буду надевать эту грязную, вонючую железяку и стоять в первой линии! Вы будете прикрывать меня своими телами, как и должны! Это ваша клятва!

Ирен Несс замер. Он смотрел на этого красивого, дрожащего от страха и гнева юношу, и в его груди не осталось ничего, кроме тяжелой, свинцовой усталости. Он хотел ударить его. Хотел схватить за горло и прижать к стене, чтобы выбить из него этот детский, эгоистичный бред. Но он был генералом. И он знал, что без этого крикливого мальчика у них нет знамени.

— Хорошо, — тихо сказал Ирен. Его голос стал пугающе ровным.

Генерал развернулся и тяжело зашагал к двери.

— Убирайся! — крикнул ему вслед Брон, дрожа всем телом. — Убирайся и делай свое дело!

Дверь захлопнулась. Принц остался стоять посреди комнаты, тяжело дыша. Его сердце колотилось где-то в горле. Он посмотрел на доспехи, лежащие на столе. Они казались ему уродливыми, тяжелыми и страшными. Они пахли потом и кровью.

— Трусы, — прошептал он, обращаясь к пустой комнате. — Все они трусы.

Он снова сел на кровать, но книга уже не шла на ум. Строки расплывались перед глазами. Адреналин от крика медленно выветривался, оставляя после себя липкую, изматывающую слабость. За стенами монотонно шумел дождь. Где-то внизу, в зале, глухо и ритмично стучали мечи о щиты. Этот звук был похож на огромное, медленное сердцебиение.

Брон подтянул колени к груди, положил голову на руки и, не раздеваясь, провалился в тяжелый, тревожный сон. Тот обнял его мягко, как старое, выцветшее одеяло. И снова он оказался в Элейме. Но на этот раз не в сырых, давящих коридорах храма, а в верхних кухнях дворца. Здесь пахло не сыростью и чужим страхом, а тёплым хлебом, кардамоном и мёдом. Солнечные лучи лились сквозь высокие витражные окна, вырезая на каменном полу золотые квадраты, в которых танцевала пыль.

У дальнего стола, заваленного деревянными чашами и связками сушёных трав, возился мальчик. Ему было лет десять. Те же тёмные, слипшиеся от пота волосы, та же грязная, слишком большая рубаха. Но теперь в его движениях не было животного, загнанного страха. Была странная, светлая сосредоточенность. Он таскал тяжёлые корзины с корнеплодами, помешивал огромные медные котлы, терпеливо дожидаясь, пока старая повариха с лицом, изрезанным морщинами, как старый пергамент, кивнёт ему в знак одобрения. Он улыбался. Усталый, вымотанный до дрожи в коленях, с мозолистыми, обожжёнными жаром ладонями, всё равно улыбался. Потому что его работа была нужна и он чувствовал себя частью чего-то живого, настоящего.

Брон смотрел на него из тени арки, и в груди шевельнулось холодное, липкое вопрошание: А кто любит меня? Никто. Солдаты боятся. Генералы терпят. Лу Кри использует. А этот грязный мальчишка… его любит старуха-повариха за усердие. Его любит дело, которое он делает.

Мальчик вдруг замер, очень медленно повернул голову. Его взгляд, прямой и немигающий, пронзил принца насквозь. В кухне стало тихо. Даже огонь в печах перестал потрескивать.

— Приятно познакомиться, — сказал мальчишка. Голос его был странно взрослым, с тихим, металлическим оттенком. — Меня зовут Жерар. И я сыграю важную роль в вашей жизни.

Уголки его губ дрогнули, складываясь в злобную, хищную ухмылку. В этой улыбке не было детской непосредственности. В ней читалось обещание боли и расплаты, которая уже запущена и неумолимо приближается.

Картинка дрогнула, потекла, как воск от свечи. Кухни Элейма, золотые квадраты света, старая повариха — всё растворилось в сером, зыбком тумане.

И перед ним открылся другой вид.

Балкон тронного зала. Ветер играет полами тяжёлых бархатных мантий. Родители.

Король Энд ва Фарт был высок и статен, но в его облике не было той кукольной, почти неземной красоты Брона. Его черты были грубее, благороднее, с глубокой бороздой между бровей, прорезанной годами заботы о королевстве. Волосы, уже тронутые серебром, спадали на плечи тяжёлыми волнами. Его глаза, такие же фиолетовые, как у сына, смотрели на мир с тихой, несокрушимой уверенностью. Рядом с ним стояла королева Риса. Она была изящна, как лань, с кожей цвета персика и мягкими, тёплыми чертами лица. Её тёмные волосы были убраны в сложную косу, перевитую золотой нитью, а в уголках глаз всегда плясали добрые, смеющиеся искорки. На ней было простое платье из белого шёлка, без тяжёлых украшений — она никогда не любила излишеств, предпочитая живое тепло человеческого прикосновения холодному блеску драгоценностей.

Они стояли рядом, плечом к плечу, и смотрели на него. Не с осуждением и разочарованием. С бесконечной, тихой любовью, которая не требовала ни корон, ни подвигов, ни фиолетовых глаз.

Энд медленно поднял руку и помахал ему. Риса улыбнулась, и эта улыбка согрела холодное сердце сна лучше любого очага.

— Брон… — позвала она, и голос её прозвучал как отдалённый, чистый звон колокольчиков.

Он сделал шаг вперёд, протягивая руки.

И резко проснулся.

Тело Брона судорожно вздрогнуло, будто его ударили током. Он рывком сел на кровати, хватая ртом сырой, ледяной воздух подземелья. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь тупой, ноющей болью в висках.

В комнате было темно. Только слабый, мутный отблеск факела из коридора пробивался под дверью. Дождь всё ещё монотонно барабанил по камню снаружи, не утихая ни на секунду. Солдаты всё так же неподвижно стояли на постах, сливаясь с тенями.

Принц закрыл лицо руками, и из его груди вырвался глухой, сдавленный стон. Потом другой. Потом он не выдержал.

Слезы хлынули горячими, обжигающими потоками. Он плакал не как принц и король, которого предали. Он плакал как ребёнок. Как тот семилетний мальчик, который когда-то швырнул хлеб в грязь, просто чтобы почувствовать власть над хоть чем-то. Как тот, кто теперь сидел в темноте, совершенно один, в окружении людей, которые терпели его лишь потому, что он был нужен.

— Мама… Папа… — прошептал он, и голос его сорвался на хриплый, ломающийся шёпот. — Как я по вам соскучился…

Он сжал кулаки, уткнувшись лбом в холодные, поджатые колени. Его плечи дрожали от беззвучных, рвущих грудь рыданий. Он скучал не по трону. Не по дворцу. Не по власти. Он скучал по тому времени, когда его любили просто так. Когда отец сажал его на колени и рассказывал о созвездиях, а мать пела ему колыбельные на старом лифийском наречии, поглаживая его иссиня-чёрные волосы. Когда его фиолетовые глаза были не знаком божественного наследия, а просто глазами любимого сына.

Теперь его окружала только сталь, кровь и чужие расчёты. Лу Кри с его речами и холодными глазами. Ирен с его открытым презрением. Маркус с его безупречной, но безэмоциональной верностью. Солдаты, готовые умереть за символ, а не за человека.

Брон вытер лицо рукавом туники, оставляя мокрые, грязные разводы на щеках. Он знал, что через несколько часов начнётся бой и возможно, не переживёт его. Знал, что даже если выживет, он всё равно останется один. Корона не согреет.

Принц медленно опустился на подушку, свернувшись калачиком, и притянул к груди скомканное одеяло. Слезы продолжали течь, но уже тихо, беззвучно, впитываясь в грубую ткань. За дверью всё так же стояла стража. За стеной всё так же стучали мечи о щиты. А в его сердце, наконец-то обнажённом и уязвимом, жила только одна мысль, тяжелее любого камня: Я так одинок.