Невеста из нулевых для имперского мага

Глава 2. Жених с ледяными глазами

Радомир Вельский держал её руку так, словно помогал спуститься не с дворцовой лестницы, а с края пропасти, которую видел лучше неё.

Мира ненавидела это ощущение почти сразу: уверенная ладонь, точное движение, отсутствие суеты. Он не сжимал её пальцы до боли, не тянул, не показывал стражникам, что теперь невеста поймана и больше не представляет трудности. От этого становилось не спокойнее, а опаснее. Грубого человека проще понять. С грубым можно спорить, уворачиваться, выискивать слабость в раздражении. Радомир не раздражался. Он будто сохранял вокруг себя ровную тишину, в которой любые чужие ошибки звучали громче.

Печать на запястье уже не жгла так резко, но серебряные линии продолжали светиться под кожей. Мира старалась не смотреть на них слишком часто. Стоило опустить взгляд, как снова вспоминалась надпись: «Невеста найдена. Подмена невозможна». Не имя. Не человек. Невеста. Слово, в котором не было ни её прежней жизни, ни её выбора, ни даже вопроса, хочет ли она вообще быть найденной.

Дворцовые стражники расступались перед Радомиром без команд. Варана шла позади, бесшумная и натянутая, как туго завязанная лента. Элисы рядом не было; Мира успела заметить только, как девушку увели в сторону две служанки. Эта мысль неприятно зацепилась за внутреннюю ткань происходящего. Элиса помогла ей, пусть и совсем немного, и теперь могла заплатить за чужую попытку бегства.

— Девушку не тронут, — произнёс Радомир.

Мира резко посмотрела на него.

— Что?

— Ту, которая провела вас к служебному ходу. Её не тронут.

Она почти споткнулась, но он удержал её, не меняя шага. Слишком быстро. Слишком точно. Он либо угадал её мысль по лицу, либо сделал вывод по тому, как она оглянулась. Второе было неприятно, но лучше первого.

— Вы так обещаете?

— Я так распоряжусь.

— А если ваши распоряжения здесь не главные?

Его взгляд скользнул к ней, задержался на секунду и вернулся к коридору.

— В этом дворце нет ничьих главных распоряжений, кроме императрицы. Все остальные лишь делают вид, что обладают властью.

— Включая вас?

— Особенно меня.

Ответ был ровным, но не пустым. В нём не было жалобы и не было бравады. Просто факт, который он не считал нужным украшать. Мира не знала, как на это реагировать, поэтому выбрала молчание. В её прежнем мире молчание часто принимали за согласие, обиду или слабость. Здесь, возможно, оно могло сойти за благоразумие.

Они вошли в широкий коридор, где стены были облицованы серым камнем с прожилками серебра. По обеим сторонам тянулись высокие окна, за которыми виднелся внутренний двор, заполненный экипажами, тёмными плащами, знаменами и лицами людей, приехавших посмотреть, как одну девушку закрепят за одним мужчиной ради чужих договорённостей. Внизу всё двигалось торжественно и деловито. Никто не знал, что невеста ещё несколько минут назад пыталась сбежать через сад, а жених теперь вёл её не под руку, а за руку, будто это могло хоть что-то изменить.

Мира попробовала высвободить пальцы.

Радомир отпустил сразу.

Это неожиданно разозлило её сильнее, чем если бы он удержал. Она хотела сопротивления, чтобы было понятно: вот он, враг, вот его хватка, вот граница. Вместо этого он просто дал ей свободу на ширину вытянутой руки и пошёл рядом.

— Не делайте вид, что я могу уйти, — сказала она тихо.

— Вы можете попытаться.

— А потом?

— Потом печать напомнит вам, что договор уже начал исполнение.

— То есть это не вы меня держите.

— Не только я.

Мира сжала зубы. Коридор казался бесконечным, а каждый поворот вёл не к выходу, а глубже в дворец. На стенах висели вытянутые серебряные пластины с выгравированными именами. Она не успевала читать, но некоторые имена вдруг вспыхивали смыслом в голове, как случилось с надписью на печати. Арден. Вельский. Моревит. Сиверна. Арквин. Дом, дом, дом, дом. Здесь даже люди, кажется, существовали не сами по себе, а как ветви огромных родовых деревьев, давно решивших, в какую сторону им расти.

У входа в следующую галерею стояли двое мужчин в чёрных мундирах. Они поклонились Радомиру, но не посмотрели Мире в лицо. Не из скромности. Скорее так смотрят на вещь, которую нельзя обсуждать вслух, пока её не внесли в список.

— Ваша светлость, зал ожидает, — сказал один.

— Зал умеет ждать, — ответил Радомир. — Кто уже прибыл?

— Все младшие дома, представители Арденов, Моревиты, Арквины. Её величество заняла место три минуты назад.

Варана за спиной Миры шумно втянула воздух, но промолчала. Даже Мира, почти ничего не понимая в местных правилах, уловила: заставлять императрицу ждать — плохая мысль.

— А родовые строки? — спросил Радомир.

— Раскрыты.

— Кто держит договор?

— Канцлер Эймар.

При имени канцлера Радомир на миг остановился. Ненадолго, но Мира заметила. Он умел прятать лицо, но не совсем умел прятать паузы.

— Не подходите к договору, пока я не скажу, — произнёс он, уже обращаясь к ней.

— Я и не собиралась подписывать непонятно что.

— Договор не всегда требует подписи.

Мира медленно повернула к нему голову.

— Тогда что он требует?

— Имя. Кровь. Печать. Иногда — согласие. Иногда достаточно того, что согласие когда-то дали за вас.

— Удобно, — сказала она. — Особенно для тех, кто спрашивать не любит.

Один из мужчин в чёрном мундире едва заметно поднял брови. Радомир же посмотрел на Миру так, будто она не оскорбила порядок мира, а произнесла что-то, что он сам давно думал, но не говорил вслух из соображений выживания.

— В зале держитесь ближе ко мне, — сказал он. — Не отвечайте на вопросы, заданные не напрямую. Не смотрите на императрицу дольше трёх ударов сердца, если она не обратится первой. Не произносите своего прежнего имени.

— Моего настоящего имени.

— Особенно его.

— Почему?

Он слегка наклонился к ней, и Мира поймала слабый запах холода, ткани мундира и дождя по камню. Не резкий, не нарочитый, просто чужой, как всё вокруг.

— Потому что если императрица поймёт, что перед ней неизвестная девушка в теле Миралии Арден, она не станет спорить с вами о правде. Она заберёт вас из-под моего брачного права и передаст тем, кто умеет извлекать ответы из любых загадок.

Слова были сказаны без подробностей, но Мира всё равно поняла достаточно. Её злость чуть отступила, освобождая место холодной осторожности.

— Вы меня пугаете, чтобы я слушалась?

— Я говорю правду, чтобы вы дожили до момента, когда сможете задать больше вопросов.

— А вам это зачем?

Радомир не ответил сразу. Впереди уже слышался зал: многоголосый гул, шорох тканей, глухие шаги, звук раскрываемых створок. Над дверями висел тот же знак, что на её запястье, только огромный и неподвижный, выполненный из серебра и тёмного камня. Мира смотрела на него и чувствовала, как печать под кожей отзывается тонкой вибрацией.

— Потому что мне обещали одну невесту, — сказал Радомир. — А привели другую. И тот, кто это сделал, рассчитывал, что я промолчу.

— А вы не любите, когда за вас решают?

— Я не люблю, когда меня считают удобным.

Это было первое, что Мира в нём поняла по-настоящему.

Двери перед ними распахнулись.

Церемониальный зал оказался не просто большим. Он был устроен так, чтобы человек, вошедший внутрь, сразу почувствовал себя меньше. Потолок уходил вверх в тень, где между каменными сводами медленно вращались серебряные кольца. По стенам тянулись ряды балконов; на них стояли люди в торжественных одеждах, и каждая группа отличалась цветом, знаком, манерой держаться. Внизу, посреди зала, на гладком чёрном полу была выложена тонкая серебряная линия — круг, разомкнутый в одном месте, будто ловушка, которая ждала, когда её замкнут.

В центре круга стоял высокий стол из белого камня. На нём лежал раскрытый договор.

Мира увидела его — и печать на запястье вдруг стала тяжёлой, словно не светилась, а налилась металлом. Страницы договора были не бумажными. Они напоминали тонкие пластины перламутрового цвета, на которых строки не писались, а возникали и исчезали, как дыхание на стекле.

За столом стоял старик с длинным сухим лицом и глазами, которые казались выцветшими от слишком долгого чтения чужих судеб. Канцлер Эймар, догадалась Мира. По правую сторону от него, на возвышении, сидела женщина в тёмном платье без единого украшения, если не считать узкого венца, похожего на застывшее пламя. Её не нужно было представлять. Вся архитектура зала будто была построена так, чтобы взгляд рано или поздно пришёл к ней и остановился.

Императрица Августа Сиверна.

Мира заставила себя смотреть не дольше, чем велел Радомир. Один удар сердца. Второй. Третий. Она опустила взгляд к серебряной линии на полу, но успела заметить главное: императрица не выглядела раздражённой из-за задержки. Она выглядела заинтересованной. А это, возможно, было хуже.

Гул в зале стих не сразу. Сначала затихли нижние ряды, потом балконы, потом дальние ниши, где стояли люди в серых одеждах. Тишина расползалась по залу волной, и в этой волне Мира чувствовала на себе десятки взглядов. Они скользили по её платью без верхнего слоя, по сбившимся волосам, по руке, которую она держала слишком близко к себе, по Радомиру рядом.

Кто-то заметил. Конечно, заметил. Она выглядела не как невеста, готовая к торжественному утверждению, а как человек, которого поймали между бегством и приговором.

Радомир не дал ей остановиться у входа. Он повёл её к серебряному кругу, но сам не спешил переступить линию. Это тоже заметили. Мира не понимала правил, но зал понимал, и по едва слышному шороху стало ясно: жених делает что-то не так.

Канцлер Эймар поднял голову.

— Ваша светлость Вельский, церемония задержана.

— Незначительно.

— Для частных домов — возможно. Для имперского указа — нет.

Радомир остановился у края круга. Мира рядом с ним чувствовала себя так, будто стоит на границе невидимой воды. Ещё шаг — и что-то сомкнётся над головой.

— Тогда имперский указ проявит терпение, — сказал Радомир.

В зале кто-то тихо охнул. Мира поняла, что дерзость здесь измеряется иначе. Её собственное «у вашей печати плохой вкус» было почти детским плевком в сторону стены. Радомир же сейчас, похоже, постучал в дверь власти ногой.

Императрица слегка подняла руку.

Тишина стала окончательной.

— Радомир, — произнесла она.

Имя прозвучало спокойно, почти мягко, но Мира увидела, как несколько человек в нижних рядах опустили глаза. В этом голосе не было необходимости повышать тон. Он уже принадлежал тому, кто привык, что мир наклоняется ближе, чтобы расслышать.

— Ваше величество, — Радомир поклонился. Достаточно почтительно, но не слишком низко.

Мира запоздало присела в неловком реверансе. Платье потянуло вниз, запястье болезненно отозвалось, и она чуть не потеряла равновесие. Радомир не поддержал её на виду у всех, но сделал полшага ближе так, что, если бы она падала, никто, кроме него, не успел бы заметить.

— Мне сообщили, — сказала императрица, — что невесте стало нехорошо.

Мира едва удержалась от горькой усмешки. Нехорошо. Как удобно можно назвать попытку сбежать из чужой жизни.

— Госпожа Арден перенесла пробуждение печати тяжелее, чем ожидали её наставницы, — ответил Радомир.

Наставницы. Значит, он не собирался прямо говорить о подмене. Пока.

— Печать пробудилась до утверждения? — спросил канцлер Эймар.

Его выцветшие глаза стали внимательнее. Слишком внимательнее.

Радомир повернул правую руку так, чтобы его знак был виден залу.

— Она пробудилась у нас обоих.

Шорох прошёл по рядам. В нём было больше тревоги, чем радости. Мира посмотрела на лица ближайших людей и попыталась понять, что именно не так. Брачная печать ведь должна была появиться? Или не должна была так рано? Или не должна была светиться у обоих?

На нижнем ярусе слева стояла группа в тёмно-бордовых одеждах. Один мужчина — полный, с гладким лицом и крошечными глазами — смотрел на Миру так, будто мысленно считал убытки. Рядом с ним женщина с тонкими губами прижимала к груди веер. Дом Арденов? Возможно, её здешняя родня. Если так, ни один из них не выглядел обеспокоенным её состоянием. Скорее тем, как бы она не испортила сделку.

Справа, возле колонны, стоял молодой человек в зелёном камзоле, непохожий на остальных. Он не пытался выглядеть торжественным, хотя был одет богато. В его позе было слишком много живого любопытства для такого зала. Когда Мира случайно встретилась с ним взглядом, он едва заметно склонил голову — не почтительно, а будто говорил: «Держитесь». Она быстро отвернулась. Союзников здесь у неё не могло быть. А если казалось, что есть, значит, это могло оказаться ещё одной ловушкой.

— Госпожа Арден, — сказал канцлер, — подойдите к линии.

Печать на запястье дёрнулась, будто услышала приказ раньше неё.

Мира не двинулась.

Секунда. Другая.

В зале нарастало молчание, густое и внимательное. Радомир тоже молчал. Он не подталкивал её, не шептал приказ, не смотрел с раздражением. Просто ждал, как будто хотел увидеть, что она выберет, когда все смотрят.

Мира медленно повернулась к канцлеру.

— Простите, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал, — но прежде чем подойти к линии, я хочу услышать, что именно она делает.

Где-то справа нервно звякнуло украшение. На лице Вараны, стоявшей у входа, отразился ужас. Полный мужчина в бордовой одежде побагровел так, будто Мира только что публично отказалась признавать собственную фамилию.

Канцлер Эймар моргнул. Возможно, к таким вопросам перед брачным утверждением он был не привык.

— Серебряная линия свидетельствует добровольное вступление в родовую связь.

Мира почти спросила, в каком месте это добровольно, если за ней уже бегала стража, но вовремя прикусила язык. Прямое нападение сейчас могло закончиться плохо. Ей нужно было не победить зал одним вопросом, а выиграть хотя бы несколько минут понимания.

— Если линия свидетельствует добровольность, — произнесла она осторожно, — значит, невеста имеет право знать условия.

Взгляд императрицы стал ярче. Не добрее. Просто внимательнее.

Радомир чуть повернул голову к Мире, и она на миг решила, что сейчас он оборвёт её. Но он сказал другое:

— Разумное требование.

Зал снова зашевелился.

Канцлер посмотрел на императрицу. Та не торопилась отвечать. Мира вдруг поняла, что все эти люди — дома, стража, служанки, даже сухой канцлер — ждут не закона, а её выражения лица. Если императрица решит, что вопрос Миры забавен, его назовут остроумием. Если решит, что опасен, его назовут дерзостью. Правила здесь были не высечены в камне. Они сидели на возвышении в тёмном платье.

— Пусть невеста услышит условия, — сказала Августа.

Мира не выдохнула. Рано.

Канцлер положил ладони по обе стороны от договора. Строки на перламутровых пластинах вспыхнули серебром и вытянулись ровнее. Мира смотрела, пытаясь уловить смысл, но буквы дрожали и менялись. В отличие от надписи на печати, договор не спешил становиться понятным. Может быть, он не хотел, чтобы она читала. Может быть, не считал её той, кому положено.

— По имперскому указу от седьмого дня зимнего сбора, младшая линия Дома Арденов передаёт брачное право на госпожу Миралию Арден Дому Вельских в лице Радомира Вельского, — начал канцлер. — Дом Вельских принимает обязательство защиты, содержания, представительства при дворе и родового покровительства. Дом Арденов получает закрытие старого долга перед северным пограничьем и право на восстановление трёх утраченных голосов в Совете малых домов.

Мира слушала и чувствовала, как внутри поднимается холодная злость. Вот оно. Не судьба, не романтическое назначение, не великая традиция. Долг. Голоса. Совет. Её здесь меняли на политический вес, как меняют одну ценность на другую, даже не пытаясь скрыть арифметику.

— А сама Миралия что получает? — спросила она.

Канцлер сбился.

Это было видно по тому, как его палец задержался над строкой. Зал опять стал слишком тихим. Радомир стоял рядом неподвижно, но Мира чувствовала, что он слушает теперь не канцлера, а её.

— Госпожа Арден получает положение супруги главы Дома Вельских, — произнёс канцлер. — Защиту имени, покровительство рода, доступ к северному наследию…

— Это получает её фамилия, — сказала Мира. — А она?

Полный мужчина в бордовом выступил на шаг.

— Миралия!

Слово хлестнуло по залу не хуже пощёчины. Мира посмотрела на него и впервые ощутила странный внутренний толчок, похожий не на воспоминание, а на эхо. Чужое тело узнало голос раньше неё. Плечи сами захотели опуститься. Губы — замолчать. Не от страха Миры, а от привычки той, прежней девушки, которую с шести лет готовили к этому дню.

Мира заметила это и разозлилась уже по-настоящему.

Не на мужчину даже. На то, что чужая привычка послушания едва не стала её движением.

— Не кричите на меня, — сказала она.

Мужчина застыл с открытым ртом.

Кто-то на балконе не удержался и тихо выдохнул что-то похожее на смешок. Молодой человек в зелёном камзоле отвернулся к колонне, но плечи его дрогнули. Императрица не улыбалась. Радомир тоже. Однако в его молчании появилось что-то новое. Не одобрение, нет. Скорее осторожное удивление, которое он не собирался показывать залу.

— Госпожа Арден, — голос канцлера стал суше, — церемония не является торговым спором.

— Жаль, потому что условия похожи именно на него.

— Достаточно, — произнесла императрица.

Одного слова хватило, чтобы Мира почувствовала: край близко. Она не знала, где именно проходит граница допустимого, но сейчас подошла к ней вплотную, возможно, даже наступила носком на опасную сторону.

Августа поднялась.

Зал склонился почти одновременно. Мира запоздала на мгновение, но всё же присела снова. Радомир поклонился, сохраняя ту меру, которая никого не оскорбляла и никому не принадлежала полностью.

— Госпожа Арден, — сказала императрица, — вы сегодня необычайно разговорчивы для девушки, которая на трёх предыдущих смотрах не произнесла ни одного лишнего слова.

Три смотра. Значит, Миралия была здесь раньше. Видела этих людей. Возможно, стояла в этом зале. Молчала. Почему? Потому что боялась? Потому что уже знала, что говорить бесполезно? Или потому что в ней тогда уже что-то ломалось?

— Сегодня необычный день, ваше величество, — ответила Мира.

— Верно. День, когда личные сомнения уступают место родовой необходимости.

Мира очень захотела сказать, куда именно может пойти такая необходимость, но не сказала. Не потому что испугалась. Потому что вспомнила слова Радомира: дожить до момента, когда можно задать больше вопросов. Прямота уже дала ей немного времени, но прямота без расчёта могла отнять всё.

Императрица спустилась с возвышения на одну ступень. Её тёмное платье не шелестело. Оно двигалось вокруг неё, как тень от короны.

— Подойдите к линии, — сказала она. — Услышанных условий достаточно.

Мира посмотрела на серебряный круг.

Печать ждала.

Всё в этом зале ждало: дома, договор, Радомир, императрица, даже древнее что-то под дворцом, отозвавшееся на их прикосновение. И в этом ожидании не было места Мире Зориной, девушке из другого времени, которая вчера ещё держала старый телефон и думала, как пережить выпускной без глупых разговоров о будущем.

Будущее нашло её само. В белом платье. С чужим именем. С серебряным знаком на запястье.

Она сделала шаг к линии.

Радомир двинулся рядом, но не впереди. Это была мелочь, которую в зале, возможно, никто не понял. Мира поняла. Он не вёл её, как пойманную. Не толкал к договору. Просто шёл рядом, оставляя ей видимость выбора там, где настоящего выбора почти не было.