Пепельный цвет

Глава 1

Алёна

Пальцы не разгибались. После утренних мерных щипцов в комендатуре суставы налились тупой, ноющей ломотой, а под ногтями всё ещё сидела въевшаяся бурая пыль.

— Шевелись, Веркина, — бросил конвойный в спину, толкнув её стволом карабина между лопаток. Не со зла — привычно, как толкают упрямую скотину в узком загоне. — Сказано же: смотреть в пол.

Алёна не ответила. За пять дней в пересыльной камере крепости «Грань» она поняла главное правило выживания на военном объекте: любой звук, сорвавшийся с губ без прямого приказа, караул считает попыткой сопротивления. Серая казённая роба из колючей нечёсаной шерсти натирала шею до крови, сапоги на тонкой дранке скользили по влажному камню, но она шла ровно, держа руки на виду.

Впереди лязгнул запорный ригель. Створки третьего шлюза разошлись в пазы, обдав лицо волной тяжёлого, застоявшегося воздуха.

Здесь не пахло землей, готовой к севу. Пахло оружейным салом, мокрой штукатуркой и тем едким, кислым духом прели, который въедается в военные бункеры на десятилетия.

Оранжерея номер четыре оказалась огромным глухим капониром, врубленным прямо в базальтовую толщу горы. Вместо свода над ней нависал массивный кованый каркас, забранный толстым армированным стеклом. Стекло давно посерело от копоти, его крест-накрест стягивали полосы свинцовых заплат, а вдоль стен тянулись чугунные трубы отопления, замотанные гнилой мешковиной. Сквозь мутные грани сочился скудный, выморочный свет предзимнего дня.

Но страшнее потолка был пол.

Посередине капонира темнел испытательный ров шириной в добрый десяток шагов. Земля в нём не лежала пластом — она словно вспучивалась изнутри, чёрная, маслянистая, густо перемешанная с серыми хлопьями пепла и битым гранитным щебнем.

Алёна замерла у металлического ограждения. Даже сквозь подбитые войлоком подошвы Алёна уловила эту дрожь: мелкую, частую, тошнотворную. Так дрожит натянутая струна, готовая лопнуть и рассечь пальцы до кости. В этой земле не было перегноя. В ней лежали кости. Сотни переломанных, спекшихся костей, утрамбованных в породу чудовищным давлением одиннадцать лет назад.

— Подойдите к черте, садовница.

Голос упал сверху, сухой и дребезжащий в латунном раструбе переговорной трубы.

На втором ярусе, за бронированным стеклом наблюдательной галереи, стояли двое. Капитана Резнова — коменданта опытного сектора — Алёна узнала сразу: квадратный, в расстёгнутом форменном кителе, с ладонью, лежащей на кобуре. Рядом с ним стоял человек совсем другой породы. Тёмно-синий инспекторский мундир без полевых знаков различия сидел на нём безупречно, воротник-стойка с серебряной шифровкой подпирал чисто выбритый подбородок. Гавриил Нестеров. Лицо гладкое, словно вырезанное из морёного дуба, и глаза — серые, цепкие, лишённые злости. Так смотрят на лабораторный резец, прикидывая, выдержит ли сталь нажим или сразу лопнет у рукояти.

— Вы сорвали утреннюю пробу на калибровочной плите, Алёна Дмитриевна, — произнёс Нестеров через раструб. Слова падали в тишину оранжереи медленно, с вежливой беспощадностью. — Заявили, что в сухом порошке ваш дар не даёт чистого отклика. Мы сочли это замечание разумным. Перед вами три тонны грунта из восточного сектора Верны. Подлинный пласт с глубины двух саженей. Покажите стабилизацию.

При слове «Верна» в груди у Алёны будто провернули ржавый гвоздь.

Земля родной провинции. Раздавленная, сожжённая, вывезенная военными в ящиках, как трофейная руда.

— Этот пласт мёртв, — сказала она. Голос прозвучал хрипло, но достаточно отчётливо, чтобы подняться к стеклу галереи. — Он перенасыщен распадом. Если тронуть его без предварительной промывки и живого растительного покрова, он взорвётся. Вы привезли сюда братскую могилу.

— Именно поэтому вы здесь, — не меняя тона, отозвался Нестеров. — Капитан, открывайте второй бокс.

На противоположном конце зала протяжно взвизгнула пневматика. Тяжёлая бронедверь, обшитая свинцовыми листами, дрогнула и поползла в сторону, выпуская из темноты коридора клубы стылого пара.

Конвойные у шлюза разом подобрались, перехватив карабины двумя руками. Алёна услышала, как за их спинами щёлкнули взводимые курки. Солдаты боялись. Этот страх имел отчётливый, кислый привкус казарменного пота и стылой меди.

Из темноты вышел человек.

Он был высок, широкоплеч и худ той страшной, жилистой худобой, какая бывает у людей, месяцами гнивших в карцере. Серая солдатская шинель висела на нём мешком; на воротнике зияли рваные дыры — генеральские знаки различия выдирали с мясом сукна. На запястьях темнели литые манжеты из воронёной оружейной стали, скованные цепью длиной всего в ладонь.

Он двигался бесшумно, несмотря на железо. Каждый шаг выверен до дюйма — экономно, тяжело, с непоколебимым равновесием кадрового офицера, привыкшего месить грязь передовых линий. Лицо казалось вырубленным из серого гранита: глубокие тени в провалившихся щеках, недельная щетина и глаза.

Алёне показалось, что сквозняк под потолком застыл.

Взгляд у него был тёмным, почти чёрным, и до пугающего трезвым. Ни безумия, ни покорности смертника. Он окинул взглядом решётки, оценил прочность балок перекрытия, заметил караульных у шлюзов — и только потом повернулся к ней.

Тихон Серов.

Человек, которого фронтовые листки объявили изменником и расстреляли два месяца назад на тюремном дворе столицы. Живой покойник. Некромант, державший на передовой целые полосы обороны.

Вокруг него стояла такая плотная, давящая тишина, что заломило виски. Это не было отсутствием звуков — это было присутствие чего-то огромного, холодного, загнанного под спуд.

— Серов, — раздался сверху голос Нестерова. — Тридцать процентов мощности. Возбудите остаточный фон в слое. Продемонстрируйте садовнице плотность материала.

Серов не поднял головы. Он даже не взглянул на застеклённый балкон, словно говоривший там офицер был не опаснее жужжащей под стеклом мухи. Только чуть повёл плечами, разминая затёкшие под весом кандалов суставы.

— Отойди к решётке, — негромко сказал он Алёне.

Голос у него был глухой, сорванный, с низким армейским рокотом, каким отдают команды сквозь грохот близких разрывов.

— Вы сорвёте дно, — упрямо повторила Алёна, не двигаясь с места. — Я слышу камень под плитой. Он крошится. Если вы надавите на остаток, пустоты схлопнутся.

Тихон медленно повернул к ней голову. В глубине его тёмных зрачков промелькнуло короткое, сухое изумление. Он окинул взглядом её казённую робу, сбитые пальцы, прямую спину.

— Она права, Нестеров, — бросил он наверх, не повышая голоса. — Грунт не отстоян. Здесь кости целого батальона. Пойдёт обратная дуга.

— Выполняйте приказ, Серов, — голос инспектора утратил мягкость. — Или мне напомнить вам о процедурах в шестом медицинском боксе? Ваша дозировка стабилизатора пересматривается каждые сутки.

Челюсти Тихона сжались так, что под скулами вздулись желваки. Звенья цепи на его запястьях дрогнули и натянулись. Алёна увидела, как побелели его костяшки пальцев. По вздувшимся желвакам ей почудилась вспышка страшной, слепой ярости — мгновенная, тут же спрятанная за железной дисциплиной.

— Отойди, — повторил он ей, уже не глядя. — Будет грязно.

Он шагнул к парапету и вытянул скованные руки над рвом ладонями вниз.

Воздух в капонире не просто остыл — он рухнул в мороз.

Алёна судорожно втянула воздух, и горло обожгло колючим холодом. По армированному стеклу купола с тонким стеклянным треском поползли белые иглы инея. Чугунные батареи взвыли: вода в них остывала быстрее, чем поступал пар.

Но страшнее холода был звук.

Из глубины рва поднялся гул. Не крик, не стон — утробный, сухой треск миллионов ломающихся щепок, скрежет крошащегося щебня и невнятный, давящий шёпот, от которого внутри черепа запульсировала тупая, тошнотворная боль. Земля оживала, но в этой жизни не было семени. Была лишь запертая, слепая агония.

Чёрный пласт во рву вспучился тяжёлыми горбами. Из щелей между комьями повалил плотный, маслянистый туман цвета болотного гноя.

Стрелки латунных манометров на стенах оранжереи со звоном ударились об ограничители.

— Давление растёт! — крикнул Резнов сверху. — Серов, держи контур!

Тихон стоял неподвижно, но по его шее, перечёркивая бледную кожу, вздулись толстые, чернильно-тёмные жилы. Магическая отдача въедалась в тело. Он держал поток, не давая ему подняться выше чугунного борта, но земля под его ладонями ломалась быстрее, чем действовала его воля.

— Трещина! — крикнула Алёна.

Она почувствовала это костями: плита перекрытия внизу не выдержала.

Снизу раздался глухой, раскатистый удар, словно под землёй разорвало паровую магистраль. Чёрный фонтан пепла и битого щебня ударил вверх, расшибаясь о потолочные балки. Сизый некротический туман перехлестнул через парапет и плотной, удушливой волной покатился по металлическому настилу прямо к ногам.

Караульные у входа не стали ждать команды. Бросив посты, солдаты с матерной бранью ринулись к аварийному выходу. Тяжёлые запорные гермодвери шлюза с грохотом рухнули в пазы, сработала автоматическая блокировка отсека.

Их заперли снаружи. Как в чумном бараке.

— Резнов, отставить панику! Откройте шлюз! — голос Нестерова за бронестеклом галереи сорвался на злой фальцет, но пневматика уже заклинила аварийные ригели.

— На пол! — рявкнул Тихон.

Он попытался перехватить разрастающийся смерч, рванув руки вверх. Железо браслетов впилось в кожу, по запястьям потекла тёмная кровь, но масса вырвавшегося распада была слишком велика. Волна могильного праха вздыбилась над рвом мутным валом. Если эта дрянь поднимется к балкам, армированное стекло лопнет, и взвесь заполнит зал доверху. Человеческие лёгкие сгорали от неё за три судорожных вдоха.

Тихон пошатнулся. Колено его подогнулось, он тяжело ударился о чугунный настил, но рук не опустил. Из его носа толчками пошла кровь, заливая губы и подбородок.

Он замыкал разрыв на себя.

Алёна увидела это с предельной, пугающей ясностью. Бывший генерал не пытался спастись. Он не рванул к запертой двери, сшибая её с дороги. Он стоял между взрывом и залом, выжигая собственные жилы, чтобы ядовитая волна не накрыла женщину за его спиной.

Но одной некромантией здесь было не спастись. Он умел приказывать мёртвым или сгорать вместе с ними. Усмирять землю он не умел.

— Пусти! — крикнула Алёна.

Она не побежала к бронированному выходу. Сорвавшись с места, она перемахнула через упавшую стойку ограждения и бросилась вперёд, мимо опустившегося на колено Серова, прямо к краю кипящей ямы.

— Назад, дура! — Тихон выбросил руку, пытаясь перехватить её за подол робы, но пальцы скользнули по грубому сукну. — Там воронка! Разорвёт!

Алёна рухнула коленями на ледяной чугун у самого борта. Боль в коленных чашечках обожгла и тут же утонула в диком, первобытном гуле рвущейся снизу силы.

Ей нужна была земля. Живая или мёртвая — любая.

Она с размаху вогнала обе руки в осыпающийся чёрный пласт — по самые запястья.

Холод впился в пальцы сотней калёных игл. Мир перед глазами побелел.

Это не было просто холодом камня — в её вены, сквозь кожу и ногти, хлынула чужая, концентрированная смерть. Темнота заваленных подвалов, перебитые кости, крики людей, захлебнувшихся собственным пеплом, слепая ярость разорванных на куски тел, чей покой потревожили армейские лопаты.

Её дар никогда не создавал чуда из пустоты. Она не умела растить цветы взмахом ресниц. Но она знала закон корня: гниль становится силой, если дать ей русло.

«Сюда, — с яростным стиснутым отчаянием подумала она, впиваясь пальцами в вязкую, комковатую массу. — Не в воздух. В волокна. Пейте».

В толще привезённого грунта спали остатки старой корневой системы — истлевшие, обугленные жилы степной акации, росшей когда-то вдоль дорог Верны. Они были мертвы, но их скелеты держали форму. Алёна ухватилась за них остатками собственного тепла, вплетая свою кровь и дыхание в разорванную ткань почвы.

Она распахнула себя навстречу могильному холоду, пропуская распад через свои ладони и тут же вбивая его в древесную плоть, связывая бешенство взрыва в плотные узлы.

— Держи левый край, — раздался хриплый, сдавленный голос у самого её уха.

Серов был рядом. Он не отступил. Алёна почувствовала тяжесть его плеча, навалившегося на парапет. Он не прикоснулся к её коже — берёг границу, — но его руки в цепях вошли в грунт в нескольких дюймах от её пальцев.

Его сила изменилась. Он больше не бил по полю командами, пытаясь раздавить восстание мёртвых. Он взял на себя берега. Сжал расползающийся, свирепый поток распада в узкое горло и направил его прямо в сплетённую Алёной сеть.

Он дал ей опору. Не перехватывал управление, не ломал её ритм — просто держал стены колодца, пока она гасила пламя.

Это продолжалось не дольше минуты. Минуты, за которую Алёна успела почувствовать, как трескается её собственная плоть.

В груди полыхнуло. Сухой, нестерпимый жар плеснул под ключицы, словно в дыхательное горло плеснули кипящей смолы. Воздух вышел из лёгких с хриплым свистом. Глаза заволокло тёмной мутью, к горлу подступил горький, удушливый ком.

— Всё, — глухо бросил Тихон. — Рви контакт. Я замкнул плиту.

Алёна выдернула онемевшие руки из грязи и повалилась на бок, на скользкий настил.

Тишина обрушилась на зал, как упавший каменный свод.

Пропал шёпот. Утих гул. В капонире пахло только жжёным кремнем, остывающим шлаком и кровью. Сквозь трещины стеклянного потолка медленно падали редкие серые хлопья оседавшей пыли.

Алёну скрутило надсадным, лающим кашлем. Каждое сокращение диафрагмы отдавалось в груди раздирающей болью — пепельный ожог бронхов, страшная цена работы с грязным остатком. Она сплюнула на железные рифли пола густую слюну с бурыми хлопьями сажи и тонкими алыми нитями крови. Руки мелко, неуправляемо тряслись; пальцы побелели и ничего не чувствовали.

Рядом, тяжело опираясь спиной о стойку, поднимался Тихон. Его шинель была серой от пыли, по подбородку ползла струйка запекшейся крови, но взгляд оставался ясным. Он посмотрел вниз, во ров.

Превозмогая головокружение, Алёна тоже заставила себя глянуть через край.

Чёрная кипящая масса улеглась. Она остыла, спеклась в ровную, плотную серую целину, похожую на застывший чугунный шлак. Смерть ушла вглубь, запертая и связанная в мёртвых древесных жилах.

А прямо в центре этой мёртвой корки — там, где её пальцы судорожно сжимали истлевший корень, — пробился росток.

Крошечный, не больше половины мизинца. Изогнутый, бледный стебелёк с двумя туго свернутыми серебристо-зелёными листочками, припорошенными тончайшей серой пылью. Побег степной белой акации.

Живой. На земле, в которой одиннадцать лет не могло вырасти даже сорное былье.

У входа с шипением разошлись засовы бронедверей. По настилу загрохотали подкованные сапоги караульных — охрана возвращалась в зал, неловко бряцая оружием и пряча глаза за нарочито грозными окриками.

Со стороны галереи послышался размеренный стук шагов.

Гавриил Нестеров спускался по железной винтовой лестнице не торопясь. Перчатки он снял; в тонких сухих пальцах инспектор держал серебряный автоматический карандаш и узкую записную книжку. Лицо его оставалось спокойным, но ноздри чуть подрагивали, а в глазах за круглыми стеклами очков горел холодный, расчётливый восторг.

Он подошёл к самому краю рва, не удостоив скорчившуюся Алёну даже беглым взглядом. Всё его внимание было приковано к зелёной точке в сером шлаке.

— Прямое поглощение распада растительной тканью, — негромко произнёс Нестеров. Голос его звучал почти ласково. — Без калибровочных игл. Без стабилизирующих растворов. Полная нейтрализация фона.

Он сделал быструю пометку на странице, захлопнул книжку и наконец повернулся к ним.

— Вы едва не обрушили перекрытия сектора, садовница. Но результат превзошёл ожидания комиссии. Ваш дар действительно не работает в изоляции. А ваш, Серов, не способен держать поле Верны без органического амортизатора. Редкая, исключительная совместимость.

Тихон не пошевелился. Он стоял, опустив скованные руки, глядя на Нестерова с той глухой, беспросветной усталостью, за которой не остаётся даже ненависти.

— У неё ожог дыхательных путей, Нестеров, — хрипло сказал Серов. — Ей нужен лазарет и щелочной раствор. Сейчас.

Инспектор чуть наклонил голову, словно удивляясь, почему рабочий инструмент позволяет себе выдвигать требования, но спорить не стал.

— Разумеется. Государство умеет беречь ценные ресурсы. Капитан Резнов! Доставить садовницу в медицинский блок номер два. Серова — в карцер предварительного контура. Завтра в восемь утра начнём калибровку спаренного узла.

— Я не давала согласия на ваши опыты, — с трудом выдавила Алёна, цепляясь непослушными пальцами за край парапета.

Слова давались с мукой, горло саднило, каждое движение отзывалось тупым ударом в висках.

Нестеров остановился в двух шагах от неё. Посмотрел сверху вниз — вежливо, трезво, без малейшего признака жестокости.

— Закон о чрезвычайной мобилизации редких одарённых не предполагает согласия, Алёна Дмитриевна. Вы живы исключительно потому, что этот стебель остался зелёным. Будь он мёртв — вас бы уже выносили в мешке по графе сопутствующих потерь. Набирайтесь сил. Завтра вы понадобитесь нам дееспособной.

Он развернулся и сухо бросил караулу:

— Уведите.

Два солдата грубо подхватили Алёну под мышки, сдёргивая с холодного настила. Земля перед глазами качнулась, во рту разлилась тошнотворная горечь пепла.

Она с трудом повернула голову.

Тихона уже вели к противоположной бронедвери. У самого входа он на долю секунды замер и обернулся.

Их взгляды встретились сквозь взвесь оседавшей пыли.

В его тёмных глазах не было жалости — на войне жалость не стоила и медного гроша. Но там было ясное, сухое понимание той западни, в которую они только что угодили вдвоём. И предупреждение: из этой клетки живыми поодиночке не выходят.

Тяжёлая свинцовая створка с грохотом отсекла его силуэт. А на дне мёртвого рва, среди спекшегося серыми пластами пепла Верны, всё так же беззащитно и упрямо зеленел одинокий росток.

Глава 2

Алёна

Во рту стоял въедливый, тошнотворный привкус жжёной соды. После двух ночных ингаляций в лазарете грудь саднило меньше, но при каждом глубоком вдохе под ключицами словно скребли тупой стеклянной иглой.

— Встать, — скомандовал надзиратель, ударив железным ключом по прутьям решётки.

Алёна медленно опустила босые ноги на стылый каменный пол. Казённую робу ей заменили: вместо вчерашнего рваного мешка выдали плотную серую куртку из грубого сукна с короткими завязками на запястьях — такую носили армейские санитары на перевязках. Чистую, но пропахшую хлорной известью. Волосы стянули на затылке полотняной тесьмой. Система приводила подопытный образец в порядок перед новой выемкой грунта.

Её вели тем же маршрутом, но охранение удвоили: впереди шли двое с заряженными карабинами, сзади — унтер-офицер с короткой стальной дубинкой на темляке.

В оранжерее номер четыре ничего не изменилось, кроме запаха. К кислой сырости и оружейному салу примешался отчётливый, ледяной дух промёрзшей могилы. Вчерашний росток посреди рва выжил: Алёна увидела его сразу, как только ступила на решётчатый настил. Крошечный бледный стебелёк за ночь выпрямился, развернув два серебристых листочка навстречу тусклому свету сквозь треснувший купол. Вокруг него серая корка спекшегося пепла казалась неподвижной, но Алёна кожей чувствовала затаившуюся под ней тяжесть.

У барьера уже стоял Гавриил Нестеров. В тёмно-синем мундире, застёгнутом на все глухие пуговицы, он казался частью каменной кладки. На столике рядом с ним лежали три хронометра в латунных корпусах, стопка разлинованных бланков и запечатанная сургучом жестяная банка с полевой маркировкой.

— Доброе утро, Алёна Дмитриевна, — произнёс он ровно, словно встречал её в столичной приёмной. — Рад видеть, что раствор щелочи восстановил подвижность гортани. Нам предстоит плотный день.

Капитан Резнов стоял чуть поодаль, угрюмо привалившись к стойке ограждения. Правую руку он так и держал на клапане кобуры.

— Перед вами контрольный образец номер два, — Нестеров указал кончиком карандаша на железный лоток, установленный на треноге возле самого парапета. В лотке чернела свежая порция влажного пепельного грунта. — Задача — воспроизвести вчерашний фазовый переход. Удержать поглощение в пределах пяти минут, без неконтролируемого выброса в вентиляционные шахты.

Алёна подошла к треноге, но рук из широких рукавов не вынула.

— Я не стану работать вслепую, господин инспектор.

Резнов тяжело выдохнул сквозь зубы и сделал шаг вперёд:

— Веркина, ты забыла, где находишься? Твоё дело — руки в землю совать, когда скажут.

Нестеров чуть поднял раскрытую ладонь, останавливая капитана, но взгляд его серых глаз остался прикован к её лицу.

— Вы находитесь на военном положении, Алёна Дмитриевна. Закон об исключительных полномочиях не предполагает переговоров. Вы ценны лишь до тех пор, пока полезны.

— Именно поэтому мы будем договариваться, — спокойно ответила она, глядя ему прямо в переносицу. Голос прозвучал хрипло, с сухим шорохом, но без малейшей дрожи. — Вчера росток остался зелёным только потому, что я вовремя закрыла контур. Секундой позже — и мои альвеолы сгорели бы до основания. Труп не восстанавливает землю, Нестеров. Труп в неё закапывают.

Инспектор чуть наклонил голову набок, оценивая нажим.

— Ваши условия?

— Время работы определяет песочный хронометр, а не ваше желание увидеть результат. Три минуты на сцепку, не больше. Если растительная сетка перегревается — я рву контакт, и никто из вашей охраны не стреляет мне в затылок.

— Допустим, — сухо отозвался Нестеров. — Но устойчивость контура зависит не только от вас.

— Второе условие касается Серова.

Боковая бронедверь глухо лязгнула. Из коридорной сырости конвой вывел Тихона.

На нём была всё та же серая арестантская шинель с выдранными знаками различия, но сегодня цепь между литыми воронёными браслетами укоротили: руки генерала были сведены так плотно, что кисти почти касались друг друга. На скуле темнел свежий кровоподтёк — видимо, ночной допрос в изоляторе прошёл не без сопротивления.

Тихон перешагнул порог и сразу нашёл взглядом Алёну. Его тёмные, запавшие глаза скользнули по её лицу, по бинтам на пальцах, по напряжённым плечам — и замерли. Он слушал.

— Говорите, садовница, — негромко бросил он. Голос его простуженно рокотал в холодном объёме капонира.

Алёна повернулась к нему вполоборота. Она не забыла ледяной ужас вчерашнего прорыва, но помнила и другое: тяжесть его плеча у чугунного борта и то, как он замкнул на себя берега бешеного потока, давая ей опору.

— Вы командуете мёртвыми на поле боя, генерал. Здесь боя нет. Внутри моего поля вы не отдаёте приказов силой. Вы только держите периметр и отводите давление. Никакого принуждения остатка. Если вы начнёте вбивать их ярость в мои корни, мы сгорим оба.

В оранжерее повисла гулкая, натянутая пауза. Было слышно, как в разбитом куполе над головой шелестит позёмка, забивая трещины стеклянной крошкой.

Резнов коротко и зло усмехнулся:

— Слышал, Серов? Каторжанка учит тебя обращаться с твоим полком.

Тихон даже не повернул головы в сторону коменданта. Он смотрел только на Алёну. В его взгляде не было офицерской спеси, уязвлённого самолюбия или злости. Там была та тяжёлая, предельная трезвость человека, который слишком много раз видел, как самоуверенность командиров превращает живых людей в кровавую кашу.

Он медленно поднял скованные запястья, давая звякнуть короткой цепи.

— Я принимаю, — сказал Тихон. Слова упали тяжело, как брошенные на настил чугунные грузила. — Три минуты. Я не давлю на сердцевину, только держу внешний обвод. Если пойдёт перегрузка — командуешь ты.

Нестеров прищурился. Впервые на его гладком, бесстрастном лице проступило лёгкое, едва заметное раздражение. Два инструмента, предназначенных для механической сцепки, вдруг начали диктовать геометрию собственного соединения.

— Вы забываетесь, господа арестанты, — произнёс инспектор ледяным тоном. — Но государство умеет быть снисходительным к капризам ценного сырья, пока оно даёт результат. Капитан, удвоить караул на галерее. При малейшей попытке разорвать границы лотка — открывать огонь на поражение по ногам. Время пошло.

Он перевернул латунный хронометр. В стеклянной колбе тонкой струйкой побежал белый кварцевый песок.

— К столу, — скомандовал Резнов, отступая на шаг и взводя курок револьвера.