Домарь. В шаге от свободы

Этот питомник был моей тайной. Пять лет назад мой наставник прятал здесь от Синедриона семена собственной селекции, а я помогал ему их выхаживать. Старик часто повторял мне: "Если мир сойдет с ума, Иери, возвращайся в Сектор 42. Земля здесь помнит нас"

Затвор поддался не сразу. Старый костяной ключ-пропуск, который я хранил на дне сумки долгих пять лет, никак не мог поймать нужный нервный узел в замочной щели. Дренажный коллектор позади нас дышал сыростью и кислым раствором, а где-то сверху, на Хорде, глухо стонал растворяемый смолой особняк Блана.

— Ну же, давай, живей, Иери! У меня от этой сырости сейчас лезвие зацветет плесенью! — Жнец нервно вибрировал на поясе, пуская волны панического холода мне в бедро.

— Замолчи, — процедил я, надавливая на рукоять ключа.

Мышечные створки затвора наконец-то вздрогнули, издали долгий вздох и медленно поползли в стороны. Я буквально втолкнул Ливию и мальчишку-слугу внутрь и шагнул следом, намертво запечатывая за собой проход.

Нас мгновенно окружила тишина. Оглушительная, чистая тишина, которой не бывает в суетливых кварталах Верхней Хорды и уж тем более в грохочущих трущобах Нижних Позвонков.

Мы оказались в старом, списанном питомнике. Нас встретил густой, окутывающий зной, но это был не тот удушливый багровый жар воспаленного, больного дома, а мягкое, живое тепло ухоженной оранжереи. Воздух пах влажной известью, мхом и сладковатым соком древних костяных луковиц. Почувствовав наше тепло, под куполом потолка лениво распустились десятки осветительных бутонов, заливая пространство мягким, янтарным светом. Несмотря на то, что питомник был давно заброшен, все системы в нем работали исправно.

Напряжение, державшее нас последние часы, наконец-то отступило. Ливия обессиленно опустилась прямо на пол, на ковер из мягкой, бархатистой хрящевой подстилки. Ее синий мундир был испачкан белой пылью и усыпан сухими костяными чешуйками, а левая стеклянная рука, покрытая сетью трещин, опустилась на колени неподвижным грузом. Голубые искры внутри ее предплечья угасли.

Мальчишка-слуга забился мне под бок, испуганно озираясь на гигантские костяные ребра оранжереи, уходящие высоко вверх, к заброшенным вентиляционным клапанам. Он до сих пор мелко дрожал.

Я снял свой поношенный кожаный плащ, бережно укутал им худые плечи пацана и усадил его рядом с Ливией. Жнец на моем бедре довольно заурчал, почувствовав абсолютную безопасность этого места и затих.

Я достал из сумки небольшую спиртовую горелку, зажег её и поставил кипятить воду в костяном ковше. Флягу с чистой водой я всегда носил с собой на всякий случай. Потом бросил в ковш щепотку успокаивающих сушеных спор. Теплый, травяной аромат поплыл по оранжерее, окончательно вытесняя запах кислоты, который мы принесли на себе.

— Мастер Иероним... — тихо позвал мальчик, согреваясь под моим плащом. Его карие глаза уставились на пламя горелки. — Там, в доме я слышал странное. Дворецкий и хозяин Блан иногда говорили, что когда-то, очень давно, дома были мертвыми. Из дерева и какого-то металла. Разве так бывает? Разве дом может стоять, если он не дышит и его не кормят?

Ливия медленно повернула голову. Она знала, что это не выдумка. Она сама видела мёртвый металл в южных Топях. Но инспектора поразило, что об этой государственной тайне Цитадели знает обычный пацан-слуга. Она замерла и настороженно уставилась на меня, ожидая, что я отвечу ребёнку.

Я присел на корточки рядом с ними, помешивая отвар длинной лопаткой.

— Это старые сказки, пацан, — мягко сказал я. — В архивных свитках написано, что в мифическую эпоху, До Великого Шва, наш мир был совсем другим. Твердым, сухим, неподвижным. Дома строили из мертвых камней и мертвых бревен. Они не требовали питания, не испытывали боли и не могли заболеть. Но в тех домах не было души. Они не умели защитить своего хозяина.

Я обвел рукой оранжерею, показывая на спящие в глубоких нишах стен костяные наросты.

— Наш мир устроен правильнее. Здесь всё — часть Первого Сущего. И дома в питомниках, вроде этого, рождаются так же, как и все мы. Мастер-селекционер берет костяное семечко — крошечный хрящевой зародыш — и опускает его в ванну, наполненную теплым питательным раствором. Неделя за неделей семя пьет соки, согревается и пускает первые гибкие побеги. Это будущий каркас. Из него формируются несущие ребра здания, протягиваются первые магистральные нервы и капилляры стен.

Мальчишка слушал меня, приоткрыв рот, напрочь забыв про недавний ужас.

— А когда дом подрастает до размеров небольшой комнаты, — продолжил я, протягивая ему ковш с теплым успокаивающим отваром, — его начинают поить густым меловым соком. Стены покрываются плотной, лакированной кожей, появляются мышечные створки затворов. Маленький дом впервые учится дышать, открывать клапаны и узнавать голос своего садовника. Он становится живым. И только тогда его аккуратно, с помощью тяжелых платформ, перевозят на Верхнюю Хорду, чтобы соединить его нервную систему с Хребтом Титана. Это и есть Великий Шов — закон, по которому живой город дышит в унисон с Богом.

Пацан сделал глоток, его веки начали блаженно тяжелеть. Тепло оранжереи и сонный отвар делали свое дело. Он свернулся калачиком прямо на подстилке, укрывшись моим плащом, и через минуту уже тихо, мирно сопел.

Ливия продолжала сидеть неподвижно. Ее левое плечо заметно подрагивало от холода — треснувшее стекло продолжало высасывать жизнь из ее плоти.

— Красивая сказка, домарь, — ее голос прозвучал без прежней стервозности. Он был уставшим. — Жаль только, что Синедрион превратил этот живой союз в конвейер смерти.

Я подошел к ней, достал из сумки баночку с мягким хрящевым клеем и ювелирный костяной скальпель.

— На верху забыли, что дом — это живое существо, инспектор. Там думают, что, если залить Хребет смолой, можно скрыть любую болезнь. Дай сюда руку. Если я не залью трещины клеем прямо сейчас, твой протез развалится до самого плеча при первом же движении.

Ливия секунду колебалась. В ее глазах снова мелькнула холодная настороженность ищейки, но боль оказалась сильнее. Она медленно протянула мне свою руку.

Я бережно взял её за прозрачное запястье. Стекло было ледяным, сквозь него были видны замершие голубые жилы-проводники. Я аккуратно, узел за узлом, начал заполнять глубокую трещину на ее предплечье теплым, пахнущим известью составом. Ливия резко вздрогнула и закусила губу — процедура была чертовски болезненной, клей намертво сшивал стекло с живыми нервными окончаниями на стыке плеча. Но она не издала ни звука, лишь её пальцы правой руки судорожно сжали подстилку.

В этот момент затвор оранжереи издал тяжелый, глубокий вздох.

Я мгновенно перехватил скальпель как оружие. Жнец в ножнах предупреждающе звякнул, мгновенно просыпаясь. Ливия попыталась вскочить, но я прижал ее к полу свободной рукой.

Мышечные створки входа медленно поползли в стороны. В проеме, на фоне темного сырого коллектора, появился силуэт. Это был не Санитар в маске ската и не каратель Коллегии Безликих.

Внутрь оранжереи, тяжело опираясь на кост