Невеста из нулевых для имперского мага

Почти.

У самой линии Мира остановилась.

— Я подойду, — сказала она. — Но я хочу внести условие.

Если до этого зал шептался, то теперь он будто перестал быть живым.

Канцлер Эймар посмотрел на неё как на ошибку в документе. Полный Арден побелел. Варана закрыла глаза. Молодой человек в зелёном камзоле уже не скрывал интереса. Императрица Августа долго молчала.

— Невеста не вносит условия в имперский указ, — наконец произнесла она.

— Тогда это не добровольность, а украшенная клетка, — ответила Мира и, пока зал не успел взорваться возмущением, добавила: — Я не прошу отменить указ. Я прошу зафиксировать одно право.

Радомир едва заметно повернулся к ней. Теперь он, кажется, действительно не знал, что она сделает. Мира тоже не знала до конца. Мысль пришла только что, отчаянная и неуклюжая, но другой у неё не было. Если договор нельзя остановить, надо хотя бы вставить в него занозу.

— Какое право? — спросила императрица.

Мира подняла руку с печатью. Серебряные линии дрогнули, словно тоже слушали.

— Право задавать вопросы о собственном брачном договоре и получать ответы от супруга без наказания, заточения и передачи третьим лицам. До первого новолуния после утверждения.

Она не знала, есть ли здесь новолуние. Не знала, звучит ли формулировка правильно. Не знала, не нарушает ли она тысячу невидимых правил. Но это было лучше, чем молча шагнуть в круг.

Канцлер открыл рот, но Радомир заговорил раньше:

— Дом Вельских принимает это условие.

Мира повернулась к нему.

Он смотрел не на неё, а на императрицу. Лицо спокойное, голос ровный. Но теперь Мира отчётливо почувствовала: он не просто играет роль. Он тоже делает ход. Зачем — неизвестно. Ради неё, ради себя, ради тайны Миралии или против тех, кто всё это устроил, — она пока не понимала. Но ход был настоящим.

— Щедро, — сказала Августа. — Или опрометчиво.

— Иногда это одно и то же, ваше величество.

На этот раз даже канцлер побледнел.

Императрица спустилась ещё на одну ступень. Теперь между ней и серебряным кругом оставалось всего несколько шагов. Мира заставила себя не отступить. Слишком много глаз. Слишком мало воздуха. Слишком яркая печать.

— Пусть будет вписано, — сказала Августа.

Канцлер Эймар замер.

— Ваше величество?

— Впишите право вопросов до первого новолуния. Посмотрим, что госпожа Арден сумеет спросить, если так дорожит этим даром.

Даром. Мира едва не рассмеялась. Здесь даже возможность говорить называли даром, если её позволяла власть.

Канцлер прикоснулся к договору двумя пальцами. Строки дрогнули. На перламутровой пластине появилась новая нить текста, тонкая, почти неразличимая. Мира пыталась прочитать, но смысл ускользал. Тогда она поняла: договор всё равно не стал её языком. Он только терпел её присутствие.

— Теперь, — сказал канцлер, — жених и невеста вступают на линию.

Радомир первым поставил ногу на серебряный круг. Линия под ним вспыхнула ровно, без треска, без звука. Мира смотрела на этот свет и думала, что в детстве, когда она не хотела заходить к директору, мама говорила: «Ничего страшного, просто шагни, и всё закончится». Но здесь каждый шаг не заканчивал, а начинал.

Она вступила на линию.

Мир качнулся.

Не зал. Не пол. Именно мир — как будто под привычной реальностью открылась вторая, более старая, более тяжёлая, и на мгновение обе не смогли удержаться ровно. Серебро поднялось вокруг круга тонкой прозрачной стеной. Люди за ней стали размытыми, голоса пропали. Остались только Мира, Радомир, договор и гул под дворцом.

Канцлер говорил что-то, но слова доходили с опозданием.

— Назовите имя, принятое родом.

Радомир ответил первым:

— Радомир из Дома Вельских.

Линия у его ног вспыхнула и поднялась к запястью. Его печать приняла свет спокойно.

Теперь все ждали её.

Мира открыла рот — и не смогла произнести «Миралия». Слово встало поперёк горла. Не физически, не болью, а отказом. Если она назовёт это имя, не станет ли ложь прочнее? Не исчезнет ли ещё один след настоящей Миралии? Но если она скажет «Мира Зорина», императрица получит именно то, о чём предупреждал Радомир.

Канцлер нахмурился.

— Невеста называет имя.

Мира чувствовала взгляд Радомира. Он не подсказывал. Не шептал. Но его правая рука чуть повернулась, и печать на его запястье стала видна ей яснее. Один круг. Второй. Острый лепесток. Две пересекающиеся черты. У них был общий знак, но не общая правда.

Она вспомнила надпись: «Невеста найдена».

Не «Миралия». Не «Мира». Невеста.

— Мира, — сказала она. — Из Дома Арденов.

Зал за серебряной стеной, кажется, пошевелился. Канцлер резко поднял глаза. Договор на столе вспыхнул не серебром, а бледным золотом, словно не ожидал такого ответа и теперь проверял, ошибка это или новая строка.

Мира задержала дыхание.

Печать на её запястье дрогнула, но не ударила болью. Свет поднялся по серебряной линии, коснулся её руки и вдруг замер, будто наткнулся на препятствие. Внутри знака что-то изменилось. Не исчезло. Не освободило. Только разомкнулось в одном месте, оставив тонкую тёмную щель.

Радомир заметил.

Она поняла это по его глазам. Для всех остальных, возможно, печать просто вспыхнула. Он же увидел нарушение. Маленькое. Но настоящее.

Канцлер поспешно наклонился над договором.

— Имя принято, — произнёс он, однако в голосе впервые появилась неуверенность.

Серебряная стена вокруг круга стала выше. Мира слышала теперь только собственное дыхание и низкий гул под полом. Ей показалось, что где-то далеко, за камнем, за слоями дворца и земли, огромный механизм повернулся на один зубец. Или не механизм. Что-то живое в этом мире могло звучать как механизм, если веками заставлять его служить указам.

— Родовая связь свидетельствуется, — продолжил канцлер. — Защита принимается. Долг закрывается. Права сторон утверждаются. До первого новолуния невеста имеет право вопросов, признанное Домом Вельских и дозволенное престолом.

Слова впивались в воздух и оставались там невидимыми крючками.

Мира смотрела на договор и вдруг увидела то, что не видела раньше.

Между строками, там, где серебряный текст менялся и переливался, была ещё одна строка. Не вписанная канцлером. Не произнесённая вслух. Тонкая, бледная, почти прозрачная. Она проступала не буквами, а разрывами в сиянии, как царапина на стекле.

«После утверждения открыть нижнюю печать».

Мира не поняла слов до конца, но тело отреагировало раньше мысли. Нижняя печать. То самое, что отозвалось под дворцом. Значит, этот брак был не только про долг и голоса в совете. Их соединяли ради чего-то внизу. Ради того, что уже проснулось.

Она резко посмотрела на Радомира.

Он не видел строку.

Впервые за всё время Мира оказалась обладательницей знания, которого не было у него. И это знание не делало её сильнее. Оно делало её опаснее для всех, включая саму себя.

— Завершите утверждение, — сказал канцлер.

Радомир протянул руку через свет. Не так, как на лестнице. Теперь его ладонь была частью обряда. Если она вложит пальцы, круг замкнётся окончательно.

Мира могла отказаться.

Она почти верила в это две секунды.

Потом серебряная линия под её ногами потянулась к запястью, и печать напомнила: отказ здесь тоже часть правил, заранее учтённая теми, кто их писал. Если она отступит сейчас, её заберут у Радомира. Если закончит обряд, останется в клетке, но с правом вопросов и с человеком, который тоже не доверяет происходящему.

Плохой выбор и очень плохой выбор.

Мира вложила руку в ладонь Радомира.

Свет сомкнулся.

Зал исчез.

На один короткий миг она увидела не людей и не стены, а тёмное пространство под дворцом, где в камне лежала огромная круглая плита, перечёркнутая теми же знаками, что горели у них на руках. По краю плиты бежали трещины серебряного света. Внутри, под камнем, кто-то или что-то не спало уже давно, а только ждало, когда наверху два чужих имени совпадут достаточно, чтобы замок начал открываться.

Потом видение оборвалось.

Мира снова стояла в зале. Люди вокруг шумели, но сдержанно, потому что при императрице даже потрясение, видимо, должно было соблюдать этикет. Канцлер закрыл договор. Серебряная линия на полу погасла. Печать на запястье Миры стала тусклее, зато тёмная щель внутри знака осталась.

Радомир всё ещё держал её руку.

— Поздравляю Дом Вельских и Дом Арденов с утверждённой связью, — произнесла императрица. — Пусть долг станет опорой, а союз — пользой империи.

Пользой. Не счастьем, не миром, не доброй судьбой. Пользой.

Мира хотела выдернуть руку, но Радомир слегка сжал пальцы. Не больно. Предупреждающе. Она подняла взгляд и увидела, что к ним уже приближается императрица.

Теперь бежать было некуда.

Августа остановилась перед ними. Вблизи она казалась моложе, чем с возвышения, но от этого не мягче. Её глаза были тёмными, почти чёрными, и в них отражался свет печатей, как в глубокой воде.

— Госпожа Арден, — сказала она, — сегодня вы удивили двор.

— Надеюсь, не слишком неприятно, ваше величество.

— Неприятные удивления иногда оказываются полезнее приятных.

Мира не знала, что на это ответить, и промолчала. Кажется, впервые за весь зал сделала правильно.

Императрица перевела взгляд на Радомира.

— Ваша невеста изменилась.

— Люди меняются перед браком.

— Некоторые — до неузнаваемости.

Мира почувствовала, как смысл фразы ложится между ними тонким лезвием. Императрица подозревала. Возможно, не знала, в чём именно дело, но видела слишком много.

Радомир не отвёл глаз.

— Значит, мне предстоит знакомство.

Августа чуть склонила голову.

— Проследите, чтобы оно не оказалось разочарованием для престола.

— Разочарования престола обычно дорого обходятся, — сказал он. — Я помню.

В этих словах было прошлое, которого Мира не знала. Взгляд императрицы задержался на серебряном шраме над его бровью, и на миг зал будто отдалился. Потом Августа снова посмотрела на Миру.

— До первого новолуния, госпожа Арден. Спрашивайте осторожно. Иногда ответ опаснее незнания.

Она ушла, не дожидаясь поклона. Весь зал снова пришёл в движение. Люди начали подходить, кланяться, произносить поздравления, в которых не было ни капли радости. Мира отвечала коротко, следя за тем, чтобы не сказать лишнего, но имена и лица смешивались. Ардены смотрели на неё с яростью. Моревиты — с холодным любопытством. Арквины — с улыбками, которые хотелось сразу стереть из памяти.

Особенно один.

Князь Селест Арквин подошёл не сразу. Мира узнала его по тому, как зал сам освободил ему дорогу, хотя никто не отступал явно. Высокий, светловолосый, в тёмно-синем камзоле с золотым знаком у воротника. Красивый не той красотой, которую замечают случайно, а той, которую человек сознательно носит как оружие. Его глаза были светлыми, почти прозрачными, и улыбался он так, будто уже знал ответ на вопрос, который собеседник ещё не задал.

— Радомир, — сказал он мягко. — Редко видел тебя таким щедрым. Право вопросов для невесты — смелый подарок.

— Селест, — ответил Радомир. — Редко видел тебя возле чужого договора без личной выгоды.

Князь рассмеялся тихо, почти приятно.

— Так ведь чужие договоры иногда открывают самые любопытные двери.

Мира почувствовала, как печать на её запястье отозвалась слабым холодком. Не болью, не светом. Предупреждением? Или это она уже начинала искать знаки в каждом движении?

Селест повернулся к ней.

— Госпожа Миралия, примите поздравления. Вы сегодня были восхитительно неожиданны.

— Спасибо, — сказала Мира. — Я старалась не быть скучной.

— О, это вам удалось. Особенно с именем.

Радомир чуть сместился, закрывая её от князя не полностью, но достаточно, чтобы это стало заметно.

— Церемония завершена.

— Разумеется. Я не задерживаю. Просто хотел посмотреть на девушку, которая заставила договор задуматься.

Мира застыла.

Это заметил только Радомир. Его рука, всё ещё державшая её пальцы, стала неподвижной.

Селест улыбнулся шире.

— Не пугайтесь, госпожа. Договоры иногда капризничают. Особенно старые. Особенно когда им дают имя, которое они не ожидали услышать.

— Вы хорошо разбираетесь в договорах? — спросила Мира прежде, чем успела остановиться.

— Немного. Достаточно, чтобы знать: самый важный текст обычно пишется не там, где его читают вслух.

Слова ударили точно в то место, где в её памяти ещё светилась скрытая строка: «После утверждения открыть нижнюю печать».

Он знает?

Или проверяет?

Радомир наконец отпустил руку Миры, но только чтобы сделать шаг вперёд.

— Поздравления приняты.

Голос у него остался вежливым. Настолько вежливым, что Мира поняла: ещё немного, и вежливость закончится чем-то гораздо менее безопасным.

Селест поднял ладони в примиряющем жесте.

— Не буду отнимать невесту в первый день. Тем более такую редкую.

Он поклонился Мире, но взгляд его задержался на её запястье. На тёмной щели в печати. Слишком долго.

Когда князь отошёл, зал будто снова наполнился воздухом. Мира не сразу поняла, что всё это время дышала неглубоко.

— Он видел, — сказала она тихо.

— Что именно?

Она посмотрела на Радомира.

Вот теперь начиналась настоящая опасность. Если сказать ему о скрытой строке, она отдаст единственное преимущество. Если промолчать, он может не узнать о нижней печати до того момента, когда станет поздно. Но кто он ей? Жених по указу. Человек, который мог сдать её императрице, если решит, что так выгоднее. Человек, который поверил не ей, а нарушению в договоре.

— Ваш князь Арквин слишком внимательно смотрит на чужие руки, — сказала она.

Радомир понял, что это не весь ответ. Его взгляд стал уже, но он не стал требовать продолжения посреди зала.

— Селест Арквин ничего не делает просто так.

— А вы?

— Я тоже.

Мира почти улыбнулась, но вовремя вспомнила, где стоит.

К ним снова подошла Варана, теперь бледная от сдержанной ярости.

— Госпожа, вам необходимо вернуться в покои, привести наряд в порядок перед представлением домов и…

— Нет, — сказал Радомир.

Варана осеклась.

— Ваша светлость?

— Госпожа Арден отправится в восточное крыло. Со мной.

— Но Дом Арденов…

— Уже передал брачное право Дому Вельских. Вы слышали канцлера.

Варана открыла рот, закрыла и поклонилась. Мира даже почти посочувствовала ей. Почти — потому что Варана явно больше переживала за порядок, чем за человека внутри этого порядка.

Радомир повернулся к Мире.

— Идёмте.

— Куда?

— Туда, где меньше ушей.

— А если я не хочу?

Он посмотрел на неё без прежней отстранённости. Теперь в его взгляде было что-то острое и живое.

— Тогда останетесь здесь, среди людей, которые уже решают, как использовать вашу ошибку с именем, вашу попытку бегства и вашу странную печать. Но прежде чем выберете этот вариант, вспомните: право вопросов действует только между вами и мной. Остальные отвечать не обязаны.

Мира ненавидела, когда неприятные люди говорили разумные вещи. Это мешало сразу отправить их в список врагов.

Она пошла рядом с ним.

Они вышли из зала через боковую дверь, миновав основную толпу. Два человека Радомира последовали на расстоянии. Коридор за дверью оказался тише, ниже и темнее. Шум церемонии быстро отступил, будто зал со всем своим блеском принадлежал другому слою дворца.

Мира молчала до первого поворота. Потом остановилась.

— Вы обещали, что Элису не тронут.

Радомир тоже остановился.

— Я уже распорядился.

— Когда?

— Пока вы спорили с канцлером о добровольности.

Она нахмурилась. Он успел незаметно подать знак? Кому? Как? Здесь она снова упиралась в незнание мира. В её прежней жизни люди писали сообщения, звонили, махали рукой через улицу. Здесь, похоже, достаточно было взгляда, чтобы чья-то судьба сменила направление.

— Спасибо, — сказала она неохотно.

— Не благодарите раньше результата.

— Вы всегда так портите нормальные человеческие моменты?

— Я редко участвую в нормальных человеческих моментах.

Мира не ожидала этого ответа и поэтому не нашлась сразу. Он пошёл дальше, а она догнала через пару шагов, злясь на себя за то, что на миг ей стало его жаль. Нельзя. Жалость в незнакомом мире могла оказаться верёвкой, за которую её поведут куда угодно.

Они дошли до небольшой комнаты с высоким окном и тяжёлым письменным столом. Радомир жестом отпустил сопровождающих, вошёл первым, осмотрел стены, словно проверял не красоту, а безопасность, и только потом кивнул Мире.

— Здесь можно говорить.

Она переступила порог. Дверь закрылась за спиной без хлопка, но звук всё равно показался окончательным.

Комната была почти пустой: стол, два кресла, карта на стене, каменная полка с несколькими закрытыми шкатулками и узкое окно, через которое виднелась часть сада. Того самого сада, где ещё недавно Мира почти поверила, что сможет убежать.

Радомир снял чёрную перчатку с левой руки и положил её на стол. На этой руке печати не было, зато по пальцам тянулись тонкие серебряные линии старых шрамов. Он заметил её взгляд.

— Вы хотели задавать вопросы.

— Их слишком много.

— Начните с того, который боитесь произнести.

Мира усмехнулась без веселья.

— Вы правда сдадите меня императрице, если я сделаю неверный шаг?

— Да.

Ответ снова был слишком быстрым.

Она отошла к окну, чтобы не стоять прямо перед ним. Сад внизу казался теперь не свободой, а картинкой внутри рамы.

— Хотя знаете, что я не Миралия?

— Именно поэтому.

Мира повернулась.

— Прекрасно. Очень обнадёживает.

— Если вы угроза империи, я обязан передать вас престолу. Если вы жертва чужого обряда, я должен понять, чьего. Если вы обманщица, занявшая место Миралии Арден, мне нужно выяснить, зачем. В каждом из этих случаев один неверный шаг может стоить жизни не только вам.

Он сказал это спокойно, но впервые в его голосе появилась тяжесть. Не угроза ради власти. Скорее расчёт человека, который видел, как одна ошибка падает не на одного, а на многих.

— Я не занимала ничьё место, — сказала Мира. — Я была у себя. В своём мире. Или времени. Я не знаю, как правильно. Был вечер, выпускной, улица, телефон. Потом вспышка в стекле. Потом ваша комната, ваше платье, ваша церемония и это.

Она подняла руку с печатью.

Радомир слушал не перебивая. И от этого ей почему-то стало труднее говорить. Когда тебе не верят шумно, можно злиться. Когда тебе не верят внимательно, каждое слово приходится самой проверять на прочность.

— Я не знаю, где Миралия, — добавила она. — Я даже не знаю, жива ли она. И не знаю, почему я похожа на неё.

— Насколько похожи?

— Достаточно, чтобы ваши люди не заметили. Недостаточно, чтобы зеркало меня убедило.

Он подошёл ближе, но остановился у стола.

— У Миралии Арден был серебряный ободок вокруг радужки?

— У этого тела есть.

— Я спрашиваю не о теле.

Мира помолчала. Вопрос был странным. Неприятно точным.

— У меня раньше не было. У Миры Зориной. Глаза были серые, обычные. Волосы короче. Родинки на виске не было. Рост, кажется, тоже другой.

Радомир медленно кивнул, будто одна из его внутренних версий подтвердилась, но не до конца.

— Значит, это не простая подмена.

— А бывает простая?

— Бывает внешняя. Когда меняют лицо, голос, привычки. Но родовая печать не приняла бы чужую оболочку без связи с именем.

— Вы опять говорите так, будто я должна понять.

— Нет. Я говорю так, чтобы понять самому.

Это неожиданно обезоруживало. Мира хотела, чтобы он был самоуверенным властным женихом из чужого кошмара. Но он оказался человеком, который, кажется, тоже стоял в центре ловушки, только знал названия её стен.

— В договоре была скрытая строка, — сказала она.

Радомир поднял взгляд.

Мира сразу пожалела, что сказала. Слова вырвались раньше, чем она решила доверять. Или не доверять. Но назад их уже нельзя было вернуть.

— Какая строка?

— Я не знаю, правильно ли прочитала.

— Какая, Мира?

Он впервые назвал её так. Не Миралия. Не госпожа Арден. Мира.

Имя прозвучало негромко, но от него внутри что-то дрогнуло — не печать, не магия, а она сама. В этом мире, где её уже успели назвать чужой наследницей, невестой, госпожой и частью договора, собственное имя вдруг стало почти роскошью.

— «После утверждения открыть нижнюю печать», — сказала она.

Радомир побледнел.

Совсем немного. Любой другой не заметил бы. Мира заметила, потому что смотрела слишком внимательно.

— Что это значит? — спросила она.

Он не ответил.

За стеной, глубоко внизу, раздался глухой звук. Не звон, как прежде. Удар. Такой далёкий, что его можно было принять за движение камня, если бы печати на их запястьях не вспыхнули одновременно.

На этот раз тёмная щель внутри знака Миры расширилась.

Из неё проступила новая короткая строка.

«Первый замок снят».

Мира медленно подняла руку. Радомир смотрел на её печать, и в его глазах впервые появилось не спокойствие, не расчёт и даже не подозрение.

Страх.

Он оказался почти незаметным, но от этого куда более настоящим.

— Радомир, — сказала Мира, забыв все титулы, — что под дворцом?

Он подошёл к двери, прислушался, затем повернул ключ в замке. Только после этого ответил:

— То, что не должно было проснуться от брачного договора.

И в ту же секунду за дверью кто-то тихо постучал.

Не настойчиво. Не громко. Три ровных удара — как знак человека, который знает: внутри его уже услышали.

Радомир не шелохнулся.

А Мира вдруг увидела, как по нижнему краю двери, прямо из коридора, внутрь комнаты ползёт тонкая серебряная линия, складываясь в уже знакомые слова:

«Невесту требуется вернуть к печати».

Глава 3. Договор, который нельзя разорвать

Серебряная линия ползла по полу так медленно, будто давала Мире время передумать.

Она тянулась из-под двери тонкой светящейся жилкой, пересекала тёмные плиты и складывалась в слова, которые не должны были существовать в комнате с запертым замком и тяжёлым письменным столом. Мира смотрела на них и почти ждала, что буквы дрогнут, рассыплются, окажутся отражением света от окна или очередной странностью, которую этот мир подсовывает ей вместо нормальных объяснений.

Но строка не исчезала.

«Невесту требуется вернуть к печати».

Слово «требуется» было хуже приказа. В приказе есть тот, кто его отдаёт, есть голос, лицо, причина, возможность хотя бы мысленно возразить. Здесь же не было никого. Только холодная уверенность механизма, который уже решил, куда ей идти.

Радомир стоял между дверью и Мирой. Не театрально, не раскинув руки, не изображая защитника из плохой сказки. Просто занял место так, что, если дверь откроется, первым увидят его, а не её. Это движение было таким естественным, что Мира заметила его не сразу. Заметила — и тут же заставила себя не придавать этому слишком много значения.

Он не спасал её. Он охранял собственную загадку.

За дверью снова постучали.

Три удара.

Ровные. Вежливые. Не торопливые.

— Кто там? — спросил Радомир.

Мира ожидала голоса стражника, Вараны, императорского посланника, кого угодно из людей. В ответ под дверью серебряная линия вспыхнула чуть ярче, и поверх прежней надписи возникла новая: