Наследница Нави
Дыхание у Кирила сбилось, а лицо было испуганным и бледным, как будто он увидел призрака. В каком-то смысле призрак действительно стоял перед ним. Черный свитер Кирилла промок, а светлые волосы растрепались. Вид явно не для светского визита.
Позади стоял Адриан, удерживая его за локоть.
— Лиззи, я просто хочу поговорить.
Он смотрел на меня растерянными глазами. Я никогда не видела его таким. На его лице отразилась боль, настоящая, неприкрытая условностями вежливости или его надменностью.
Адриан молчал секунду.
— Миледи.
— Я хочу услышать, что он скажет. Ты можешь остаться.
— Я и не собирался уходить.
Я не знала, кем должна быть в этом разговоре: Лизой Лебедевой, над которой он издевался, Елизаветой Чернышевой, которую оплакивал десять лет, или графиней, некогда обещанной ему в жёны. Поэтому я молчала и ждала, когда он заговорит.
— Лиззи, — сказал он.
Это имя, произнесенное его голосом, ударило слишком глубоко. Потому что где-то в памяти отозвался другой голос. Маленький мальчик стоял в нашем саду и с детской серьёзностью говорил: «Лиззи, если ты будешь графиней, а я графом, мы можем пожениться и построить свой дворец. Только без взрослых».
Я моргнула. Передо мной снова был Кирилл Вяземский.
— Ваше сиятельство, — сказала я холодно.
Он вздрогнул.
— Не называй меня так.
— Почему? Это официальное обращение, граф Вяземский.
— Лиззи…
— Для вас — графиня Чернышева.
Он закрыл глаза, будто я дала ему хлесткую пощечину. Жаль, что пока только словами.
— Я думал, ты умерла. — Голос Кирилла сорвался на последнем слове.
— Все думали.
— Нет. Не все так, как я.
Я молчала. Он сделал шаг ко мне, но Адриан чуть переместился, тень за его спиной стала гуще.
— Верный дворецкий, — сказал Кирилл хрипло. — Конечно. Куда же без вас.
— Ваше сиятельство, — поклонился Адриан. В голосе его было столько холода, что камин показался декоративным.
— Ты знал? — Спросил Кирилл. — Все эти годы?
— Да.
Кирилл побледнел ещё сильнее.
— И молчал.
— Да.
— Вы чудовище.
— Бесспорно.
Оба замолчали. Кирилл снова посмотрел на меня.
— Я был на похоронах. На твоих похоронах. Не настоящих. Символических. Закрытый обряд в часовне. Без тела. Только… — Он сглотнул. — Только обгоревшая лента из твоих волос. Так сказали взрослые.
У меня по коже прошёл холод.
— Мне было двенадцать, — продолжил он, — я тогда впервые понял, что взрослые могут лгать даже перед иконами. Все говорили: «Надо принять волю Божью», «дом Чернышевых пресёкся», «бедная девочка». А я стоял и думал, что это неправда. Что ты не могла просто исчезнуть. Ты же обещала показать мне, где в вашем парке живёт домовой.
Афанасий, стоявший где-то у двери, тихо фыркнул. Я не обернулась.
— Потом боль от того, что я не мог видеть тебя, стала невыносимой, и я поверил, — сказал Кирилл. — Через год. Может, через два. Не сразу. Я искал тебя в каждом тёмном коридоре, в каждой девочке с чёрными волосами, в каждом идиотском слухе про странного ребёнка. Отец запрещал говорить о Чернышевых. Мать плакала. А потом мне сказали, что пора взрослеть.
Он горько усмехнулся.
— Я очень старался.
Передо мной на миг опять возник маленький Киря. Не граф Вяземский. Не тот, кто называл меня припадочной. Мальчик, с которым мы прятались от взрослых, ели засахаренные ягоды и строили шалаши из простыней и стульев, раздражая горничных.
Я помнила его. Доброго Кирю. Того, кто однажды отдал мне свой шарф, потому что я замёрзла в саду. Того, кто сказал, что, если кто-то обидит меня, он вызовет его на дуэль, хоть их и не проводили уже с девятнадцатого века. Того, кто на вечере наступил мне на платье и потом так расстроился, что сам чуть не заплакал.
Я помнила, и от этого ненавидеть взрослого Кирилла стало больнее.
— А потом ты встретил меня в университете, — сказала я.
Он резко поднял глаза.
— Я не знал.
— Конечно.
— Лиззи, я правда не знал. Ты ведь тоже не помнила прошлого…
— Ты четыре года смотрел мне в лицо.
— Ты была Лебедева. Сирота. Ты… — Он запнулся, будто понял, что каждое слово звучит всё хуже. — Ты изменилась.
— Дети обычно меняются, когда вырастают.
— Я думал, что это невозможно.
— А значит, можно было издеваться?
Он замолчал. Вот теперь боль на его лице стала другой. Не от утраты, а от стыда.
— Нет, — сказал он. — Нельзя было.
Я сделала шаг ближе.
— Ты смеялся, когда все шептались, что я разговариваю с мебелью.
Он вздрогнул.
— Я тогда считал это шуткой…
— Ты подложил мне дохлую крысу.
— Это был не я.
— Но ты смеялся.
Кирилл опустил взгляд.
— Да.
— Ты знал про канал?
Он молчал.
— Про «Голоса Лебедевой»? Где выкладывали мои фотографии? Где подписывали, что меня надо сдать в кунсткамеру?
— Я не создавал его.
— Но ты отправлял туда фото.
— Лиззи…
— Отвечай!
Он стиснул зубы.
— Да.
Воздух между нами стал плотным. Адриан стоял неподвижно, но тень у его ног шевелилась. Никки сидел на подоконнике, жёлтые глаза горели.
— Ты запер меня в архиве.
Кирилл резко побледнел.
— Я не знал, что тебе будет так страшно.
— А как ты думал? Что мне будет весело?
— Я думал… — он запустил руку в волосы. — Господи, я не думал! Я хотел, чтобы ты перестала смотреть на пустые углы так, будто видишь то, чего нет. Я злился.
— На меня?
— На себя! На тебя! На то, что ты была так похожа на неё. — Он осёкся. — На тебя. После десяти лет, прожитых с этой утратой, я запрещал себе надеяться, что ты действительно могла выжить. Ты сидела в аудитории, бедная, странная, упрямая, с этим своим взглядом, будто мир вокруг тебя гораздо больше, чем нам позволено видеть. И я ненавидел это. Ты меня раздражала. Я смотрел на тебя и всё время чувствовал, что уже видел этот взгляд. Но стоило попытаться вспомнить и становилось… плохо. Поэтому я решил, что дело в тебе. Что ты нарочно меня выводишь.
— И поэтому ты решил уничтожить Лебедеву.
— Я не…
— Что? Не уничтожал? Кирилл, ты сделал так, что люди боялись сидеть рядом со мной. Ты превратил меня в шутку. Ты каждый день напоминал мне, что я никто. Что я сумасшедшая. Что я бедная сирота. Что я должна радоваться, если меня просто не трогают.
Он смотрел на меня, и его лицо было белым, как бумага.
— Я знаю.
— Нет. Не знаешь. — Мой голос надломился. — Ты не знаешь, каково это заходить в аудиторию и ждать, что сегодня придумают. Не знаешь, каково проверять сумку, потому что там может быть дохлая крыса. Не знаешь, каково слышать смех и понимать, что он снова про тебя. Не знаешь, каково молчать, потому что, если ответишь, все скажут: «Опять Лебедева сорвалась».
Кирилл закрыл глаза.
— Я никогда не хотел причинить тебе такую боль. Прости.
Я тихо рассмеялась.
— Нет.
Он открыл глаза.
— Что?
— Нет. Одним «прости» это не исправить.
— Я знаю. Но я должен был сказать.
— Сказал.
— Лиззи…
— Графиня Чернышева.
Он шагнул ко мне слишком резко. В комнате резко похолодало. Тень под ногами Адриана стала живой. Он тут же оказался рядом, но Кирилл уже схватил меня за плечи. Не больно, но крепко. Я едва заметно подняла ладонь, давая Адриану понять, что это был мой разговор.
— Выслушай меня! — Он сорвался практически на крик. — Пожалуйста. Я похоронил тебя. Я десять лет жил с этим. Я ненавидел себя за то, что не смог ничего сделать, хотя был ребёнком. А потом ты появилась рядом, живая, такая похожая, и я не понял. Ты не помнила прошлое, ты была другим человеком. Я не позволил себе понять. Я был жестоким, да. Подлым, трусливым. Но я не знал, что это ты! Хотя тогда мне действительно казалось, что ты специально всех выводишь из себя.
Я представила Кирю, того, кто стоял на моих символических похоронах и горько плакал. А потом почувствовала его пальцы на своих плечах. Вспомнила архив. Канал. Дохлую крысу. «Психически нестабильная». «Спросите у своих воображаемых друзей». Злость во мне вскипела, гнев застлал мои глаза, и я ударила его без магии или Навьи. Просто кулаком в нос.
Адриан замер в удивлении.
Звук получился отвратительно живой. Кирилл отшатнулся, выпустив мои плечи. В комнате стало абсолютно тихо. Потом из его носа пошла кровь. Никки довольно сказал:
— Наконец-то образование дало практический результат.
Афанасий где-то у двери пробормотал:
— Опять работы прибавилось.
Кирилл медленно поднял руку к лицу. Посмотрел на кровь на пальцах. Потом на меня. Но к моему изумлению, не разозлился. В его глазах была боль, но ещё и странное облегчение. Будто он считал, что заслужил гораздо больше.
— Справедливо, — сказал он хрипло.
— Не трогай меня больше без разрешения.
Адриан сделал шаг вперёд.
— Вывести его, миледи?
Кирилл посмотрел на него. Потом снова на меня. Я дышала тяжело. Кулак болел.
— Нет, — сказала я. — Он ещё не всё сказал.
Кирилл прижал платок к носу. Рука у него дрожала.
— Между нашими семьями был заключён брачный договор.
Я знала. В моих теплых воспоминаниях наши родители сидели в гостиной. Мама улыбалась. Отец говорил, что он рад такому объединению семей. Маленький Киря важно заявил, что согласен жениться, если я перестану называть его занудой. Я тогда ответила, что подумаю.
Договор связывал не нас двоих, а два майората. Вяземские получили земли и политические привилегии в обмен на обязательство поддерживать дом Чернышевых. Пока одна линия считалась пресёкшейся, соглашение было приостановлено, но не уничтожено.
— Наши родители договорились о помолвке, — сказал Кирилл, придерживая нос. — Когда нам было по восемь лет. Договор был подписан между графом Андреем Чернышевым и моим отцом. После пожара его признали утратившим силу из-за… из-за твоей смерти. Но теперь…
— Теперь я жива. И договор снова действует.
Он кивнул. Кирилл смотрел на меня так, будто ждал приговора.
— Расторгнувшая в одностороннем порядке сторона должна будет выплатить огромную компенсацию, равную почти всему состоянию. Я понимаю твое желание, Лиззи, и ты имеешь полное право требовать его расторжения, но я не могу опять потерять тебя, после стольких лет. Поэтому, прости, но я не дам согласия на расторжение. Я надеюсь, что я смогу вернуть твое расположение, а пока, графиня Чернышева, мы с вами официально помолвлены.
Я прикрыла глаза. Я предполагала подобное развитие событий, когда он вломился сюда. Первым желанием было приказать Адриану выпроводить этого наглеца, расторгнуть договор любой ценой и никогда больше с ним не встречаться.
— Хорошо, граф Вяземский, — улыбнулась я. Кирилл удивился. — Я только вернулась, и сейчас дом Чернышевых не может позволить себе разрывать старые союзы из-за личной неприязни. Возможно, мне будет полезно иметь тебя рядом.
Он недовольно посмотрел на меня.
— Ты хочешь использовать меня.
— Да. — Я сказала это спокойно. Он заслуживал честности. — Это не прощение, граф Вяземский. Не надежда. Не возвращение в детство. Ты правда был моим другом, но это было давно. А потом ты стал человеком, который четыре года делал мою жизнь адом. Оба этих факта правдивы.
Он молчал. Я подошла ближе. Теперь между нами было меньше шага. Его лицо дрогнуло.
— Я понимаю.
Я посмотрела на кровь на его платке.
— Завтра я возвращаюсь в университет. Ты не будешь защищать меня громкими жестами. Не будешь устраивать спектакль раскаяния. Не будешь хватать меня за плечи. Не будешь говорить за меня. Если кто-то посмеет повторить то, что ты сам сделал со мной, ты сначала вспомнишь, кто научил их этому.
Он закрыл глаза.
— Хорошо.
— И ещё. Если ты снова назовёшь меня Лебедевой так, как раньше, я сломаю тебе нос окончательно.
Никки довольно мурлыкнул:
— Вот теперь она звучит как темная графиня.
— Елизавета Андреевна, — произнёс он, глядя мне в глаза. — Я не заслуживаю вашего доверия. Но если брачный договор остаётся в силе, я постараюсь стать тем, кем должен был быть с самого начала.
Я смотрела на него и не знала, что больнее: его вина или мои воспоминания о добром Кире.
— Посмотрим, граф Вяземский.
Он склонил голову.
— Ваше сиятельство.
Адриан проводил его до выхода. Когда двери за Кириллом закрылись, я наконец позволила себе сесть. Руки дрожали, плечи всё ещё помнили его пальцы, а кулак ныл.
Адриан вернулся с тортом и чаем на подносе. Он поставил поднос, взял мою руку и внимательно осмотрел покрасневшие костяшки. Его прикосновение было деликатным, и почему-то от него дрожь наконец прекратилась.
— Хороший удар. — Улыбнулся он.
— Спасибо.
— Технику надо улучшить, но для начинающей графини достойно.
Я выдохнула. Афанасий подошёл с тряпкой.
— Кровь убрал. Ковёр выжил.
Телефон снова завибрировал на столе. Университетский чат пополнялся новыми сообщениями и слухами. Адриан выключил звук и отложил его на противоположную сторону стола.
Для первого дня в роли официальной графини Чернышевой это было, наверное, не так уж плохо.
Глава 6. Мертвые здесь ни при чем
Утро моего возвращения в университет началось с вкусного мятного чая и овсяной каши с голубикой, приготовленных Адрианом.
Афанасий стоял у двери с маленькой щёткой и чистил подол моего платья, хотя пыли на нём не было. С тех пор, как я стала графиней официально, он стал относиться к моему внешнему виду как к вопросу государственной важности.
— Нельзя идти в университет в помятом платье, — проворчал он. — Там люди злые. К складкам придерутся.
— Думаю, у них есть темы интереснее моих складок.
Никки фыркнул.
— О, сегодня у них будет праздник. Их любимая сумасшедшая оказалась графиней. Это травма для всей системы ценностей.
Кулон я не сняла. Обсидиановая звезда лежала у груди холодным напоминанием о том, кем я теперь была на самом деле.
— Может, без него? — Спросила я, касаясь кулона. — — Если он настолько опасен, может, лучше оставить его тебе?
Адриан посмотрел на меня так, будто я предложила выйти на улицу без головы.
— Нет. Это часть договора, а также ваша сила и защита.
— Я просто спрашиваю.
— Ответ всё равно нет.
— Ты иногда забываешь, что я могу приказывать.
— Никогда, миледи. — Его голос был мягким. — Я провожу вас до ворот университета.
Никки оживился.
— И я пойду.
— Нет.
— Я буду невидим.
— Именно поэтому нет. Ты будешь комментировать. Сегодня мне хватит живых людей. Все Навьи остаются дома.
Он сел, обиженно обвив хвостом лапы.
— Когда они начнут вести себя как идиоты, не жалуйся.
Я улыбнулась, но на самом деле мне было страшно. Не так, как в день аудиенции. Там страх был огромный, торжественный, почти величественный. Император, дворец, Цесаревич Александр казались частью большого исторического полотна, на котором мне случайно отвели место.
Университет был хуже. Там меня знали Лебедевой. Девушкой в старом пальто, той, над которой можно было смеяться без последствий. Но теперь последствия появились.
Машина остановилась у главных ворот Императорского Санкт-Петербургского университета ровно в девять двадцать. Специально не к первой паре. Я не хотела появляться на ступенях под полный сбор утренней толпы, как героиня дешёвой новеллы, которую все должны увидеть в замедленной съёмке. Но, конечно, толпа всё равно была.
Университет умел узнавать новости быстрее официальных каналов.
Адриан открыл дверь. Я вышла. Разговоры начали стихать волна за волной. Стало так тихо, что я услышала, как где-то под карнизом хихикнул университетский дворовой. Адриан остановился у машины. Навьи у ворот мгновенно попрятались. Даже дворовой перестал хихикать.
— Миледи, — сказал Адриан тихо. Он склонил голову. — Я буду неподалёку. Позовите, если понадоблюсь. Будьте осторожны, возможно, убийца уже попытается приблизиться к вам.
— Хорошо.
Именно на это я и рассчитывала, заявить о себе, стать приманкой, для того, кто разрушил мою жизнь десять лет назад.
В коридоре на меня смотрели все. Не открыто, конечно. Наследники дворянских и богатых семей были достаточно воспитаны, чтобы не пялиться как торговки на рынке. Они делали вид, что разговаривают, смотрят расписание, поправляют перчатки, листают конспекты. Но взгляды всё равно ползли по мне, как холодные пальцы.
Я слышала обрывки:
— Она ведь правда разговаривала сама с собой.
— Тише, она теперь графиня.
— И что? Странная-то она не перестала быть.
В этом и была вся суть. Мой статус изменился, но я — нет. Я всё ещё видела Навьи, сидящих под лестницей, всё ещё слышала, как в старом гардеробе ворчит банник, всё ещё могла заметить, что у окна второго этажа стоит бледная тень девушки в форме гимназистки прошлого века и смотрит на студентов с такой тоской, что хотелось подойти и спросить, кого она ждёт. Я всё ещё была странной. Просто теперь над моей странностью стало опаснее смеяться, и не всем это понравилось.
В аудитории, где должен был быть семинар по административному праву, уже сидело почти полкурса. Когда я вошла, разговоры оборвались. Я прошла к своему месту в последнем ряду, положила сумку на стул и села. Через несколько секунд рядом появился Кирилл Вяземский, со ссадиной на носу, которая была очень приятна моему самолюбию.
— Доброе утро, Елизавета Андреевна, — сказал он.
В аудитории стало ещё тише. Я подняла глаза.
— Доброе утро, граф Вяземский.
Он чуть наклонил голову.
— Я могу сесть рядом?
Раньше он бы сел без спроса, растянулся на стуле, улыбнулся и сказал что-нибудь вроде: «Не бойтесь, Лебедева, я не украду ваших воображаемых друзей».
— Можете. — Я понизила голос. — Но если вы собираетесь изображать телохранителя, лучше сразу найдите другое место.
Он осторожно сел.
— Я не собираюсь.
— Хорошо.
— Но если кто-то…
— Кирилл.
Он замолчал. Я впервые назвала его по имени, как в прошлом, и он это заметил.
— Я справлялась с этим еще в приюте, — сказала я тихо. — Без вашей помощи. Не надо сейчас делать вид, будто вы спасаете меня от мира, который сами помогли построить.
Он побледнел, но кивнул.
В первом ряду Лидия Обленская медленно закрыла планшет.
— Кирилл, вы обещали просмотреть мой доклад до начала семинара.
Он нахмурился, словно только сейчас вспомнил.
— Позже, Лидия.
— Конечно. — Она перевела взгляд на меня. — У вас появились более важные обязательства.
Несколько человек нервно улыбнулись, будто сомневаясь, смеяться или нет. Лидия это заметила. Она выглядела как всегда безупречно: светлые волосы, дорогой жакет, жемчужные серьги, лицо девушки, которая привыкла быть украшением любой группы. Её отец был сенатором, а семья принадлежала к старому дворянству, но титула не было. До прошлой недели это ничего не значило. Деньги, связи и уверенность заменяли титул почти всегда. Но не сегодня. Я повернулась к ней.
— Доброе утро, госпожа Обленская.
Она улыбнулась. Раньше Лидия смотрела на меня с брезгливым превосходством. Теперь — внимательно, почти расчётливо, словно заново оценивала предмет, который внезапно оказался дороже её собственного имущества.
— Доброе утро, Лиза. Или теперь обязательно «ваше сиятельство»? А то я не успела выучить новые правила обращения к людям, которые ещё вчера разговаривали со стульями.
Воздух натянулся. Кирилл резко выпрямился. Я не дала ему сказать ни слова.
— Граф Вяземский, — прошептала я, чтобы слышал только Кирилл, — если вы сейчас откроете рот, я решу, что вчерашний урок прошёл впустую.
Он застыл, потом медленно откинулся на спинку стула.
Я посмотрела на Лидию.
— Госпожа Обленская, вы можете обращаться ко мне как угодно, в личной беседе. Но в стенах университета и при посторонних вам лучше придерживаться формы, принятой в Империи: Графиня Чернышева или Елизавета Андреевна.
Её улыбка стала острее.
— Какая неожиданная любовь к протоколу. Но статус не лечит странности.
— Верно, — сказала я спокойно. — Но он очень эффективно лечит чужую уверенность в безнаказанности.
По аудитории прошёл тихий шорох. Лидия побледнела так красиво, что это почти стоило всех четырёх лет её ядовитых улыбок. Кирилл сидел рядом совершенно неподвижно.
Дверь аудитории открылась. Вошёл профессор Волынский. Он оглядел комнату, задержал взгляд на мне, потом на Кирилле, потом на Лидии. Судя по лицу, он понял достаточно, чтобы пожалеть о выбранной профессии.
— Господа студенты, — сказал он, — я вижу, новости последних дней положительно сказались на посещаемости. Постараемся использовать это редкое явление во благо административного права.
Несколько человек нервно засмеялись. Я не хотела начинать войну и не собиралась использовать титул ради удовольствия увидеть Лидию растерянной. Но впервые за четыре года слова подействовали. Это было слишком приятно, и немного стыдно. Я надеялась, что через пару дней все разговоры улягутся и моя личность перестанет быть такой интересной.
Первые две лекции прошли в состоянии всеобщей осторожности. Во время перерыва ко мне подходили не только заносчивые наследники, прежде уверенные в собственной безнаказанности, но и студенты, которых я почти не знала.
Кирилл всё утро держался на расстоянии. Слишком демонстративно не вмешивался. Когда Марк попытался пошутить про то, что теперь мои воображаемые друзья тоже получат титулы, Кирилл даже не повернул головы. Только сжал ручку так сильно, что она треснула.
На большой перемене я вышла в старый коридор у корпуса кибернетики. Там было тише. Студенты обычно избегали этого крыла, потому что ремонт тянулся уже третий год, стены пахли сыростью, а интернет почти не ловил.
— Ты правда в порядке?
Виктор стоял у окна, держа в руках два стакана кофе из автомата. От него тянуло тем самым серебристым холодом, но сегодня он ощущался иначе. Я одёрнула себя. Хватит. Не каждый странный человек обязан быть Навьи. Возможно, мне стоило проводить больше времени среди людей. Последние десять лет моими друзьями были лишь Никки и Афанасий.
— У всех сегодня только один вопрос? — спросила я.
Виктор протянул мне кофе.
— Я мог бы спросить, каково быть графиней, но подозреваю, что ты ударишь меня.
— Зависит от тона.
— Тогда я начну с безопасного: кофе?
— Спасибо. — Я взяла стакан и посмотрела на него внимательнее.
— Ты не удивлён тем, что я графиня.
Виктор посмотрел в окно и сделал глоток кофе.
— Думаю, что вокруг тебя всегда было что-то большее, чем люди хотели признавать, — сказал он. — Просто теперь они вынуждены делать вид, что уважали это с самого начала.
— Ты тоже?
Он повернулся ко мне. — Я не смеялся над тобой.
— Но и не защищал.
Он принял это. — Да. И это моя вина.
Виктор шагнул ближе, я почувствовала тот холод сильнее.
— Я хотел быть рядом, — сказал он. — Но я не знал, как.
— Обычно люди начинают с фразы «перестаньте её травить».
— Обычно люди не боятся потерять всё, что с таким трудом построили.
— Популярность? — спросила я.
Он усмехнулся.
— В том числе. Я не говорю, что это красиво. Просто правда.
Виктор смотрел на меня так, что мне стало неуютно. Раньше в его внимании было сочувствие. Осторожная попытка приблизиться, не спугнуть. Теперь добавилось что-то ещё, словно интерес или притяжение. Как будто он чувствовал во мне силу и не мог отвести взгляд.
— Ты изменилась, — сказал он.
— У меня появилось больше документов.
— Не только. — Он наклонился чуть ближе. Серебристый холод вокруг него резко оборвался.
Из-за поворота появился Кирилл. Он остановился, увидев нас. Его взгляд скользнул от Виктора ко мне, потом к стакану кофе в моей руке. Лицо осталось спокойным, но я заметила, как напряглась челюсть.
— Елизавета Андреевна, — сказал он. — Профессор Громов попросил передать, что семинар перенесли в Малую аудиторию.
— Спасибо.
Он не уходил. Виктор улыбнулся.
— Ваше сиятельство.
— Господин Берестов.
Между ними возникло знакомое напряжение, которое я замечала всякий раз, когда они оказывались рядом. Кирилл, возможно, тоже чувствовал в Викторе что-то неправильное. Просто объяснял это не Навью, как я, а обычной неприязнью. Он посмотрел на меня, не стал играть в рыцаря, просто кивнул и ушёл. Виктор проводил его взглядом.
— Ты приручила самого Вяземского? Это впечатляет.
— Не увлекайся.
— Ты его простила?
— Нет.
Виктор улыбнулся.
— Хорошо.
Я отдала ему нетронутый кофе.
— Мне пора.
— Лиза. Если вокруг тебя начнутся странности… Не доверяй людям только потому, что они красиво клянутся в верности.
Меня насторожили его слова. Неужели он мог что-то знать о темной графине и Адриане? Я не встречала людей, кроме моей мамы, которые способны видеть хотя бы очертания Нави.