Бронзовые земли
Он отложил кинжал — лезвие тускло блеснуло в свете — и взял в руки маленькую фигурку. Деву с распахнутыми крыльями за спиной. Кость странно мерцала на солнце — переливалась, как перламутр, словно принадлежала не животному, а чему-то, что никогда не ходило по земле. На глазах фигурки — тонкая работа — была вырезана повязка.
— Вы думаете, девушки, ушедшие за Гряду, и вправду служат? — продолжал он, вертя фигурку в длинных пальцах. Его ногти были чистыми, аккуратными — не как у простого ремесленника.
Я хотела уйти. Внутри всё кричало, что не нужно с ним говорить, что он опасен. Но ноги не слушались — приросли к земле, будто корни проросли сквозь подошвы.
— А что же с ними случается? По-вашему мнению, — спросила я, и голос прозвучал чужим, хриплым шёпотом.
Он улыбнулся. Улыбка не затронула его глаз — те оставались холодными.
— Это зависит от того, кому они достанутся, — он прикрыл глаза, выдохнул и посмотрел куда-то вбок, словно вспоминал или цитировал что-то. — Есть боги, что пьют красоту, как вино. Есть те, что питаются страхом. А есть, — он взмахнул рукой, стряхивая костную стружку, которая повисла в воздухе, как мелкая пыльца, — те, что ищут не просто тело, а душу. Чтобы заключить её в клетку.
Улья побледнела. Найтан шагнул вперёд, заслоняя сестру, но я не могла пошевелиться. Взгляд костореза приковал меня к месту, как кольцо охотника — птицу.
Он поднял фигурку выше, и солнечный свет пронзил кость насквозь. Мне показалось, будто внутри на миг вспыхнул живой отблеск. Я моргнула — и ничего уже не было.
— Вы говорите об истинно-бессмертных, — вырвалось у меня, и я удивилась собственной смелости. — Они не связаны материальными вещами. Но кто-то приносит монеты. Медные. За каждую девушку. Точно не бестелесные боги. Это должны быть ложно-бессмертные. Тогда зачем им платить?
— Вы думаете, деньги приносят фэйри? — он тихо рассмеялся. — А если нет?
Он повертел фигурку между пальцами.
— Медные монеты — такая малость за то, чтобы не смотреть правде в глаза, — произнес он с усмешкой. — Людям куда спокойнее верить, что плату оставляют по ту сторону Гряды. Тогда никто не спрашивает, кто на самом деле приносит мешок с монетами.
Я невольно вскинула брови. Да, я понимала, что иногда люди предпочитают не искать ответы. Потому что некоторые ответы не оставляют выбора. Но говорить об этом вслух? При всех? Кто он вообще такой?
За такие разговоры нам могло влететь всем, а я и без того имею запятнанную репутацию по самые щиколотки.
Улья рядом стояла неподвижно от такого откровенного мнения чужака.
Не могла вспомнить, видела ли я его здесь раньше. Мой взгляд метнулся к Найтану, но он тоже держался настороженно. Косторез положил фигурку на прилавок и подтолкнул её ко мне.
— Возьми. Это подарок. Чтобы ты не забывала: правда всегда больнее лжи, но ложь убивает медленнее.
Я не хотела брать. Его изречения были странными и пугающими, а в его глазах я видела что-то, от чего хотелось спрятаться. Но отказаться сейчас означало показать ему собственный страх.
Фигурка оказалась неожиданно тяжёлой.
— Кто вы? — выдохнула я.
— Тот, кто знает, что не лес является самым опасным местом по эту сторону Гряды, — сказал он тихо. — Но и не все кости, что мне приходится находить в лесу, принадлежат животным. Я всего лишь режу кость. Иногда слушаю. Иногда делюсь мыслями.
— Лучше держать такие мысли при себе, — холодно бросил Найтан.
Косторез наклонил голову, и бронзовые кудри упали на лицо, скрывая глаза.
Он поднялся из-за прилавка, и я только тогда заметила, какой он высокий. Выше Найтана на голову, и на все две выше меня. Плащ его, серый и невзрачный, при движении вдруг полыхнул изнутри золотом, как закатное небо, и я поняла: этот человек был обеспечен. Его руки были слишком чистыми для костореза: ни свежих порезов, ни старых шрамов. От него пахло травой, влажным мхом и чем-то металлическим.
Он шагнул в толпу — и та расступилась перед ним, как вода перед камнем. Никто не возмутился, не остановился.
Но на мгновение он обернулся, и его губы шевельнулись в беззвучных словах. Я не услышала, но почему-то поняла:
«Мы ещё увидимся».
— Лири! — Улья трясла меня за плечо. — Ты как? Ты побледнела как смерть. Что он тебе сказал?
— Ничего, — я перевела дыхание. — Просто кто это?
— Мы его раньше не видели, — ответил Найтан, хмурясь. — Приехал недавно. Говорят, косторез из южных земель. Но я бы не советовал с ним связываться. От него нелюдимым веет.
Я кивнула, но взгляд мой упал на прилавок, где осталась лежать та самая фигурка — маленькая дева с распахнутыми крыльями за спиной. Кость странно мерцала на солнце, и мне показалось, что она смотрит на меня.
— Надо взять, — вдруг сказала я себе под нос и, протянув руку, быстро сунула фигурку в свою котомку.
Улья удивлённо моргнула.
— Точно надо, мало ли.
— Это же подарок, — ответила я, чувствуя, как холодок пробегает по пальцам. — Может, сгодится на что.
Найтан покачал головой, но ничего не сказал. Улья только вздохнула.
— Ладно, надо идти, — бросила я, ощущая, как фигурка будто тяжелеет в кармане, и мы двинулись прочь, но я всё никак не могла отделаться от чувства, что нас кто-то провожает взглядом.
«Мы ещё увидимся».
Ньяду, надеюсь, нет.
Глава 2
— Улья Бреннан! — резкий голос пробился сквозь гомон рынка, заставив меня вздрогнуть. Я обернулась и увидела мать Ульи — госпожу Бреннан. Она стремительно приближалась к нам, вытирая руки о засаленный передник. Её лицо, обычно приветливое, сейчас было перекошено гневом. — Где тебя носит? Я целый час жду.
Её взгляд упал на меня, и щёки налились ещё более ярким румянцем.
— Опять пришла сюда? Если не покупаешь — уходи! — Её голос был пронзительным, как скрип несмазанной петли, и каждый слог врезался в уши, заставляя вжимать голову в плечи.
— Мама, мы просто разговаривали, — начала Улья, но мать перебила её, схватив дочь за локоть.
— Разговаривали? С ней? — госпожа Бреннан бросила на меня взгляд, полный презрения, словно я была чем-то неприличным, приставшим к подошве её башмака. — Я же велела тебе держаться подальше от этой семьи. У них нет будущего, нет даже доброго имени! Будешь якшаться с ней — и ждёт тебя такая же судьба старой девы, как у неё и её сестрицы.
— Мам, мы же общаемся с детства, никому не будет никакой разницы… — высоким голосом протянула Улья.
— Вот именно! — она повысила голос, не скрывая злорадства, переведя уничтожающий взгляд на меня. — С детства! А ты всё так же бедна и опозорена. Тебя замуж не возьмут, хочешь, чтобы и Улью считали такой же? Репутация моей дочери мне дороже!
Слова били больнее пощёчин. Не потому что были правдой обо мне — а потому что правдой их считала она. Как и все остальные. Элеонор не опозорила нас. Её опозорили. Но попробуй объясни это женщине, которая всю жизнь измеряла достоинство других тем, как много у них земли и как крепко они держат ноги в стременах. Улья побледнела, попыталась вырваться.
— Мама, прекрати! Лири не виновата в проступках старшей сестры, — взмолилась Улья, и я закусила язык, чтобы не выступить на защиту Элеонор. Сделаю только хуже.
Найтан отошёл прочь, делая вид, что занят разбором корзины, которую принесла мать. Наверняка вспомнил, что флирт со мной был под строжайшим запретом.
— Молчи! — Госпожа Бреннан дёрнула её к себе. — Идём. Найтан, смотри за лавкой. И ты тоже не смей больше с ней разговаривать, слышишь?
Найтан бросил на меня виноватый взгляд, но ослушаться мать не посмел. Он кивнул, уставившись в пол, словно меня тут уже не было. Улья обернулась, и в её глазах стояли слёзы.
— Прости, Лири, — прошептала она, прежде чем мать уволокла её прочь.
Я осталась стоять посреди рынка, глотая унижение. Вокруг шептались, тыкали пальцами, но я заставила себя поднять голову. Если сейчас проявлю слабость, они съедят меня живьём.
— Лири! — голос Элеонор прозвучал резко, как удар хлыста. Она появилась из-за прилавка с рыбой, и её лицо было белым от гнева. — Что здесь произошло?
— Ничего, — выдохнула я. — Просто госпожа Бреннан напомнила мне моё место.
Сестра сжала губы . В её глазах полыхнуло что-то опасное, но она лишь кивнула.
— Пошли. Нам нужно купить продукты и убраться отсюда.
Мы двинулись вдоль рядов, но я заметила, что Элеонор то и дело оглядывается, словно ища кого-то взглядом. Её пальцы нервно теребили край кошеля.
— Ты чего? — спросила я.
— Ничего, — отрезала она, но через мгновение добавила: — Я слышала, что сегодня в город приехал кое-кто.
— Кто?
Элеонор не ответила, но её напряжённая спина говорила сама за себя. Мы купили рыбу, хлеб и немного овощей и уже собирались уходить, когда у входа на рынок я заметила высокого мужчину в дорожном плаще. Он стоял, прислонившись к столбу, и, казалось, ждал кого-то. Когда наши взгляды встретились, у меня перехватило дыхание.
Молодой, лет двадцати двух-двадцати трёх, с тёмными, почти чёрными волосами, холодными серыми глазами и тонкими, жестокими губами.
— Элеонор, — сказал он, когда сестра поравнялась с ним, и в его голосе не было приветствия — только сталь. — Моя дорогая мачеха.
Он насмешливо улыбнулся, не утрачивая холодности в глазах.
Сестра замерла, будто её окатили ледяной водой. Я видела, как побелели её костяшки, сжимающие корзину.
— Арик, — выдавила она. Без намёка на приветливость.
Мужчина шагнул к ней, и я инстинктивно подала вперёд, но Элеонор остановила меня взглядом.
— Надеялся увидеть тебя здесь, — продолжал он, окидывая её платье и повязку на волосах с плохо скрываемым презрением. — Живёшь скромно.
— Живу, — отрезала Элеонор. — Чего ты хочешь?
Вместо ответа он обернулся и жестом подозвал женщину, стоявшую поодаль. Молодая, с округлившимся животом, в богатом платье, она подошла, опираясь на руку служанки.
— Моя жена, Лизаветта, — представил Арик, и в его глазах мелькнуло торжество. — Мы ждём наследника. Хотел лично сообщить тебе об этом.
Я почувствовала, как Элеонор вздрогнула. Едва заметно, но я была рядом и видела всё.
— Поздравляю, — сухо сказала она.
— Да, — Арик подошёл ближе, его голос стал тише, но оттого не менее угрожающим. — И, знаешь, в связи с этим я задумался о наследстве. Мой отец был щедр, но, как выяснилось, недальновиден. Мы не получили твой выкуп при жизни отца, и ты знаешь, что после его смерти на выкуп накладываются проценты. И ещё эти отступные.
Он вздохнул, словно столь сложные экономические вычисления его утомляли.
— Но дом-то принадлежал роду моей матери, а я остался без крова. И по закону, если наследник не рождён в браке, имущество возвращается в род.
Он сделал паузу, словно давал нам время осознать.
Элеонор холодно усмехнулась, даже не моргнув.
— У меня нет твоего дома. Его ни у кого больше нет, потому что этот твой отец проиграл его в карты. Спрашивай с тех, кто его забрал.
Он улыбнулся, почти засмущавшись, почти по-доброму. Почти.
— Элеонор, я имел в виду твой дом. — Он бросил короткий оценивающий взгляд на меня. — Ваш дом, поправлюсь. Ты же Лирия, верно? Так выросла с момента, когда мы виделись в последний раз.
Я оторопело заморгала, но Элеонор пошла в атаку.
— Ты его не получишь. С чего ты решил, что он тебе положен?
— Плата, которую ты вносишь, слишком маленькая. И слишком долгая. Сколько мне ждать, пока ты по паре железных монет в месяц мне выплатишь всю сумму долга? Через десять лет? Двадцать? А малыш родится уже через пару месяцев, — он махнул рукой в сторону Лизаветты, которая вся сжалась от напряжения.
Явно не так она планировала встречу с единственным родственником мужа и носителем его фамилии.
— У нас был договор, — проговорила Элеонор. — Твой отец…
— Мой отец мёртв, — перебил Арик. — А я намерен обеспечить будущее своего сына. Так что подумай, Элеонор. Долг твой платить ещё долго, а дом может быть продан с торгов, если ты не найдёшь способа погасить задолженность в ближайшее время.
Моё сердце пропустило удар, но я не смела вмешиваться, хотя уже очень сильно хотелось послать этого напыщенного индюка.
— Дом моей семьи не ставится на кон в качестве залога. И точка. Я этого не допущу, — отрезала сестра. Её кулаки уже были просто белыми от того, как она сжала их вместе.
— А разве ты решаешь? Насколько я помню, и у вас нет наследника по мужской линии. Объявится какой-нибудь ублюдок вашего папеньки и заберёт поместье, и плакали мои…
Его речь оборвалась громкой и резкой пощёчиной.
Я с ненавистью смотрела на этого самодура. Ладонь пылала, как и мои щёки. Но этот жар был не от боли, а от резкого, почти сладкого удовлетворения.
Я никогда не била людей. Никогда не думала, что способна. Но сейчас, глядя, как он хватается за щеку с выражением оскорблённого достоинства на мерзком лице, я поняла, что эта пощёчина была не его. Она была тем, кто оставил нас в таком положении.
Моя рука опустилась.
Арик вытаращился на меня, словно только теперь заметив, что я тоже стою здесь.
— Не смей. Говорить. Про отца, — чеканя каждое слово, бросила ему, переведя взгляд на свою сестру.
Милостивые боги.
Элеонор улыбалась. Не той каменной, дежурной улыбкой, которую она носила как щит. А настоящей — горькой, хищной, почти злой. Такой я не видела её с детства. И эта улыбка сказала мне больше, чем любые слова: она была довольна. Не тем, что я ударила, — тем, что я не смолчала.
— Моя сестра точно так же, как и я, наследует поместье согласно завещанию нашего отца. Думаю, теперь ты будешь учитывать и её мнение, — с ноткой довольства произнесла Элеонор. Она кивнула на жену Арика: — Советую вам меньше волноваться. У вас сейчас и так сложное время.
— Я пойду к распорядителю, и ты, — он ткнул пальцем в Элеонор, придерживая другую руку у красной щеки, — и ты, — ткнул теперь пальцем в меня, — вспомните, что такое уважение, когда ваш дом будет описан и всё имущество перейдёт ко мне. Я был добр, — сказал он, вздернув подбородок.
Отбирая у нас каждую свободную монету…
-… я давал вам время. Ну так теперь время заканчивается. — Он смерил нас взглядом. — У вас месяц.
Он ушёл, а мы остались стоять среди рынка, где продавцы уже отводили взгляды, делая вид, что ничего не слышали.
Мы стояли и смотрели им вслед. На душе было неспокойно, угроза казалась совершенно реальной.
— У нас есть шанс найти лазейку в вашем брачном договоре? Или он правда может продать наш дом? — дрожащим голосом спросила я. Сестра продолжала смотреть вслед «пасынку», нервно стискивая кончик своей тёмно-каштановой косы.
— Эти брачные контракты составляются таким образом, чтобы только мужчины остались в выгоде. Девушек они не защищают, — ответила она. — Мой предусматривал выкуп, если брак не будет консуммирован или не принесёт наследника. Я не смогла дать им его. Значит, мы платим. — Она развернулась ко мне, схватив за плечи: — Но я что-то придумаю. Раздобуду деньги.
— Давай вместе что-то придумаем. Ты всегда за всех отдуваешься, — встряла я, перехватывая её руки. — Вдвоём всяко больше шансов.
Она вздохнула и посмотрела почти снисходительно.
— Если честно, шансов маловато, Лири.
Что мы можем придумать? Нас двое, у нас нет ни состояния, ни связей, ни надежды на лучшее. Мать уехала, отец мёртв, репутация разрушена. «И правда, маловато».
Тут нужна целая гора монет, чтобы всё решить. И желательно — медных.
На секунду я представила это. Элеонор. Через год или два. На улице. Всё такую же уставшую, но сильную. Не сдающуюся только из-за меня. Продолжающую платить за ошибку, которую никогда не совершала.
Я не вынесу этого.
Она отпустила мою руку и пошла прочь, выпрямив спину, но я видела, как дрожат её плечи.
Домой мы возвращались в молчании. Я перебирала в голове все возможности, но их было так мало. Работа? Мы и так работаем на износ. Продажа имущества? Почти всё уже продано. Остались лишь стены, да и те под угрозой.
Я не сразу поняла, откуда она взялась — эта мысль, липкая и холодная, как змея, выползшая из щели. Она зародилась не из слов Арика и не из нашего отчаяния. Она пришла с рынка, от того костореза с карими глазами, который сказал: «Медные монеты — такая малость за то, чтобы не смотреть правде в глаза».
А что, если посмотреть правде в глаза? Обменять свою жизнь на жизнь Элеонор. Дом останется. Долги исчезнут. Может быть, даже мать сможет вернуться. А Элеонор больше не будет просыпаться по ночам, гадая, чем платить за следующий месяц.
Но цена была известна.
Я.
Оброк.
Глава 3
Две недели до Рахмы тянулись бесконечно. Каждый день я просыпалась с мыслью о медных монетах, о долге, о доме, который мог в любой момент уйти из-под ног. Элеонор делала вид, что всё под контролем, но я видела, как она по ночам сидит у окна, пересчитывая жалкие остатки наших сбережений.
Я тоже считала. Снова и снова.
Мы перерыли весь дом в поисках того, что ещё можно продать. Элеонор вытащила старый отцовский сюртук — тонкое сукно, но с протёртыми локтями. Я нашла в чулане железный подсвечник с погнутым краем. Сестра молча сложила всё в холщовый мешок и ушла на рынок, а когда вернулась, в её кошельке звенело жалкое количество монет.
— Меньше, чем в прошлый раз, — сказала она, не глядя на меня. — Старьёвщик сказал, что вещи старые и никому не нужны.
Я взяла несколько железняков в руки. Они были холодными и шершавыми, словно сама судьба имела такую текстуру.
— Может, попробовать отнести в другой квартал? — предложила я.
— Там нас не ждут. — Элеонор усмехнулась горько. — У нас репутация хуже любой просроченной рыбы.
Она ушла в свою комнату и закрыла дверь. Я осталась в кухне, перебирая в голове всё, что мы могли бы сделать. Работа? Мы и так работаем на износ. Занять? Не у кого, да нам и не дадут, зная наше положение. Попросить у матери? Она сама теперь живёт на подаянии тёти.
Из-за закрытой двери донёсся звук. Тихий, приглушённый. Я замерла, прислушиваясь. Это было похоже на плач. Элеонор — моя железная, несгибаемая сестра — плакала. Слёзы, которые она никогда не позволяла себе при мне, сейчас прорывались сквозь щели старой двери, смешиваясь с воем ветра за окном.
От этих звуков у меня защемило сердце, и слёзы навернулись на глаза.
Положение — крах.
Я сделала шаг вперёд, чтобы постучать, но рука застыла в воздухе. Она не хотела, чтобы я видела её слабость. Никогда не хотела.
А может, это просто ветер выл в печной трубе. Может, мне показалось.
Я простояла возле двери ещё несколько долгих секунд. Рука так и не коснулась дерева.
И я ушла, оставив всхлипы позади, чтобы вдохнуть свежего воздуха, который хоть немного прочистит голову.
***На следующее утро Элеонор встала затемно. Я слышала, как она возится в прихожей, надевая рабочие сапоги.
— Ты куда? — спросила я, спускаясь по лестнице.
— На мельницу, — ответила она, не оборачиваясь. — Господин Лье сказал, что нужны рабочие руки перед праздником. Платят медяк в день.
— Но ты же не обязана…
— Я обязана, Лири. — Она повернулась, и я увидела её лицо — уставшее, но решительное. — Мы обязаны выжить. Если для этого нужно молоть зерно до кровавых мозолей — я буду молоть.
Она вышла, хлопнув дверью. Я смотрела в окно, как её тёмная коса мелькает между кустами, пока сестра не скрылась за поворотом.
А значит, с меня — завтрак для наших постояльцев и грязная работа по дому на весь день.
***Вскоре я взяла корзину и отправилась в поля за домом. Собирать полевые цветы и лекарственные травы было моей работой с детства — этому учила меня няня Олена, ещё с тех времён, когда у меня была няня. Я знала, где растёт самое лучшее сырьё, и могла продать его на рынке дороже, чем обычные торговцы.
Но сейчас даже лучшие сборы не спасали.
Я срезала стебли валерианы, складывая их отдельно от цветов, и думала о том, сколько ещё нужно набрать, чтобы выручить хоть немного. Корзина наполнялась медленно, а время подгоняло.
В полдень я тайком пробралась на рынок — к тому месту, где Улья иногда торговала, когда мать отпускала её одну. Сегодня ей повезло: госпожа Бреннан осталась с отцом, и Улья стояла за прилавком одна, нервно оглядываясь по сторонам.
— Лири! — выдохнула она, увидев меня. — Быстро, пока никто не видит.
Я выложила травы. Улья быстро оценила их взглядом, прикидывая цену.
— Сушёный зверобой хорош, ромашка тоже. Валериана свежая?
— Утром собирала, — кивнула я.
Она достала из-под прилавка завёрнутые в тряпицу монеты. Я видела, как она колеблется.
— Я могу дать только половину обычной цены, — прошептала Улья. — Мать забрала почти всё. Если узнает, что я покупаю у тебя…
— Я понимаю. — Я взяла монеты, даже не пересчитывая. Они тут же исчезли в кармане.
Улья сжала мою руку.
— У вас всё будет хорошо, — сказала она, но в её глазах я читала сомнение.
— Обязательно, — ответила я, не веря своим словам.
Я бросила взгляд на подругу, она хмурилась. Смотрела в сторону.
— Что-то стряслось? — спросила я, не успев сделать шаг прочь.
Она повернула на меня голову. Во взгляде не было привычной лёгкости. Жалость ко мне?
Но она только покачала головой и немного улыбнулась.
— Всё хорошо. Иди.
Я на секунду задержала взгляд на ней и кивнула.
Я ушла, пока никто не заметил. В кармане звенело жалкое подобие богатства, и с каждым шагом я понимала: этого не хватит даже на обед, не то что на долги.
Дома я пересчитала деньги. Мелочь. Крохи.
Мы с Элеонор работаем, продаём, экономим — но долг не уменьшается. Проценты растут. Арик, наверное, уже потирает руки, представляя, как вышвырнет нас на улицу.
Мысли об оброке возвращались снова и снова, как зубная боль. Я гнала их, но они возвращались, обрастая мрачными подробностями: девушки, ушедшие за Гряду; медные монеты, которых хватило бы на всё; тишина, которой они платили за это.
Я ещё не решила.
Но уже ловила себя на том, что считаю: сколько стоит дом; сколько стоит спокойный сон Элеонор; сколько стоит будущее нашей семьи.
И сколько стоит моя жизнь.
Ответ мне не нравился.
***За три дня до Рахмы небо почернело внезапно, как будто кто-то задул единственную свечу в комнате. Ветер налетел с востока, рванул ставни, и первые тяжёлые капли упали на землю с такой силой, что подняли пыль столбами.
Мы с Элеонор едва успели закрыть окна, когда грянул гром — раскатистый, злой. А следом, ослепляя, ударила молния.
Я зажмурилась, и в тот же миг раздался треск, от которого земля, казалось, ушла из-под ног.
— Дерево! — крикнула Элеонор, но я уже всё поняла.