Параллельный мир: прыжок веры

Алиса лежала на траве, пытаясь отдышаться после падения, которое оказалось полётом, и вдруг поняла, что земля под её спиной тёплая и пульсирует, как живая. Она прижалась щекой к траве и услышала тихий, едва различимый шёпот – не один голос, а тысячи, переплетённых в один канат, который уходил глубоко вниз, в самое сердце Эрры. «Это земля молится, – раздался голос Астора откуда-то сверху. Он сидел на ветке дерева, которого минуту назад здесь не было, и жевал всё ту же веточку мяты. – У нас всё молится. Камни, деревья, облака. Даже твои сандалии, хотя они теперь без магии, потому что ты их испортила. Но они всё равно шепчут. Просто очень тихо. Не обижай их».

Алиса села и огляделась. Они были в месте, которого она раньше не видела, – огромная круглая поляна, окружённая деревьями, стволы которых светились изнутри, как неоновые трубки. В центре поляны стояло нечто, похожее на алтарь, но не каменный, а сотканный из паутины, на которой висели капли росы, и в каждой капле отражался чей-то глаз. Астор спрыгнул с ветки, подошёл к Алисе и помог ей встать. «Ты хотела узнать, как здесь устроена вера? – спросил он. – В твоём мире люди молятся богам, которых никогда не видели. У нас богов много, и они не прячутся. Но проблема в другом: они не слушают. Вообще. Никогда. Поэтому наша молитва – это не просьба. Это разговор с самим собой, но вслух, чтобы боги слышали, как ты справляешься без них. Это единственное, что им интересно. Не твои нужды. А твоя способность жить, когда они молчат».

Алиса подошла к паутинному алтарю. Капли росы задрожали, и в каждой она увидела своё отражение – но не одно, а много: Алиса, которая плачет, Алиса, которая смеётся, Алиса, которая спит, Алиса, которая умирает, Алиса, которая только что родилась и кричит голосом, непохожим на человеческий. «Это боги, – сказал Астор, кивая на капли. – Каждый из них – это одна из твоих возможных жизней. Они смотрят на тебя и ждут. Не молитвы. Не жертвы. А просто – чтобы ты выбрала. Потому что боги Эрры – это не существа. Это выборы. Каждый выбор, который ты делаешь, становится богом. И потом требует поклонения. Но ты не обязана кланяться. Ты можешь просто сказать “спасибо” и пойти дальше. Этого достаточно».

Он показал, как молиться по-эрриански. Нужно было встать на колени – не перед алтарём, а перед самим собой. Закрыть глаза и представить своё сердце. Увидеть его таким, какое оно есть: со шрамами, трещинами, заплатками, которые поставило время. А потом сказать вслух одно-единственное слово. Не «помоги» и не «спаси». А «есть». Просто «есть». Потому что главная молитва – это не просьба о чуде, а признание того, что ты существуешь. Со всеми своими страхами, ошибками, надеждами, которые выглядят глупо, когда их произносишь вслух. «Попробуй, – сказал Астор. – Боги не обидятся, если у тебя не получится. Они сами не всегда умеют молиться. Иногда я слышу, как они плачут по ночам. Но никто не приходит их утешить. Потому что кому молиться богам? Только другим богам. А те заняты. Вечно заняты собой».

Алиса опустилась на колени. Трава под ней оказалась мягкой, как пух, и издавала запах, похожий на запах дома – не её дома на Земле, а дома, которого у неё никогда не было. Она закрыла глаза и представила своё сердце. Оно было похоже на старый чемодан, обклеенный наклейками из разных городов, которые она никогда не посещала. Внутри что-то гремело, перекатывалось, стучало. Она открыла рот, чтобы сказать «есть», но вместо этого из неё вырвалось: «Я боюсь». И это была не молитва, а крик – тихий, почти беззвучный, но такой честный, что паутинный алтарь задрожал, и капли росы начали падать на землю, превращаясь в маленькие лужицы света.

Астор не вмешивался. Он отошёл в сторону и сел на траву, скрестив ноги, как йог, и закрыл глаза, чтобы не смущать её своим присутствием. Алиса осталась одна с богами, которые смотрели на неё из каждой капли, из каждой травинки, из каждого звука, который она слышала. И она поняла, что настоящая молитва – это не слова. Это состояние, когда ты перестаёшь притворяться. Когда ты говоришь не то, что нужно, а то, что есть. И боги, которые на самом деле не боги, а просто свидетели твоей жизни, кивают и запоминают. Не для того, чтобы потом наказать или наградить. А для того, чтобы однажды, когда ты совсем забудешь, кто ты, они могли прошептать тебе на ухо: «Ты – та, которая боялась. И это нормально».

Вдруг алтарь засветился. Паутина стала золотой, капли росы поднялись в воздух и закружились вокруг Алисы, как маленькие планеты. Она услышала голоса – не один, а много, и все они говорили разные вещи, но сливались в одну мелодию, такую же, как та, что играла на площади в час «между нот». Голоса шептали: «Мы видели тебя. Ты не одна. Ты никогда не была одна. Даже когда плакала в подушку и думала, что никто не слышит. Мы слышали. Мы просто не могли ответить. Потому что боги не умеют говорить. Они умеют только слушать. И ждать. И верить в тебя, даже когда ты сама в себя не веришь».

Алиса заплакала. Слёзы текли по её щекам и падали на траву, и там, где они падали, вырастали маленькие цветы – необычные, с лепестками в форме сердец. Астор открыл глаза, посмотрел на цветы и тихо сказал: «Это хороший знак. Твои слёзы приняли. Значит, боги услышали не твои слова – они услышали твою тишину. Это самое редкое. Обычно люди молятся слишком громко. И боги устают от шума. А ты молилась тихо. Почти не дыша. Это правильно. Так молятся только те, кто действительно верит. Не в богов. В себя».

Она поднялась с колен, чувствуя лёгкость во всём теле, будто кто-то вынул из неё все камни, которые она носила годами. Паутинный алтарь медленно растворился в воздухе, оставив после себя только запах – смесь мёда, дождя и чего-то ещё, неуловимого, похожего на прощение. Астор подошёл к ней и положил руку на плечо. «Теперь ты знаешь, как молиться в Эрре, – сказал он. – Но есть ещё одна традиция. После молитвы нужно поблагодарить не богов, а себя. Потому что ты – единственная, кто тебя не бросил. Никогда. Даже когда тебе казалось, что ты одна, ты была с собой. Это ли не чудо?»

Алиса повернулась к нему и сказала: «Спасибо». Не богам. Не миру. Ему. Астор улыбнулся – впервые искренне, без тени грусти, и в этой улыбке было столько тепла, что Алиса поняла: он тоже когда-то стоял на коленях перед паутинным алтарём и тоже плакал, и тоже вырастил цветы из своих слёз. Просто потом он их забыл. Или спрятал. Или продал за одно из своих сожалений. «Пойдём, – сказал он, отводя взгляд. – Ты сегодня сделала три важных дела: прыгнула с крыши, встретилась с богом своих возможностей и научилась молиться. На сегодня достаточно. Завтра будем учиться умирать. Не по-настоящему. Просто так, для опыта. В Эрре это обязательный предмет. Как в твоём мире – математика. Только полезнее».

Они пошли прочь с поляны, и Алиса обернулась. Там, где был алтарь, теперь рос маленький дуб – из того самого места, куда упала её последняя слеза. Дуб светился изнутри, и в его листьях шевелился ветер, которого нигде больше не было. «Это твоё дерево, – сказал Астор, не оборачиваясь. – Оно будет расти, пока ты помнишь этот день. Когда забудешь – засохнет. Но ты не забудешь. Такие вещи не забываются. Они просто прячутся глубоко внутри, чтобы однажды, когда ты больше всего нуждаешься в вере, напомнить тебе: ты уже молилась. И была услышана. Не богами. Собой. А это самое главное».

Они покинули поляну, и лес вокруг начал меняться. Деревья, которые ещё минуту назад светились изнутри неоновым светом, теперь стали обычными – берёзы, дубы, клёны, знакомые Алисе с детства. Но что-то было не так. Листья на них росли не вверх, а вниз, к земле, и каждый лист был исписан мелким, почти нечитаемым почерком. «Это лес Ответов, – сказал Астор, срывая один лист и протягивая Алисе. – Прочитай. Но осторожно. Листья не врут, но они говорят только о том, что уже случилось. О будущем – ни слова. Потому что будущее, как тебе уже объясняли, не любит, когда его подглядывают». Алиса посмотрела на лист и увидела там свою историю: «Алиса родилась в среду, в дождь. Её первый крик был похож на скрип несмазанной двери. Она боялась собак до пяти лет. В семнадцать поцеловала мальчика по имени Марк, и он пах корицей». Она покраснела и бросила лист на землю. Лист тут же превратился в бабочку и улетел.

Астор рассмеялся. «Не стесняйся. У каждого здесь есть своя история, записанная на листьях. Я, например, однажды прочитал, что в детстве ел землю из горшка с фикусом. Три дня не мог смотреть на фикусы. Но потом привык. В Эрре к правде привыкаешь быстро. Иначе сойдёшь с ума». Он повёл её дальше, в самую чащу, где деревья росли так тесно, что сквозь их кроны не пробивался свет. Вместо света здесь были карты. Тысячи карт, развешанных на ветках, привязанных к стволам, плавающих в воздухе. Таро. Но не те, к которым привыкла Алиса – не «Влюблённые», не «Башня», не «Колесо Фортуны». Здесь были другие арканы, которых она никогда не видела: «Забытое обещание», «Прыжок в пустоту», «Сожаление о несделанном шаге», «Тишина после ссоры».

«Это главная колода Эрры, – сказал Астор, снимая с ветки одну карту и показывая Алисе. – Называется “Таро Одного Мгновения”. Здесь каждая карта – не предсказание, а вопрос. Ты не вытягиваешь их, чтобы узнать будущее. Ты вытягиваешь их, чтобы понять, о чём тебе нужно подумать прямо сейчас. Смотри». Он перевернул карту. На ней был изображён человек, стоящий на краю обрыва, а внизу, вместо камней, лежали его собственные улыбки – все, которые он когда-то подарил и забыл. Карта называлась «Высота одиночества». Астор посмотрел на неё, вздохнул и повесил обратно. «Моя сегодняшняя карта, – сказал он. – Значит, мне нужно подумать о том, почему я боюсь быть счастливым в компании. Опять психотерапия по-эрриански. Без таблеток, зато с видом на лес».

Он объяснил Алисе правила. В этом лесу каждый мог взять ровно три карты. Не больше, не меньше. Первая карта отвечала на вопрос «Что я несу в себе?» – то есть, какое качество или травму ты тащишь за собой, даже не замечая этого. Вторая – «Что я оставил позади?» – то, от чего ты отказался, но что продолжает жить своей жизнью. Третья – «Что я ищу, даже когда сплю?» – самое сокровенное желание, которое ты не смеешь назвать вслух. «И не пытайся жульничать, – предупредил Астор. – Карты сами прыгают в руки. Если ты возьмёшь не свою – они укусят. Буквально. У некоторых карт есть зубы. Не спрашивай, зачем. Так захотел тот, кто их рисовал».

Алиса закрыла глаза и протянула руку. Первая карта прилипла к её ладони сама – лёгкая, почти невесомая, с изображением женщины, которая стоит перед зеркалом, но в зеркале отражается не она, а её мать. Карта называлась «Наследство без завещания». Алиса почувствовала, как что-то сжалось в груди – она действительно всегда боялась стать похожей на маму. Не потому что мама плохая, а потому что слишком хорошая, и эту планку невозможно взять. «Хорошая карта, – сказал Астор, заглядывая через плечо. – Означает, что ты уже начала отделяться. Если бы ты вытянула её год назад, там была бы не мать, а бабушка. Или кошка. Процесс идёт. Не останавливайся».

Вторая карта пришла с шорохом, как осенний лист. На ней был изображён закрытый сундук, из которого торчат детские руки – они машут, зовут, но сундук заперт на семь замков. «Ключи потеряны», – гласила подпись. Алиса вдруг вспомнила, как в пять лет она нарисовала картинку и спрятала её под ковром, потому что мама сказала, что это «не похоже на домик». Картинка так и осталась там, под ковром, в доме, где они больше не живут. Она оставила там не только рисунок, но и ту себя, которая не боялась рисовать «непохожее». «Это твой потерянный ключ, – сказал Астор. – Карта говорит, что ты его найдёшь. Но не здесь. В другом месте. В другом времени. Просто помни, что он существует. Это уже половина дела».

Третья карта долго не давалась. Алиса перебирала ветки, трогала листья, даже заглянула под корень дерева, но карта не появлялась. И вдруг она упала сверху, прямо на голову – маленькая, потрёпанная, с загнутыми краями. На ней была изображена дверь. Обычная деревянная дверь, без ручки, без замочной скважины, но с надписью: «Открывается только внутрь». Алиса не поняла. «Это карта “Возвращение”, – объяснил Астор. – Самая редкая. Означает, что ты ищешь не что-то новое, а то, что уже было. Но потеряла. Или не заметила. Или решила, что недостойна. Дверь без ручки открывается только тогда, когда ты перестаёшь искать способ войти и просто падаешь на неё спиной. Не спрашивай, как это работает. Просто запомни: когда-нибудь ты упадёшь на спину, и дверь откроется. А за ней будет то, что ты ищешь всю жизнь. Возможно, это буду я. Или твоя мама. Или ты сама. Карты не уточняют, они только намёками».

Алиса сложила три карты в карман, рядом с ракушкой, флаконом и кинжалом. Теперь там было тесно – все четыре предмета перешёптывались друг с другом, обсуждая её, как старые тётки на лавочке. «Не обращай внимания, – сказал Астор. – Они просто знакомятся. Через пару дней привыкнут и замолчат. Или начнут ссориться. В любом случае, ты услышишь много интересного о себе. Например, ракушка уверена, что ты слишком много спишь. А кинжал считает, что тебе не хватает решимости. Но ты не слушай. Они всего лишь вещи. Даже в Эрре вещи остаются вещами, пусть и говорящими».

Они вышли из леса Ответов, и Алиса оглянулась. Деревья снова стали неоновыми, карты исчезли, только лёгкий ветер доносил оттуда шелест – будто кто-то перетасовывал колоду размером с целый мир. «А теперь, – сказал Астор, потирая руки, – самое интересное. Ты вытянула свои карты. Но в Эрре есть ещё одна традиция: ты должна показать их кому-то, кто прочитает их не как предсказание, а как вопрос. И этот кто-то – не я. Я слишком богат, чтобы быть объективным. Богатство портит чтение карт. У меня вместо интуиции – сожаления. А сожаления, знаешь, всегда говорят: “А вот если бы ты тогда поступил иначе…” Так жить нельзя. Поэтому твоим читателем будет тот, кого ты ещё не встречала. Но он уже ждёт. Вон там, под тем деревом, которое растёт корнями вверх».

Алиса посмотрела в указанном направлении и увидела фигуру, сидящую под перевёрнутым дубом. Фигура была закутана в плащ из звёздной пыли, и лица не было видно, только руки – очень старые, с длинными пальцами, унизанными кольцами из застывшего времени. «Иди, – сказал Астор. – Я подожду здесь. И не бойся. Он не кусается. В отличие от карт. Впрочем, и он может, если ты ему не понравишься. Но ты понравишься. Я в тебя верю. В конце концов, ты сделала прыжок веры. А это лучшая рекомендация в любом мире». Алиса глубоко вздохнула и пошла к перевёрнутому дубу, чувствуя, как карты в кармане зашевелились – то ли от страха, то ли от нетерпения. Ветер донёс запах старой бумаги и чего-то далёкого, похожего на предвкушение. Она знала: этот разговор изменит её. Может быть, навсегда. Или только до завтра. В Эрре никогда нельзя было сказать наверняка. И это, пожалуй, было самым правильным в этом мире.

Глава пятая

Человек под перевёрнутым дубом оказался не стариком, как думала Алиса, и не молодым – он был вообще без возраста, как время, которое застыло в ожидании. Когда она подошла ближе, плащ из звёздной пыли расступился, и она увидела лицо, которое невозможно было запомнить: стоило отвернуться – и черты тут же расплывались, оставляя после себя только ощущение, что ты смотрел на что-то очень важное, но забыл, на что именно. Руки, унизанные кольцами, жестом пригласили её сесть на пенёк, который вырос из земли прямо у ног. Алиса села, и человек заговорил голосом, похожим на шелест страниц в библиотеке, где никто не открывал книг сто лет.

«Ты пришла с картами, – сказал он. – Но я не буду их смотреть. Карты врут. Не потому, что они плохие. Просто они видят только то, что уже есть. А тебе нужно узнать то, что будет. Или не будет. Или могло бы быть, если бы ты сделала другой выбор. Для этого нужен кофе. Не тот, который ты пила в своём мире – бодрящая горечь для утренних пробуждений. У нас кофе – это ключ. Ключ к чужим сердцам. Выпьешь – и на час почувствуешь каждого, кто рядом. Их страхи, их надежды, их тайны, которые они сами от себя прячут. Это страшно. Но полезно. Хочешь?»

Алиса кивнула, хотя внутри всё сжалось от предчувствия. Человек щёлкнул пальцами, и из воздуха материализовалась крошечная чашка – чёрная, с золотым ободком, изнутри покрытая иероглифами, которые двигались, как живые. Кофе в чашке был не чёрным и не коричневым, а прозрачным, как слеза, и на дне плавала одна-единственная кофейная гуща в форме человеческого уха. «Пей медленно, – сказал читатель карт, которого звали просто Чтец. – Не торопись. Кофе должен пропитать тебя изнутри. Когда допьёшь до дна, закрой глаза и прислушайся. Ты услышишь не звуки. Ты услышишь души».

Алиса сделала первый глоток. Кофе оказался горьким, как разочарование, и сладким, как неожиданное прощение, одновременно. Он обжёг губы, но вместо боли принесло странное тепло, которое разлилось по языку, спустилось в горло, а потом взорвалось в груди тысячью маленьких солнц. Она почувствовала, как её собственные границы начинают таять – будто кожа стала решетом, и сквозь каждую пору внутрь просачивается что-то чужое. Она допила кофе до дна, поставила чашку на траву и закрыла глаза.

Первое, что она услышала, был Чтец. Не голос, а его душу – она оказалась огромной, как океан, и пустой, как комната, из которой вынесли всю мебель. В этой пустоте гуляло эхо, и эхо повторяло одно и то же слово: «Помнить, помнить, помнить». Алиса поняла, что Чтец потерял что-то очень важное – возможно, своё собственное имя, возможно, способность плакать, – и теперь его душа была лишь памятью о памяти. Она хотела отстраниться, но кофе не позволял. Вторым, что ворвалось в неё, был Астор. Он стоял в отдалении, но Алиса чувствовала его так остро, будто он сидел у неё на коленях. Душа Астора была похожа на сундук, набитый битыми стёклами. Каждое стекло – это сожаление. Но между стёклами, в крошечных зазорах, росла трава – зелёная, живая, упрямая. Это была надежда. Он прятал её ото всех, даже от себя, но кофе показал Алисе каждый стебелёк.

Потом пришли другие. Люди, которых она не видела, но чувствовала – все, кто находился в радиусе мили от этого места. Женщина, которая плакала в подвале своего дома, потому что её муж забыл их годовщину – её душа пахла мятой и старой обидой. Мужчина, который шёл по дороге и улыбался, потому что сегодня он впервые за десять лет не захотел выпить – его душа звенела, как колокольчик, но в звоне этом слышалась тонкая, почти незаметная трещина страха. Ребёнок, который играл с котёнком в пыли – его душа была радужной, переливалась всеми цветами, и в ней не было ни одной чёрной точки. Алиса заплакала, когда почувствовала ребёнка. Такой чистоты она не знала даже в себе.

Но самым сильным оказалось ощущение тех, кого она любила и потеряла. Кофе вытащил из глубин её памяти бабушку – ту, что умерла, когда Алисе было десять. Душа бабушки не ушла полностью, она осталась маленьким облачком тепла где-то в районе солнечного сплетения Алисы, и сейчас это облачко засветилось, задышало, заговорило без слов: «Я здесь. Я всегда здесь. Ты просто не умела меня чувствовать без кофе». Алиса разрыдалась в голос, не открывая глаз, и слёзы капали в пустую чашку, и там, где они падали, гуща складывалась в новые фигуры – в лица, в сердца, в слова, которые она пока не могла прочитать.

Чтец положил свою холодную руку ей на плечо. «Не бойся плакать, – сказал он. – Кофе открывает не только чужие души, но и твою собственную. То, что ты чувствуешь сейчас – это не боль. Это встреча. Ты встречаешься с теми, кого носишь внутри. С бабушкой, с первой любовью, с тем мальчиком, которого ты обидела в третьем классе и до сих пор об этом жалеешь. Они все здесь. Все внутри тебя. Кофе просто снял крышку. Не закрывай её обратно слишком быстро. Посмотри. Послушай. Запомни».

Алиса открыла глаза. Мир вокруг изменился – он стал прозрачным. Сквозь деревья она видела не кору и не листья, а пульсацию их душ: у каждого дерева была своя душа, медленная, тягучая, как смола. Сквозь землю она видела корни, а в корнях – спящих существ, которые когда-то были людьми, но устали чувствовать и выбрали сон на сотни лет. Сквозь Астора она видела его сундук со стёклами и траву, которая уже подросла за те минуты, что она пила кофе. «Что ты видишь?» – спросил Чтец. «Всё, – ответила Алиса шёпотом. – Я вижу всё. И это слишком много». «Правильно, – кивнул Чтец. – Поэтому кофе действует только час. Дольше человеческий мозг не выдерживает. Ты сойдёшь с ума, если будешь чувствовать каждого. Умрёшь от сострадания или от ужаса. Поэтому – час. Ровно шестьдесят минут, чтобы понять главное: все люди одиноки. Все. Без исключения. Даже те, кто улыбается. Даже те, кто говорит, что счастлив. У каждого внутри есть пустота. И каждый мечтает, чтобы кто-то эту пустоту увидел. Не заполнил – просто увидел. Ты только что это сделала. Ты увидела пустоты Астора и мою. И бабушкину. И мальчика с котёнком. Это дорогого стоит».

Алиса почувствовала, как действие кофе начинает слабеть. Мир постепенно терял прозрачность, души людей снова прятались за кожей и костями, деревья становились просто деревьями. Но осталось одно – ощущение, что она теперь знает то, чего не знала раньше. Она знала, что Астор, который казался таким богатым и самоуверенным, на самом деле боится темноты. Что Чтец, который читает чужие судьбы, не может прочитать свою собственную. Что бабушка, которую она оплакивала десять лет, никогда не уходила – просто ждала, когда Алиса научится её чувствовать. «Как я жила без этого?» – спросила она вслух, ни к кому не обращаясь. «Ты жила, – ответил Чтец. – И это уже много. Большинство людей никогда не пробуют наш кофе. Они боятся увидеть правду. Не о других – о себе. Ты не испугалась. Это твой второй прыжок веры за сегодня. Первый был с крыши. Второй – внутрь себя. Он сложнее. Но ты справилась».

Астор подошёл к ним, и Алиса увидела его по-новому – не сквозь кофе, а сквозь то знание, которое кофе оставил после себя. Она увидела, как он прячет левую руку в карман, потому что на пальце у него нет кольца, которое было сто лет. Увидела, как он избегает смотреть на север – там, за горизонтом, находится место, где он потерял дочь. Увидела, как он каждое утро пересчитывает свои сожаления, как другие пересчитывают деньги, и каждый раз одной жемчужины не хватает. «Ты теперь знаешь обо мне слишком много, – сказал Астор, не глядя ей в глаза. – Это сделает нашу дружбу либо очень глубокой, либо очень короткой. Выбирай». Алиса встала, подошла к нему и взяла за руку – ту самую, левую, которую он прятал. «Глубокой, – сказала она. – Я выбираю глубокую. Потому что теперь я знаю, что такое настоящая дружба. Это когда видишь пустоту другого и не пытаешься её заполнить. Просто сидишь рядом и молчишь. И этого достаточно».

Чтец одобрительно кивнул, щёлкнул пальцами, и чашка с золотым ободком исчезла. «Ты выдержала, – сказал он. – Теперь ты готова к следующему шагу. Но не сегодня. Сегодня – отдыхай. Твоя душа устала. Она впустила столько людей, сколько не впускала за всю жизнь. Ей нужно время, чтобы переварить. Завтра я покажу тебе, как гадать на кофейной гуще. Это искусство. Оно требует не зрения, а слуха. Ты умеешь слушать? Настоящее слушание – когда слышишь даже то, что не сказано?» Алиса кивнула. «Тогда завтра в это же время. А сейчас иди. Астор проводит. И не забудь: действие кофе прошло, но то, что ты узнала – останется. Навсегда. Даже если захочешь забыть – не получится. Так работает этот напиток. Он даёт способность чувствовать людей. Но забирает способность быть к ним равнодушной. Ты готова к такой цене?» Алиса не ответила. Она просто пошла прочь из леса, держа Астора за руку, и чувствовала, как его пустота и её пустота соприкасаются, не смешиваясь, но грея друг друга. И этого было достаточно. Без кофе.

Они вышли из леса Ответов, и Алиса всё ещё чувствовала лёгкое эхо кофе – не само ощущение чужих душ, а память о нём, как привкус мяты после того, как чашка уже выпита. Астор вёл её в сторону, где вдали блестели шпили, похожие на застывшие молнии. «Туда нам пока рано, – сказал он, перехватив её взгляд. – Это Дворец Отраже́ний, там живут аристократы. Но не те, кого ты знаешь по земным фильмам. Наши аристократы – это не те, у кого много денег или власти. У нас аристократы – это те, кто умеет молчать. Чем дольше ты можешь хранить молчание в разговоре, тем выше твой статус. Самые родовитые могут не открывать рта по несколько дней, общаясь одними взглядами и паузами. Это считается вершиной этикета. Но ты к этому пока не готова. Сначала научись говорить, потом – молчать. У вас, на Земле, всё наоборот: вы сначала молчите, а потом жалеете, что не сказали. У нас – сначала говорят, а потом жалеют, что не промолчали».