Невеста из нулевых для имперского мага

Глава 1. Невеста проснулась не в том мире

Мира проснулась от того, что кто-то примерял к её руке чужую судьбу.

Сначала она решила, что это продолжение сна: тяжёлая прохлада металла у запястья, шорох ткани возле лица, запах мокрого камня и белых цветов, от которого комната казалась не живой, а приготовленной к торжеству для человека, уже не имеющего права отказаться. Где-то рядом женщина быстро и сердито шептала, что времени почти не осталось, застёжки не держат, а госпожа невеста опять побледнела так, будто собирается умереть прямо перед алтарём.

Мира хотела сказать, что никакая она не госпожа и тем более не невеста, но язык словно забыл, как складываются слова. Она открыла глаза — и увидела над собой не потолок своей комнаты с облупившимся уголком обоев, а резное серебряное сплетение, похожее на замёрзшие ветви. В этих ветвях горели не лампы, а маленькие матовые шары, наполненные мягким янтарным светом. Свет плыл внутри них, как закат, пойманный в стекло.

На секунду всё стало настолько невозможным, что мозг ухватился за самое простое объяснение: выпускной, жара, слишком громкая музыка, чужие голоса, смех под окнами школы, блёстки на веках, которые осыпались на щёки, когда она смеялась. Потом — тёмный двор, где она отошла от всех, потому что не хотела слушать очередное «ну что ты такая серьёзная, Мирка». Старый телефон в ладони, на экране имя мамы, неотправленное сообщение: «Я скоро домой».

А дальше — белая вспышка в стекле витрины напротив.

И вот теперь чужая комната.

Чужие руки.

Чужая жизнь, которая, кажется, уже решила, что Мира ей подходит.

— Очнулась, — выдохнула над ней женщина в тёмно-синем платье. У женщины были сухие пальцы, стянутые у ногтей серебряными кольцами, и лицо человека, который давно разучился удивляться. — Благодарение печатям. Госпожа, прошу вас, не шевелитесь резко. Мы и так едва успеваем.

Мира всё-таки шевельнулась. Пальцы тут же утонули в складках платья, лежавшего на ней тяжёлым белым облаком. Нет, не платья — сооружения. На груди и рукавах серебрились нити, по подолу тянулись вышитые знаки, похожие то ли на буквы, то ли на узлы. Ткань была холодная, плотная, чужая, как снег, который накинули на тело и приказали носить с достоинством.

— Где я? — получилось хрипло.

Женщина застыла всего на миг, но этого хватило, чтобы Мира увидела: вопрос был неправильным. Не смешным, не глупым, а опасным.

— В северном крыле дворца, госпожа, — осторожно сказала она. — В ваших покоях перед церемонией.

— Перед какой церемонией?

Теперь уже замолчали все.

Мира только тогда заметила, что в комнате было не две женщины, а пять. Две молодые девушки держали раскрытую шкатулку с украшениями; одна стояла у ширмы, прижимая к груди длинную вуаль; ещё одна, совсем бледная, с круглым лицом и испуганными глазами, держала поднос с тонкими серебряными шпильками. Все смотрели на Миру так, словно она спросила не о церемонии, а о том, почему солнце встаёт утром.

Женщина в синем первая взяла себя в руки.

— Перед брачным утверждением, госпожа Миралия.

Мира медленно села.

Комната покачнулась, но не исчезла. Всё осталось на местах: огромная кровать под пологом, окна от пола до потолка, за которыми серел незнакомый город с башнями, мраморный камин, в котором горел синий огонь, зеркала в тонких рамах и женщины, ждущие, когда она вернётся в роль, написанную для неё кем-то другим.

— Как вы меня назвали?

— Госпожа Миралия Арден, — женщина в синем склонила голову, но глаза её стали ещё внимательнее. — Единственная наследница младшей линии Дома Арденов. Невеста его светлости Радомира Вельского.

Имя ударило по комнате, как закрытая дверь.

Одна из девушек с украшениями побледнела ещё сильнее. Другая опустила взгляд. Та, что держала вуаль, едва заметно перекрестила пальцы на ткани, будто защищалась от дурного знака.

Мира уловила это движение и почему-то именно оно заставило страх стать настоящим. До этой секунды всё ещё можно было считать бредом, театром, странной шуткой сознания, которое решило отдохнуть от выпускного самым нелепым способом. Но страх в глазах чужих людей был слишком живым. Его нельзя было придумать так быстро.

— Я не Миралия, — сказала Мира и сама услышала, как неубедительно это прозвучало. — Меня зовут Мира Зорина. Мне семнадцать. Я была… я была дома. Почти дома.

Женщина в синем прикрыла дверь взглядом, словно проверила, не слышит ли кто за порогом.

— Госпожа, сейчас не время для таких слов.

— Для каких таких? Для правды?

— Для слов, за которые можно потерять больше, чем свадьбу.

В комнате опять стало тихо. Синий огонь в камине беззвучно лизнул каменную решётку. За окнами низко проплыл чёрный силуэт птицы, слишком крупной для обычной вороны. Мира проследила за ним взглядом и только тогда поняла: город за стеклом не был похож ни на один город, который она знала. Башни стояли на разных уровнях, соединённые арочными мостами. На крышах блестели металлические гребни. Над центральной площадью висело огромное кольцо, будто часть механизма или украшение для неба, и внутри этого кольца медленно вращались золотые знаки.

Она прижала ладонь к груди, пытаясь нащупать под платьем знакомую цепочку с маленькой подвеской. Ничего. Ни джинсовой куртки, ни телефона, ни дешёвых серёжек, купленных накануне у перехода, ни следа её прежней жизни.

— Мне нужно зеркало, — сказала она.

Женщина в синем не ответила. Тогда Мира сама спустила ноги с кровати. Пол оказался ледяным даже через тонкие туфельки. Платье потянуло вниз, мешая шагнуть. Одна из девушек ахнула и бросилась поддерживать подол, но Мира отстранилась слишком резко.

— Не трогайте меня.

Девушка отступила, будто её ударили словом.

Мира дошла до ближайшего зеркала. Каждый шаг давался странно: тело было её и не её одновременно. Руки слушались, сердце билось, дыхание сбивалось, но рост, осанка, даже ощущение волос на плечах были чуть другими. Как будто она надела не только чужое платье, но и чужую кожу.

В зеркале стояла девушка, похожая на Миру так, что от этого становилось хуже.

Те же тёмные волосы, но длиннее и гуще, уложенные в сложные волны. Те же серые глаза, но чуть светлее, с серебристым ободком вокруг радужки. Черты лица тоньше, кожа бледнее, губы обведены мягким розовым блеском. На виске — крошечная родинка, которой у Миры никогда не было. На шее — след от тяжёлого украшения, уже снятого или ещё не надетого.

Это могла быть она, если бы родилась в другом месте, среди этих башен, печатей и женщин, которые боялись произнести имя её жениха слишком громко.

Мира коснулась зеркала пальцами. Стекло оказалось холодным и на миг будто дрогнуло под кожей.

— Сколько времени до церемонии? — спросила она, не отрывая взгляда от отражения.

Женщина в синем подошла ближе, но остановилась на уважительном расстоянии.

— Меньше часа.

Мира обернулась.

— Меня через час выдадут замуж?

— Утвердят брачный указ. Сам обряд завершится после подписания родовых строк.

Слова были вроде бы русскими, но складывались в такую бессмыслицу, что Мира почти рассмеялась. Почти — потому что ни одна из женщин не улыбалась.

— А если я не пойду?

У бледной девушки с подносом задрожали шпильки.

Женщина в синем медленно выпрямилась.

— Тогда за вами придут.

— Кто?

— Люди императрицы. Или сам Вельский.

Имя снова изменило воздух. Мира заметила это теперь ясно: стоило прозвучать «Вельский», как все в комнате становились тише, ниже, осторожнее. Будто за именем стоял не человек, а приговор, который однажды уже исполнили и могли исполнить снова.

— Он настолько страшный?

Женщина в синем посмотрела на неё с чем-то похожим на жалость, но быстро спрятала это выражение.

— Его светлость не страшный, госпожа. Страшными бывают те, кто теряет контроль. Радомир Вельский его не теряет.

Почему-то от этого стало только хуже.

Мира провела ладонью по лицу. Ей надо было думать. Не кричать, не спорить с людьми, которые явно знали этот мир лучше, не доказывать, что она из другого времени, потому что это звучало безумно даже для неё самой. Нужно было найти выход, понять правила и не позволить неизвестному Радомиру Вельскому получить её вместе с этим холодным платьем и чужим именем.

Она оглядела комнату уже не как пленница, которая проснулась в кошмаре, а как человек, ищущий дверь.

Дверей было три. Первая, большая, с серебряными накладками, очевидно вела в коридор. Вторая — узкая, почти скрытая за портьерой. Третья — стеклянная, на балкон. За балконом начиналась стена, ниже виднелся сад, а ещё ниже — каменный уступ. Слишком высоко, чтобы прыгнуть. Но не слишком высоко, чтобы найти лестницу, если она есть.

— Мне нужно побыть одной, — сказала Мира.

— Это невозможно.

— Мне нужно переодеться.

— Вы уже одеты для церемонии.

— Тогда мне нужно… — она запнулась, перебирая варианты и понимая, что любая просьба сейчас будет проверена, взвешена и отклонена. — Мне нужно умыться.

Женщина в синем несколько секунд смотрела на неё так, будто пыталась решить, где заканчивается потрясение невесты и начинается попытка побега.

— Элиса, проводи госпожу к умывальной комнате. Остальные — закончить с лентами. Быстро.

Круглолицая девушка с подносом вздрогнула.

— Я, госпожа Варана?

— Ты. И смотри, чтобы госпожа не споткнулась.

Элиса поставила поднос, опустила голову и пошла к узкой двери за портьерой. Мира двинулась следом, стараясь не показать, как внимательно считает шаги, петли, расстояние до главной двери и то, где лежит маленький нож для разрезания лент на туалетном столике. Не оружие, конечно. Но в мире, где её хотят выдать замуж за человека, которого боятся даже слуги, любой острый предмет казался частью свободы.

За портьерой оказалась не умывальная, а маленькая комната с мраморной чашей, высоким окном и ещё одной дверью, совсем неприметной. На двери не было серебряных накладок. Только простая ручка.

Мира почувствовала, как внутри впервые с момента пробуждения шевельнулась не паника, а действие.

— Ты Элиса? — спросила она тихо.

Девушка кивнула.

— Да, госпожа.

— Сколько тебе лет?

Элиса растерялась.

— Девятнадцать.

— Ты знаешь, что со мной происходит?

— Вы… волнуетесь перед брачным утверждением.

— Нет. Я не волнуюсь. Я не помню этот дворец, не знаю, кто такой Радомир Вельский, и понятия не имею, почему вы называете меня Миралией. В твоём мире это называется волнением?

Элиса подняла глаза. В них было больше страха, чем недоверия.

— Не говорите так при госпоже Варане. Она служит дому Арденов, но прежде всего боится императорского приказа.

— А ты?

Девушка сглотнула.

— Я боюсь всех.

Это было так честно, что Мира на мгновение замолчала. Она вдруг увидела перед собой не часть странного сна, не служанку из дворца, а живую девчонку, которая стоит в чужой роскоши с чужой ответственностью на плечах и тоже не выбирала эту историю.

— Элиса, мне нужно выйти отсюда.

— Нельзя.

— Я не прошу проводить меня к воротам. Просто скажи, куда ведёт та дверь.

Элиса посмотрела на неприметную дверь, и по её лицу стало ясно: туда.

— В служебный ход. Но там стража у нижнего пролёта.

— Сколько дверей до коридора?

— Две. Потом лестница. Потом галерея. Но вы не дойдёте в этом платье.

Мира посмотрела на свой подол. Элиса была права. В этом белом великолепии можно было красиво стоять под проклятым имперским указом, но бежать в нём — только если заранее договориться с полом, стенами и судьбой, чтобы они не мешали.

— Помоги мне снять верхний слой.

Элиса отшатнулась.

— Госпожа!

— Не весь наряд. Только то, что мешает идти.

— Меня накажут.

— Меня выдадут замуж за человека, которого ты боишься даже назвать спокойно.

Девушка сжала губы. Мира видела, как в ней борются страх и сострадание. Это было несправедливо: давить на человека, который и так бесправен. Но у Миры не было ни времени, ни знания, ни друзей, ни даже собственного имени в этом месте. Была только возможность — тонкая, как щель под дверью.

— Я не хочу втягивать тебя, — сказала Мира уже мягче. — Просто повернись на минуту и скажи, где застёжки.

Элиса закрыла глаза, будто это могло сделать её невиновной.

— Сзади. Под левым рядом жемчужных пуговиц есть скрытый шнур.

Мира развернулась к зеркальной вставке у стены и принялась искать шнур. Пальцы путались, ткань не поддавалась, платье было устроено как заговор: красиво, сложно и против человека, который хочет двигаться. Элиса выдержала меньше половины минуты, потом тихо выругалась словом, которого Мира не поняла, и шагнула к ней.

— Стойте ровно. Если рванёте, порвёте знак подола, и это заметят сразу.

— Знак подола тоже важен?

— Здесь всё важное, госпожа.

— Не называй меня госпожой.

Элиса не ответила. Быстрыми пальцами она ослабила шнур, отцепила две боковые петли, сняла тяжёлый верхний слой юбки и свернула его так ловко, будто всю жизнь готовилась помогать невестам сбегать с церемоний. Под ним осталось более простое платье — всё ещё белое, всё ещё торжественное, но теперь Мира хотя бы могла шагнуть шире.

Из основной комнаты донёсся голос Вараны:

— Элиса?

Девушка побледнела.

Мира схватила её за руку.

— Скажи, что я умываюсь.

— Она не поверит надолго.

— Мне и не нужно надолго.

Она открыла неприметную дверь.

За ней действительно был узкий ход, освещённый редкими полосами света. Каменные стены пахли холодом и пылью. Где-то вдалеке слышался гул дворца: шаги, голоса, металлическое эхо, будто огромное здание дышало через коридоры.

Элиса задержала её на пороге.

— Если вас поймают, скажите, что я пыталась остановить.

Мира посмотрела на неё и вдруг почувствовала укол вины — не телесный, а внутренний, острый и неприятный. Девушка рисковала не из верности, а потому что в этот миг не смогла стать частью чужого насилия.

— Я скажу, что ты вообще не видела, как я ушла.

— Здесь так не бывает.

— Значит, пусть впервые будет.

Мира шагнула в ход и закрыла за собой дверь.

Первые несколько секунд она просто шла, сдерживаясь, чтобы не побежать. Дворец за стеной жил слишком близко. Если она сорвётся, поскользнётся или заденет подолом подсвечник, её услышат. Нужно было не метаться, а выбраться. Две двери. Лестница. Галерея. Стража у нижнего пролёта. Значит, до нижнего пролёта доходить нельзя. Надо найти боковой проход, окно, другой коридор, хоть что-то.

Она прошла первую дверь. За ней лестница уходила вниз узкими каменными ступенями. На стенах были вырезаны знаки, похожие на те, что украшали платье. Некоторые едва заметно светились, когда Мира проходила мимо. Она замедлилась, но не остановилась. Если каждый светящийся знак здесь повод для паники, далеко она не уйдёт.

На повороте снизу послышались голоса.

Мира вжалась в стену.

— …утверждение через сорок минут, — сказал мужчина. — Вельский уже во дворце?

— Его люди в восточной галерее. Самого не видел.

— И хорошо. От него даже стены становятся умнее, а мне сегодня лишние умные стены ни к чему.

Оба рассмеялись, но смех быстро затих. Шаги удалились вниз.

Мира выдохнула только тогда, когда эхо стало совсем слабым. Значит, прошло уже двадцать минут? Или они говорили примерно? Сорок минут до церемонии. Сорок минут до того, как её свяжут с человеком, которого здесь боятся, и, может быть, уже не отпустят никогда.

Она поднялась на одну ступень обратно, заметив узкий проём справа. Он был почти закрыт тенью, но за ним тянулся коридор с низким потолком. Мира свернула туда.

На стенах здесь висели старые портреты без рам. Лица на них были строгими, вытянутыми, с одинаковой семейной гордостью и одинаковым презрением к тем, кто смотрит снизу вверх. У некоторых на запястьях виднелись серебряные знаки. Такие же? Мира подняла левую руку, но кожа была чистой. Только тонкая синяя жилка у основания ладони, только след от браслета, который на неё пытались застегнуть в комнате.

Коридор вывел её к маленькой арке. За аркой была галерея — настоящая, широкая, с окнами в сад. Мира остановилась за колонной.

Внизу, на несколько пролётов ниже, двигались люди. Мужчины в тёмной форме, женщины в строгих платьях, двое мальчиков-пажей с подносами, старик с кипой свитков. Никто не смотрел наверх. Все спешили к центральной части дворца, где, вероятно, готовили её брачное утверждение.

Мира осторожно двинулась вдоль колонн. Сердце билось так громко, что казалось, его услышат раньше шагов. Она держала подол, стараясь не шелестеть. Ей нужно было вниз, но не к страже. Может быть, сад. В садах бывают калитки, служебные ворота, стены с плющом. Может быть, за садом город. А в городе — люди, шум, возможность спрятаться.

В самом конце галереи она увидела стеклянную дверь.

За ней действительно начиналась наружная терраса. Холодный воздух ударил в лицо, пахнущий снегом, мокрым камнем и железом. Мира шагнула наружу и едва не рассмеялась от облегчения: небо было настоящим. Серое, низкое, чужое, но настоящее. А значит, если всё это сон, то он слишком подробно выдумал холод на щеках.

Терраса шла вдоль стены и заканчивалась лестницей в сад. До неё было не больше тридцати шагов.

Мира сделала пять.

Потом на её левом запястье вспыхнула боль.

Она не закричала только потому, что страх зажал горло раньше звука. Кожа над ладонью загорелась серебром. Сначала тонкой линией, как царапина от света, потом линия разошлась, закрутилась, образуя знак. Один круг, второй, внутри — острый лепесток, под ним две пересекающиеся черты. Печать возникала не на коже, а будто изнутри, проступая из крови и памяти чужого тела.

Мира согнулась, прижимая руку к груди.

Нет. Нет, нет, нет.

Знак вспыхнул ярче, и где-то внутри дворца ответил глухой звон. Не колокол, не музыка — скорее огромная струна, которую тронули невидимой рукой.

На террасе открылась дальняя дверь.

— Госпожа Арден!

Мира подняла голову. Двое стражников уже бежали к ней от бокового входа. С другой стороны, из галереи, появились ещё люди. Путь к лестнице был свободен всего несколько секунд, но запястье горело так, что каждый шаг отдавался в плече. Печать будто тянула её назад — не физически, а глубже, туда, где решение уже приняли за неё.

Она всё равно побежала.

Белое платье путалось в ногах. Холодный воздух резал лицо. Один из стражников крикнул что-то, но Мира не разобрала. Лестница приближалась, за ней виднелись тёмные кусты, живая изгородь, дорожка, уходящая к арке. Если добежать до сада, если свернуть, если спрятаться хотя бы на минуту…

На последней ступени её запястье вспыхнуло снова.

Перед глазами на миг возникли не дворец и не сад, а огромный зал, полный людей. Серебряная линия на полу. Чужая мужская рука над раскрытым договором. Голос, ровный и холодный:

«Имя принято».

Мира споткнулась. Она не упала только потому, что ухватилась за каменный поручень. За спиной уже гремели шаги.

И тогда из сада вышел человек в чёрном мундире.

Он не бежал. Не спешил. Не кричал. Просто появился на дорожке между двумя подстриженными тисами, и все остальные звуки будто отступили, освобождая ему место.

Высокий, прямой, с тёмными волосами, убранными назад, и лицом, которое не нуждалось в суровости, чтобы казаться опасным. Его мундир был застёгнут до горла, на плечах тускло серебрились знаки, похожие на зимние ветви. На левой руке — чёрная перчатка, на правой, открытой, у запястья горела такая же печать, как у Миры.

Такая же — и всё-таки не такая.

Её знак метался серебром, будто пытался понять, где оказался. Его — был спокойным, глубоким, словно давно знал ответ.

Мира остановилась на середине лестницы. Стражники за её спиной тоже замерли, но не от усталости. Она почувствовала это по тишине. Так люди замирали не перед господином. Так замирали перед бурей, которая пока ещё решила не ломать крышу.

Мужчина поднял взгляд.

Серые глаза. Не ледяные, как сказала бы плохая сказка, и не жестокие, как хотелось бы для простого объяснения. Хуже. Внимательные. Он смотрел так, будто за один вдох успел заметить сбившуюся причёску, снятый верхний слой платья, следы бегства, ужас, который она пыталась спрятать, и вопрос, который она сама ещё не успела сформулировать.

— Госпожа Миралия, — сказал он.

Голос был низким, спокойным и до невозможности чужим.

Мира сжала горящее запястье.

— Я не ваша невеста.

За её спиной кто-то резко втянул воздух. Но мужчина не изменился в лице. Только посмотрел на её руку, на проступивший знак, потом снова ей в глаза.

— Печать с вами не согласна.

— Тогда у вашей печати плохой вкус.

Стражники замерли ещё сильнее. Один, кажется, даже перестал дышать.

Мира сама не поняла, зачем сказала это. Может быть, потому что страх, дошедший до края, иногда превращается в дерзость. Может быть, потому что в её прежней жизни она слишком часто молчала, а здесь молчание могло стать согласием.

Уголок губ мужчины едва заметно дрогнул, но улыбкой это назвать было нельзя.

— Радомир Вельский, — произнёс он, словно представлялся не ей, а обстоятельствам, которые их обоих привели на эту лестницу. — Ваш жених по имперскому указу.

— Поздравляю, — сказала Мира, чувствуя, как печать на запястье снова пульсирует серебром. — У вас проблема.

Он сделал шаг к лестнице.

Не угрожающий. Не резкий. Но почему-то именно этот спокойный шаг заставил Миру понять: если она сейчас побежит дальше, её остановят не стражники. Он.

— У меня их несколько, — сказал Радомир Вельский. — Но вы, госпожа, за последние пять минут стали самой любопытной.

Мира посмотрела в сад за его спиной. Там была дорожка. Арка. Возможно, свобода. Но между ней и свободой стоял человек, связанный с ней знаком, которого она не просила и не понимала.

— Я не знаю ваш мир, — сказала она тише, но отчётливо. — Не знаю ваши правила. Не знаю, кто такая Миралия Арден. И если вы сейчас поведёте меня на эту вашу церемонию, вы получите не невесту, а человека, который будет искать выход при каждом удобном случае.

Радомир поднялся на одну ступень. Теперь они стояли почти на одном уровне, и Мира увидела тонкий серебряный шрам у него над бровью — не уродующий, а странно точный, будто кто-то однажды провёл там линию по линейке. Его взгляд впервые задержался не на её лице, а на её словах. Так по крайней мере ей показалось.

— Вы говорите слишком прямо для девушки, которую готовили к брачному утверждению с шести лет.

Мира похолодела.

С шести лет.

Значит, Миралия знала. Ждала. Или боялась. Или пыталась отказаться и не смогла. Чужая жизнь вокруг Миры становилась всё плотнее, обрастала прошлым, обязательствами и чужими следами, в которые ей предлагали встать без вопросов.

— Значит, я плохо подготовилась, — ответила она.

— Нет, — сказал Радомир. — Значит, вы не она.

Эти три слова прозвучали тише остальных, но именно они отрезали Миру от последней надежды притвориться, что она сможет сыграть роль и разобраться позже. Он понял. Не поверил до конца, возможно. Не принял. Но понял, что перед ним ошибка, подмена или нечто ещё более опасное.

С дальнего конца террасы быстрыми шагами подошла Варана. За ней семенила Элиса, белая как полотно. Варана остановилась, поклонилась Радомиру и бросила на Миру такой взгляд, в котором одновременно были облегчение, ярость и обречённость.