Любимая ошибка Бога

Глава 9

Элиан впервые оказался в таком доме.

Обычно он приходил туда, где помощи больше было неоткуда ждать: к бедным, больным, оставленным. У Иова же имелись просторный дом, земля, стада, слуги и уважение соседей. Он умел заботиться о том, что ему доверили, и именно поэтому Элиану стало не по себе.

Дом был полон голосов, шагов и запахов. Здесь пахло хлебом, травой, молоком и деревом, и нужда не хватала за рукав прямо у порога. Всё казалось накормленным, укрытым крышей и стоящим на своём месте.

Болезнь здесь казалась незваной, почти случайной. И всё же в дальней комнате лежал больной мальчик. Ребёнка держали отдельно.

Остальных детей увели подальше, чтобы жар не перекинулся на них, хотя некоторые всё равно пытались заглянуть внутрь: то из-за дверного косяка, то из-за плеча взрослого, то просто встав на цыпочки у окна. Их быстро уводили, шёпотом ругали, заставляли сидеть тихо, но детское беспокойство всё равно просачивалось в комнату тонкими шагами и приглушёнными голосами.

Элиан сел рядом с мальчиком. Тот был совсем маленький, с влажными волосами, прилипшими ко лбу, и пересохшими губами. Дышал он часто, словно каждый вдох приходилось вытаскивать из тела силой. Мать сидела у изголовья, сгорбившись так низко, словно сама пыталась укрыть ребёнка от жара. Женщина, которую Элиан встретил у дороги, стояла у стены и сжимала край платка так крепко, что ткань уже смялась в узкую полоску.

– Он поправится? – спросила она почти беззвучно.

Элиан не ответил сразу. Он осторожно коснулся лба ребёнка, и под ладонью ангела жар начал отступать: сначала едва заметно, затем быстрее. Мальчик глубоко вдохнул. Его плечи расслабились, а лицо наконец стало спокойным.

Никто в комнате не решался поверить первым.

Мать ребёнка вдруг закрыла рот ладонью. Женщина у стены медленно выдохнула, будто только теперь вспомнила, что всё это время тоже задерживала дыхание. Кто-то за дверью шепнул: «Что там?» – и тут же был одёрнут. Элиан убрал руку.

– Теперь пусть поспит, – сказал он мягко. – Когда проснётся, дайте ему воды. И не пускайте к нему тех, кто сам плохо себя чувствует.

Женщина кивнула слишком быстро, всё ещё внимательно наблюдая за мальчиком. В её глазах стояли слёзы облегчения.

– Спасибо вам, – выдохнула она.

Элиан принял благодарность со спокойной улыбкой. Ему всё ещё было непривычно, когда люди благодарили так искренне и просто: без страха, без ожидания платы, без попытки понять, кто он такой на самом деле.

А потом его пригласили на ужин. Он хотел отказаться. Даже открыл рот, чтобы сказать что-то вежливое и разумное: что ему пора, что он просто проходил мимо, что помощь не требует приглашения за стол. Но в этот момент из соседней комнаты донёсся детский голос:

– Это он его вылечил?

Кто-то из взрослых тут же шикнул:

– Тише.

Но ребёнок, видимо, не обладал достаточным уважением к драматичности момента и спросил ещё тише, зато настойчивее:

– А он останется?

Элиан посмотрел в сторону двери. И остался.

На следующий день Элиана снова позвали – сначала напоить водой, потом угостить хлебом. Старшая дочь Иова попросила посмотреть, почему у младшего всё ещё слабость после жара, а кто-то из детей принёс сломанную игрушку с таким видом, будто её починка тоже входила в обязанности светлого путника. Элиан не смог отказать.

Эти люди были добрыми. Не всегда, конечно. Они, как и все смертные, спорили из-за мелочей, завидовали, ворчали и говорили лишнее. Один из сыновей уже обижался на брата из-за наследства, которого никто ещё не делил. Но всё же среди людей Элиан редко встречал столько света – неровного, тёплого, человеческого.

Так прошли недели. Люциан сначала спрашивал, куда Элиан снова собрался, потом перестал. Только каждый раз провожал его взглядом, словно заранее перебирал возможные катастрофы.

Постепенно ангел стал другом семьи. Однажды это слово прозвучало за ужином – буднично, без доказательств и оговорок. Его здесь просто ждали.

Дети Иова быстро перестали стесняться. Они называли его дядей Элом, тащили смотреть на новые щенячьи выводки, спорили при нём, кто быстрее бегает, и однажды попытались вплести ему в волосы тонкую чёрную ленту. Элиан позволил. Потому что они смеялись так заразительно, что сопротивляться было почти невозможно.

Семья Иова хотела видеть Элиана не потому, что он был ангелом. Они вообще не знали, кем он был. Для них он оставался странным, светлым, немного рассеянным человеком, который появлялся у ворот, помогал чинить мелочи, слушал детские рассказы так серьёзно, будто от них зависела судьба мира, и иногда смотрел на небо с таким выражением, будто спорил с кем-то молча. И именно поэтому Элиану было там так легко.

Невольно в такие моменты Элиан вспоминал Люциана и разговор с женщиной по дороге в дом Иова. Люциан тоже был неотъемлемой частью жизни ангела. Но всё же с демоном всё было запутаннее. Они встретились случайно и ещё долго называли причиной своего общения то поручения, то очередную человеческую беду. Так было удобнее. И именно поэтому в их истории не хватало той лёгкости, что настигала ангела каждый раз, когда он приходил к Иову и его семье.

В один из вечеров он снова попрощался с Люцианом и направился к поселению.

Люциан сидел у окна над какими-то человеческими записями, которые раздобыл неизвестно где и теперь читал с выражением глубочайшего недоверия к человеческой грамотности. На прощание он только коротко кивнул, уже привыкнув, что ангел исчезает примерно на пару часов, а потом возвращается с запахом пыли, трав и чужого дома на одежде.

– Не потеряйся, – бросил демон, не поднимая глаз.

Элиан задержался у двери.

– Ты говоришь это каждый раз.

– Потому что ты каждый раз выглядишь так, будто вполне способен.

– Я уже давно не падал с неба на случайных демонов, – парировал ангел.

Люциан перевернул страницу и скривился.

– Не напоминай. У меня крылья фантомно заболели.

Элиан улыбнулся и всё же не сразу вышел.

– Я ненадолго.

– Конечно, – слишком спокойно сказал Люциан.

И именно поэтому Элиан на секунду задержал взгляд на его лице. Демон делал вид, что читает, но пальцы на краю записи были напряжены чуть сильнее, чем нужно.

– Я правда ненадолго, – сказал Элиан мягче.

Люциан наконец поднял глаза и раздражённо сказал:

– Ангел, я не спрашивал.

– Знаю.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом Люциан фыркнул и снова уткнулся в записи:

– Иди уже. Пока я не передумал и не решил, что мне срочно нужно проследить, чтобы ты не устроил там очередное чудо с последствиями.

Элиан тихо рассмеялся и вышел.

Люциан остался у окна. Ещё какое-то время он смотрел в записи, не читая ни строки, а потом всё же перевёл взгляд на дорогу, по которой ушёл ангел. Через два часа, как обычно, тот должен был вернуться.

Через два часа Элиан не вернулся. Люциан заметил это сразу, но, разумеется, сделал вид, что нет. Он сидел у окна над теми же человеческими записями, которые за последние полчаса успел перечитать трижды, и не понял ничего, кроме того, что люди умудрялись даже простые вещи записывать так, словно хотели заранее запутать всех потомков. В какой-то момент он перевернул страницу, хотя не дочитал предыдущую, и только после этого понял, что всё это время прислушивался к дороге. Демон нахмурился.

– Смешно, – сказал он пустой комнате.

Комната, обладая куда большим чувством самосохранения, промолчала.

Элиан действительно иногда задерживался. В последнее время это вообще стало привычкой: уходил в сторону поселения, возвращался позже обычного, с пылью на одежде, запахом трав и чужого очага, иногда с каким-нибудь странным человеческим предметом в руках, происхождение которого объяснял слишком расплывчато. На вопросы Люциана отвечал уклончиво: «Помогал», «Проходил мимо», «Ничего особенного». Это «ничего особенного» раздражало сильнее всего. Потому что обычно именно так Элиан называл ситуации, после которых кто-нибудь плакал, благодарил его или пытался угостить всем, что было в доме.

Через три часа Люциан закрыл записи. Не из-за Элиана, конечно. Просто устал от человеческой письменности. Через четыре вышел на крыльцо – не ждать, а проверить воздух. Через пять вернулся внутрь, налил себе вина, сделал глоток и поставил бокал обратно. Вкус показался резче обычного, почти неприятным.

– Ну конечно, – пробормотал он, глядя на дверь так, будто та была лично виновата в происходящем. – Опять «ничего особенного». Почему бы и нет.

Он бы мог пойти на поиски. Но не пошёл.

Элиан не был беспомощным смертным. Он был ангелом: упрямым, слишком добрым и временами раздражающе самостоятельным. Если он задержался, значит, его опять накормили, пожалели или втянули в чужую беду. Искать его из-за нескольких часов опоздания было бы нелепо.

Да и если бы Люциан сейчас явился за ним, Элиан посмотрел бы этим своим спокойным взглядом и сказал что-нибудь вроде: «Ты волновался?» А Люциану пришлось бы либо соврать, либо броситься с ближайшего утёса от унижения. Так что он остался.

А Элиан тем временем действительно пришёл в дом Иова. Вечер начинался обычно: во дворе спорили из-за мешков с зерном, слуги переговаривались у входа, жена Иова следила, чтобы всем хватило еды и воды. Только за столом было непривычно свободно.

Элиан заметил это не сразу. Привычные места, где обычно сидели дети Иова, пустовали. Не было младшей дочери, которая всё время пыталась спрятать улыбку в чаше. Не было старшего сына, спорившего с отцом так уверенно, будто уже завтра собирался сам управлять всем домом. Не было мальчика, который однажды спросил, правда ли Элиан упал с неба прямо на человека.

– Тихо сегодня, – сказал Элиан, опускаясь на своё место.

Иов посмотрел на него с мягкой улыбкой и пояснил:

– Дети у старшего. Сегодня его очередь принимать братьев и сестёр.

– Очередь? – Элиан чуть повернул голову, и жена Иова, ставя перед ним чашу, улыбнулась, видя его недоумение.

– Они часто собираются друг у друга. Едят, спорят, мирятся, снова спорят. В общем, ведут себя как дети, которые уже считают себя взрослыми.

Элиан усмехнулся, представляя эту картину, и кивнул.

– Они просили передать, что в следующий раз ты должен прийти с ними, – добавил Иов, придвигая к нему хлеб. – Младшие решили, что без тебя за столом слишком мало странных историй.

Элиан хотел ответить что-нибудь лёгкое, но посмотрел на пустые места и неожиданно замолчал. Подушки лежали аккуратно, лишние чаши так и остались у стены.

Дети всего лишь ушли на пир и скоро должны были вернуться. И всё же без них дом казался больше.

Первый крик снаружи прозвучал так резко, что разговор оборвался на полуслове. Кто-то повернул голову. Потом во дворе раздался топот, дверь распахнулась, и в комнату вбежал слуга. Он был бледен, одежда на плече разорвана, на руке темнела кровь. Иов поднялся первым.

– Что случилось? – спросил он тихо.

– Савеяне напали, – выдохнул слуга. – Стада увели, слуг убили. Я один спасся, чтобы сказать.

Иов велел ему сесть, а Элиан опустился рядом с раненым. Он ещё не успел остановить кровь, когда у порога появился второй вестник. Потом третий. Огонь с неба. Халдеи. Убитые слуги. Каждый заканчивал одинаково: «Я один спасся, чтобы сказать».

Четвёртый слуга пришёл без крови и ожогов. Он стоял слишком прямо, с лицом человека, который держится только потому, что ещё не договорил. Элиан понял раньше, чем тот открыл рот. Иов, кажется, тоже. Жена Иова медленно отступила от стола.

– Нет, – прошептала она. – Только не дети.

Слуга смотрел только на хозяина.

– Твои сыновья и дочери пировали в доме старшего брата, – проговорил слуга. – Поднялся ветер со стороны пустыни. Дом рухнул. Они все погибли. Я один спасся, чтобы сказать тебе.

После этих слов никто не шевельнулся.

Жена Иова издала короткий, надломленный звук и осела на пол. Иов не сводил глаз с пустых мест: с чаш, которые сегодня не понадобились, и подушек, где ещё вчера сидели его дети.

Элиан хотел что-то сказать, но не смог найти нужных слов.

Иов медленно поднял руки к вороту одежды и разорвал ткань. Потом опустился на землю – тяжело, но без истерики, будто тело наконец поняло то, что разум ещё пытался удержать.

– Нагим я вышел из чрева матери моей, – произнёс он, и каждое слово давалось через боль, – нагим и возвращусь. Господь дал, Господь и взял...

Элиан побледнел.

– ...да будет имя Господне благословенно.

Никто не ответил.

Элиан не знал, что делать. На Небесах его учили выполнять поручения и помогать там, где помощь возможна. В тот вечер от этих знаний не было пользы.

Ночью ангел не ушёл. Он лечил раненых, сидел рядом с теми, кого била дрожь, и уводил слишком чувствительных людей со двора, когда начинали говорить о телах. Женщина, встретившая его у дороги, вцепилась в его рукав и спросила, что теперь будет с госпожой.

Элиан открыл рот и впервые не нашёл ни одного слова, которое не звучало бы как отговорка. Тогда он просто накрыл её руку своей и остался рядом.

Утром нашли тела. Следующие дни слились для Элиана в запах дыма, мокрой ткани и свежей земли. Он разбирал завалы, лечил выживших и сидел рядом с женой Иова, когда та часами смотрела в одну точку.

К Люциану он не возвращался. Сперва не мог оставить дом, потом уже не представлял, как войдёт в знакомую дверь и объяснит целую неделю одним словом «задержался». Он остался ещё на день. Потом ещё.

К концу недели дом Иова уже не был тем домом, в который Элиан вошёл с корзиной яблок. Стены стояли, очаг горел, люди ходили по двору, но всё звучало иначе: тише, осторожнее, будто каждый боялся случайно задеть пустоту, которая теперь жила между комнатами.

Элиан помогал, пока работа не закончилась. Раненые спали, погибших похоронили, плач стал тише. Иов сидел один, его жена молчала, и дом впервые никуда Элиана не позвал. Тогда он вышел, не попрощавшись, и направился к реке. Там пустыня казалась достаточно большой, чтобы выдержать то, чего не выдерживал он.

Он сел у обрыва и долго смотрел вперёд – не на реку, а на пустыню, где ничто не отвечало и хотя бы не притворялось, что ответ существует.

Через неделю Люциан перестал убеждать себя, что всё нормально. До этого ещё как-то держался. Злился, ворчал, ходил по дому так, будто доски пола были лично виноваты в происходящем, несколько раз открывал дверь и закрывал её обратно. Один раз даже вышел на дорогу, постоял, посмотрел вперёд и вернулся, потому что понял: если сейчас пойдёт искать Элиана, то тем самым признает, что волновался.

На седьмой день эта причина показалась ему настолько жалкой, что он сам на себя разозлился.

– Да чтоб тебя, ангел, – пробормотал Люциан, резко поднимаясь с места.

На этот раз дверь за его спиной захлопнулась слишком громко.

Сначала он пошёл туда, куда, по его мнению, Элиан мог уйти: к реке, где тот иногда сидел после тяжёлых дней, к старому колодцу, у которого его пару раз задерживали женщины с просьбами о помощи, к дороге, ведущей к пастбищам. Потом – в соседнее поселение, где кто-то когда-то благодарил беловолосого чудака за исцелённую ногу. Элиана не было нигде.

И чем дольше Люциан искал, тем сильнее его раздражение теряло привычную форму и становилось чем-то куда менее удобным. Он спрашивал людей резко, почти зло, и те либо пугались, либо начинали отвечать слишком поспешно, путаясь в словах.

– Беловолосый мужчина, – бросал он очередному прохожему, который имел несчастье попасться на пути. – Красные пряди. Странный. Видели?

Человек растерянно оглянулся, словно надеялся, что вопрос предназначался кому-то другому.

– Тут многие странные ходят...

– Этот страннее остальных, – резко перебил его демон.

– Нет, господин, не видели.

Люциан сжал зубы и двинулся дальше. В другом месте он едва не назвал Элиана ангелом, но вовремя осёкся.

– Ангел... – слово сорвалось почти само, и он тут же скривился. – Путник. Беловолосый путник. Был здесь?

Женщина у колодца отступила на полшага и закачала головой так интенсивно, что вода в её кувшине плеснула через край.

К вечеру Люциан уже ненавидел каждую дорогу, каждый след в пыли и каждого смертного, который смотрел на него с испуганным непониманием. Самое отвратительное было даже не то, что Элиан исчез. Самое отвратительное было то, что Люциан понятия не имел, куда именно идти, ведь существо, которое обладало неограниченной способностью к перемещению в пространстве, могло уйти, куда угодно. В этот момент он проклинал своё уважение к чужому личному пространству больше всего на свете.

Элиан уходил почти каждый день, возвращался умиротворённым и каким-то по-особенному счастливым, на все вопросы отвечал одно и то же, и Люциан, идиот, делал вид, что этого достаточно. К утру следующего дня он добрался до поселения у края пустыни. В тот момент он уже отчаялся настолько, что решил, будто Элиан вернулся на Небеса, просто забыв ему об этом сказать.

Сначала место показалось ему одним из многих. У людей поселения быстро сливались в одно: низкие стены, пыль, кувшины у дверей, дети, которых кто-нибудь обязательно звал домой, и старики, сидящие в тени с таким видом, будто они лично видели сотворение мира и остались недовольны качеством работы. А потом Люциан увидел стену. Ту самую.

Грубый рисунок всё ещё был на месте: две фигуры без крыльев, без имён, без правды, которую люди всё равно не смогли бы понять. У одной на запястье – светлая нить. У другой в волосах – тёмная лента. Люциан остановился.

Старик сидел рядом, в той же тени, что и в прошлый раз. Сегодня он ничего не чинил. Просто смотрел на дорогу, будто ждал, когда тёмный путник наконец появится сам.

– Долго же ты ходил, – сказал он.

Люциан медленно повернул к нему голову и переспросил:

– Что?

Старик поднял на него глаза. В них не было ни страха, ни удивления. Только усталость и какая-то слишком человеческая жалость, от которой Люциану сразу захотелось стать ещё неприятнее.

– Твой светлый у утёса, – сказал старик и кивнул в сторону дороги за поселением. – Там, где вода изгибается перед камнями. Сидит с утра. Вчера тоже сидел. Позавчера, кажется, тоже.

Люциан застыл.

– Повтори.

Старик посмотрел на него внимательнее, но повторил без спешки, будто говорил с человеком, который дольше, чем стоило, не хотел слышать очевидное:

– Он там. У воды.

Люциан сделал шаг ближе.

– Откуда ты знаешь, что я ищу его?

Старик перевёл взгляд на рисунок, потом снова на Люциана.

– Потому что ты выглядишь как человек, который уже обошёл полмира и готов обвинить в этом всех, кроме себя.

– Я не человек, – невольно выркалось у демона, и он тут же прикусил язык.

– Это сейчас не самое важное, – ответил старик, качая головой.

Люциан промолчал. В другое время он, возможно, нашёл бы что ответить. Сейчас ему было не до этого.

– Что с ним? – спросил он наконец.

Старик не ответил сразу. Он отвёл взгляд к большому дому за дальними воротами. Оттуда не доносилось ни детских голосов, ни смеха, ни обычного дворового шума. Только ветер шевелил ткань у входа.

– У Иова беда, – протянул он.

Имя ничего не сказало Люциану. И именно это почему-то разозлило сильнее.

– Кто такой Иов?

Старик посмотрел на него так, будто этот вопрос объяснил сразу многое.

– Значит, он тебе не рассказывал.

– Говори уже, – рявкнул Люциан, но на старика это, похоже, не произвело никакого эффекта.

Тот лишь устало провёл ладонью по колену, собираясь с мыслями.

– Хороший человек. Был хороший дом. Много детей. Много людей вокруг. Теперь... – он замолчал, подбирая слова, но потом, видимо, решил, что мягче всё равно не выйдет. – Сначала скот увели. Слуг перебили. Потом огонь был. С неба, говорят. Потом ещё нападение. А потом дом старшего сына рухнул. Все дети Иова там были.

Люциан почувствовал, как внутри стало холодно.

– Все? – спросил он уже тише.

Старик кивнул.

– Твой беловолосый чудак был там. Помогал. С живыми, с мёртвыми, с теми, кто не понимал, как дальше дышать.

– Он не...

Люциан не договорил. Элиан увидел всё это один и после целую неделю молчал. Старик, кажется, понял без объяснений.

– Иди уже, – сказал он устало. – К реке. Не заставляй его сидеть там дольше.

Люциан взглянул на рисунок. Две грубые фигуры стояли рядом, и сейчас это раздражало сильнее обычного.

– Он один? – спросил Люциан.

– Один.

Этого хватило. Люциан пошёл к реке. Сначала быстро, потом быстрее. На повороте у колодца до него долетел шёпот двух женщин. Он не хотел слушать, но услышал всё равно.

– Говорят, тот беловолосый сам тела помогал вытаскивать, – сказала одна, прижимая кувшин к боку.

– Который с красными прядями?

– Он. Бедный. Он ведь с детьми часто сидел.

– Госпожа Иова теперь почти не говорит.

Люциан ускорил шаг. У ворот какой-то мужчина рассказывал другому о случившемся, понизив голос так, будто беда становилась менее страшной, если говорить о ней тише.

– Иов всё равно благословил Господа. Всё потерял и благословил.

– Может, сила веры.

– Или человек просто уже не знал, что ещё сказать.

– А тот чудак? Ну, который мальчика лечил?

– Ушёл к воде. Давно там сидит, говорят.

Демон сжал пальцы так сильно, что ногти впились в ладонь. Дальше, ближе к дороге, ведущей к реке, ему встретился мальчишка с пустым кувшином. Тот остановился, увидев Люциана, и тут же опустил глаза, будто боялся смотреть прямо.

– Ты оттуда? – спросил Люциан.

Мальчик кивнул.

– Знаешь Иова?

Он снова кивнул.

– Где тот, кто ему помогал?

Мальчик понял сразу. Губы у него дрогнули, и он сильнее сжал ручку кувшина.

– У утёса, – мальчик указал рукой в сторону, откуда вышел.

– Давно?

– Говорят, с утра, но кажется дольше. Только... – мальчик замялся, посмотрел на дорогу за спиной, потом обратно на Люциана и наконец выдавил: – Я воду ему приносил. Он даже не сразу заметил.

Люциан больше ничего не ответил. Теперь он почти бежал.

К утёсу Люциан вышел с чувством, что уже опоздал. Камни осыпались под ногами, река темнела у основания скалы, ветер бросал в лицо песок. Элиан сидел на самом краю. Впервые за эти годы он даже не пытался казаться человеком.

Скрывающая крылья иллюзия исчезла. Белые перья посерели от пыли, красные вкрапления в вечернем свете казались почти тёмными. Волосы падали на лицо, но Элиан их не убирал, хотя у него в волосах Люциан заметил чёрную подвязку. Под ногтями у ангела осталась земля, на пальцах – плохо смытые следы чужой крови. Люциан остановился в нескольких шагах.

Он готовился увидеть Элиана раненым, разъярённым, готовым ворваться на Небеса. С этим Люциан хотя бы знал бы, что делать. Но тот просто сидел и молчал.

– Ты издеваешься? – спросил Люциан грубее, чем собирался. – Ты неделю не возвращаешься, а потом я нахожу тебя здесь, смотрящим на песок?

– Я не смотрю на песок, – ответил Элиан, не оборачиваясь. Голос был ровным, но сил на эту ровность явно не хватало.

Люциан едва не схватил его за плечи, но остановился. Элиан выглядел так, будто любое резкое движение может стать последним.

– Прекрасно, – сказал он, цепляясь за привычную язвительность, как за единственную вещь, которая ещё держалась под рукой. – Тогда на что?

Элиан долго молчал. Потом поднял руку и посмотрел на землю, оставшуюся под ногтями.

– На место, где ничего не просит помощи.

Люциан не нашёлся с ответом. Он ждал злости, слёз – чего угодно, кроме этой пустоты.

– Отличное место выбрал. – Люциан всё-таки спрятался за привычной резкостью. – Очень полезное. Сидишь и ждёшь, пока песок сам всё объяснит?

Элиан опустил руку. Даже не обиделся.

– Песок хотя бы молчит честно, – спокойно ответил он.

Люциан промолчал. Когда-то он сам мог бы сказать нечто похожее, и от этого неприятно сжало в груди.

Он сделал шаг ближе и только теперь заметил неподвижные крылья и слишком прямую спину. Он присмотрелся к неподвижной фигуре рядом. Элиан почти не моргал.

– Почему ты не вернулся? – спросил Люциан тише. В голос всё-таки проскользнула обида.

– Я не знал, как.

– Ногами обычно получается неплохо.

– Люциан, – устало выдохнул ангел, останавливая вечный поток яда демона.

Люциан постоял ещё немного, потом сел рядом. Оставил между ними достаточно места, чтобы не давить, но не настолько много, чтобы это выглядело случайностью.

Элиан долго смотрел на воду.

– Я думал, если останусь, это будет правильно, – наконец произнёс ангел. – Там были раненые. Люди не понимали, что делать. Его жена...