Банкиры божьи

На сцене двое разыгрывали ссору из-за приданого, и мальчик в жёлтом платье кричал тонким голосом, и зал начал смеяться, и папа тоже засмеялся, глядя на сцену, не переставая держать наш лист на колене.

Стоял Микеле рядом со мной и не записал ни слова, хотя перо было при нём, и Гроссбух был, и рука лежала на переплёте. Глядел он на папу так, как глядит мастер, у которого подмастерье взял инструмент и с первого раза сделал лучше.

— Ваше Святейшество, — вставил Грегорио, — тариф на мёртвых придётся ставить ниже. Мёртвых больше.

— Ставьте ниже. Возьмёте числом. — Папа вернул ему лист. — И не берите за одного. Берите за семью. Человек придёт за матерью, а у него ещё отец, и дед, и первая жена, и ребёнок, которого схоронили в апреле. Он не уйдёт, пока не выкупит всех, и вы это знаете, и я это знаю, и не надо делать такое лицо, синьор Грегорио, у вас оно сделалось как у моего исповедника.

Засмеялся он опять, коротко, и повернулся к сцене.

Подписал камерарий уже потом, во время четвёртого действия, не читая, — секретарь подложил, он расписался и вернулся к своей ноге.

* * *

Иссяк смех к вечеру, и вместе с ним кончилось папское терпение, и последнее действие он досидел, поглядывая на дверь.

Пришла Розалия со стороны кухни, как приходила всегда и везде, и ждала за кулисами, — в чёрном вдовьем платье, застёгнутом до подбородка, с белым чепцом, с миской, накрытой льняной салфеткой. Пахло от миски куриным бульоном с тимьяном, и запах этот держался среди свечного сала и апельсиновой корки сам по себе, ни с чем не смешиваясь.