Пепельный цвет
Алёна подошла к лотку с чёрным влажным пеплом. Руки слушались плохо: кончики пальцев после ожога онемели, под кожей пульсировало сухое, зудящее тепло.
Рядом встал Тихон.
От него пахло карцерной сыростью, застарелым табаком и железом. Он не пытался приблизиться сверх меры, держа ровный фут дистанции, но Алёна физически ощущала холод, исходящий от его ладоней. Вблизи он казался ещё выше; широкие плечи под драным сукном шинели были напряжены до каменной твёрдости.
— Готова? — негромко спросил он, глядя вниз, на чёрную землю.
— Готова, — выдохнула она. — По моей команде.
Она первой опустила пальцы в лоток.
Грунт был холодным, липким, пахнущим болотной гнилью и старой гарью. Алёна прикрыла глаза, отсекая блеск офицерских пуговиц на галерее, шорох караульных сапог и нависший над головой стеклянный купол.
Ей нужно было найти спящую жилу.
В привезённом комке не было целых семян — Нестеров отобрал самую мёртвую фракцию. Но земля помнила структуру. Алёна нащупала истлевшие волокна древнего корня, пропустила сквозь них собственное дыхание, заставляя древесный скелет распрямиться, стать приманкой и ловушкой.
— Давай, — шепнула она.
Тихон опустил руки. Он не касался её кожи — воронёная сталь его манжет легла на железный край лотка всего в вершке от её запястий.
Воздух дрогнул.
Некромантия Тихона вошла в лоток не ударом тарана, как вчера, а осторожным, вкрадчивым холодом. Он выполнил обещание: не гнал остаток вперёд, не бил по могильному слою яростью командира. Он накрыл грунт широким ледяным куполом, прижимая поднимающийся распад к дну и оставляя ему единственный выход — через пальцы Алёны.
Земля зашептала.
Сначала это был знакомый скрежет: сотни глухих, раздавленных голосов солдат, погребённых под камнепадом. Алёна приняла этот поток в ладони, пропуская ледяную иглу смерти сквозь суставы и направляя её в подготовленную древесную сетку. В груди снова начало печь, сухой жар полез вверх по бронхам, но это была управляемая боль — цена, которую можно было рассчитать.
И вдруг структура изменилась.
Среди безликого солдатского стона что-то острое, как осколок зеркала, вспороло могильный фон.
Это не было памятью пехотинца.
В контур ворвалась чужая, обжигающая женская ярость. Слепая, бешеная, задыхающаяся от обиды и невыплаканных слёз. Она не просила покоя — она требовала ответа.
«Зачем ты вернулся сюда? Зачем ты позволил им запереть нас?!»
Слов не было — было лишь ощущение чужих тонких пальцев, впивающихся в горло, грохот падающих балок и запах цветущей белой акации, мгновенно сгоревшей в белом химическом пламени.
Алёну дёрнуло. Дыхание перехватило, перед глазами поплыли багровые круги. Корневая сетка под её пальцами начала рваться: женская сила внутри земли была слишком горячей, слишком живой для обычного праха.
Рядом глухо, надсадно застонал Тихон.
Его пальцы на железном борту лотка согнулись так, что ногти побелели. Жилы на его шее налились густой чернотой, по виску покатилась крупная капля пота. Он знал этот голос. Он держал его всеми остатками своей воли, но контроль уходил сквозь пальцы, как вода.
— Держи… — выдохнул он сквозь стиснутые до хруста зубы. — Алёна, держи… не впускай её глубже…
В его голосе не было генеральского металла — в нём сквозил неприкрытый, животный ужас человека, перед которым распахнулась дверь в персональный ад.
Женская тень рвалась наружу, прямо сквозь руки Алёны. Ещё миг — и этот вихрь разорвёт грудь, выжжет гортань, выбросит фонтан ядовитой взвеси в лицо.
Алёна стиснула челюсти, до крови прикусив губу. Она не знала, кто эта женщина, но знала закон земли: ярость кормит только сорняк.
«Не дам, — подумала она, вбивая остаток силы в основание лотка. — Ты мертва. Твоя боль закончена. Спи».
Она связала бешеный порыв мёртвыми узлами древесины, погасив удар о гранитное дно.
В латунном хронометре на столике Нестерова упала последняя песчинка.
— Стоп! — хрипло крикнула Алёна, выдёргивая руки из лотка.
Тихон оборвал контур мгновенно.
Он отшатнулся от треноги, тяжело ударившись спиной о чугунную стойку ограждения. Грудь его вздымалась, дыхание вырывалось из горла рваным, свистящим клёкотом. Из левой ноздри снова поползла тёмная струйка крови, но он даже не поднял скованных рук, чтобы вытереть её. Он смотрел в лоток остекленевшим, невидящим взглядом, в котором плескалась немая мука.
Алёна рухнула ладонями на настил, сотрясаясь от сухого, лающего кашля. Горло саднило, но кровь на этот раз не пошла — только серая пыль осела на губах.
Она справилась.
В лотке лежал плотный, совершенно спокойный слой спекшегося серого шлака. А из его центра, раздвигая мёртвую корку, тянулся вверх крошечный, тугой росток степной акации. Живой.
— Три минуты и две секунды, — раздался сверху спокойный голос Нестерова.
Инспектор подошёл ближе, с интересом разглядывая содержимое лотка. За его спиной Резнов медленно опустил револьвер, но курок не спустил.
— Воспроизводимость сто процентов, — констатировал Нестеров, аккуратно занося цифры в свой блокнот. — Потери ресурса минимальны. Границы удержаны. Вы прекрасно сработались, садовница. Даже лучше, чем я предполагал.
Он захлопнул книжку и посмотрел на них двоих — растрёпанных, задыхающихся, стоящих среди серой пыли на коленях перед своими палачами.
— Но ваши условия, Алёна Дмитриевна, создают ненужные помехи в графике, — продолжил инспектор с мягкой укоризной. — Договор — вещь обоюдоострая. Если вы требуете права остановки, государство вправе требовать абсолютной безопасности. Капитан Резнов, распорядитесь: садовницу перевести в одиночный бокс третьего изолятора под круглосуточный пост. Серова заковать в глухие ножные кандалы. Завтра увеличиваем объём грунта вдвое.
— Нестеров… — глухо выдавил Тихон, отрываясь от стойки.
— Отдыхайте, генерал, — оборвал инспектор, даже не повернувшись к нему. — Вы оба отлично послужили Державе. Увести.
Два конвойных грубо рванули Алёну за локти вверх, заставляя подняться на ноги.
Голова кружилась, колени дрожали, но сквозь пелену усталости она повернула голову к Серову.
Тихона вели к противоположному выходу четверо солдат с направленными в его спину штыками. Он шёл тяжело, шаркая подошвами по каменным плитам, но перед самой дверью замер и оглянулся.
Лицо его было белым, как мел. И в тёмных, воспалённых глазах некроманта застыл не страх перед карцером или пулей.
Там стоял призрак.
Алёна прижала онемевшие пальцы к ноющей груди. Чужая ярость всё ещё звенела в её костях тонким, нестерпимым колокольным звоном. Женщина из пепла не была безымянной жертвой войны. Она знала Тихона.
И по тому, как он побледнел и оглянулся, Алёне показалось: Тихон боялся её больше, чем расстрельного рва.
Глава 3
Тихон
Ножные кандалы весили не меньше пуда. Короткая, в пять звеньев цепь между железными кольцами не позволяла сделать шаг шире половины ступни, и железо при каждом движении врезалось сквозь тонкое сукно штанов прямо в надкостницу.
Тихон шёл медленно, привычно подстраивая дыхание под лязг металла. За спиной в затылок смотрели два карабинных ствола, но конвой держал дистанцию в три шага — охрана помнила вчерашний прорыв и подходить ближе боялась.
Хуже цепей были глаза.
Свет коридорных масляных фонарей двоился, расплываясь грязными жёлтыми кругами. В левом глазу, чуть сбоку от зрачка, за ночь выросло мутное серое пятно — словно на стекло плеснули мыльной воды. Тихон знал эту цену. Некромантия высшего предела никогда не давалась даром; армейские медики предупреждали его ещё под Красным Перевалом: с каждым разом, когда он держит распад без щита, сетчатка выгорает. Сначала уходят мелкие детали, потомцвет, затем наступает глухая белая мгла.
Но пока он ещё видел ступени. И видел спины караульных.
В оранжерее номер четыре воздух за ночь стал ещё холоднее. Пар от дыхания вырывался густыми белыми клочьями. Испытательный ров сегодня перегородили чугунными щитами, оставив лишь центральную секцию, но на железном настиле возле парапета теперь стоял не вчерашний лоток, а широкий кованый чан, доверху засыпанный чёрной, жирной землёй. Двойной объём. Шесть пудов верненского могильного пепла.
Нестеров стоял у своего столика в той же позе, что и вчера, словно и вовсе не покидал бункера. На латунном хронометре блестел свежий заводной ключ, рядом лежала раскрытая папка с чистыми формулярами.
— Дистанция три шага, Серов, — бросил Резнов, вставший у винтовой лестницы с обнажённой офицерской шашкой в руке. Комендант нервничал: под глазами капитана залегли серые мешки, пальцы на эфесе подрагивали.
Тихон остановился. Цепь между лодыжками звякнула о рифлёную сталь пола и затихла.
Боковая решётка шлюза поднялась, и двое конвойных ввели Алёну.
Тихон не повернул головы, но боковым зрением — тем, что ещё сохраняло резкость, — поймал её движение. Она шла ровно, чуть припадая на правую ногу от усталости, но спину держала прямо. Серая санитарная куртка, руки до запястий туго забинтованы чистым полотном, на щеке — серый след копоти. Дышала она коротко, осторожно, стараясь не тревожить сожжённые бронхи. В ней не было паники. Была лишь та сухая, собранная злость, какую Тихон слишком часто видел у сапёров, выходивших на разминирование под шквальным огнём: страшно, больно, но если бросить инструмент — сдохнешь прямо здесь.
Она подошла к чану, посмотрела на чёрную породу и лишь затем подняла взгляд на него.
Их глаза встретились.
Алёна не спрашивала о ночных побоях и не смотрела на его ножные цепи. Она проверяла другое: держит ли он строй. Тихон едва заметно, на полдюйма, наклонил подбородок.
Договор в силе. Три минуты. Он не трогает сердцевину.
— Объём увеличен вдвое, — произнёс Нестеров сверху, перебирая листы в папке. — По вчерашней методике: Алёна Дмитриевна создаёт органическую матрицу, Серов удерживает внешнюю границу поля. Время фиксации — три минуты. Приступить.
Песок в латунной колбе побежал вниз.
Алёна подошла к чану вплотную. Её пальцы в белых полотняных повязках легли на сырую, маслянистую поверхность пепла. Она тихо, сквозь зубы втянула воздух — холод земли отозвался болью в ожогах, — закрыла глаза и замерла.
Тихон сделал шаг вперёд, волоча железо по настилу.
Он встал напротив неё, через ширину чана. Расстояние между ними было меньше сажени. Он чувствовал исходящий от неё запах щелочного мыла, застоявшейся лазаретной марли и горькой полынной пыли. Руки в воронёных браслетах опустились над краем чугуна.
«Только обвод, — напомнил он себе, сжимая кулаки. — Не приказывать. Не давить. Держать берег».
Он пустил силу.
Ледяная игла некромантии привычно вошла в пальцы, поползла вверх по предплечьям, замораживая суставы. Земля отозвалась мгновенно. Шесть пудов верненского грунта были не просто мертвы — они кишели обрывками чужой агонии.
В ушах зашумело.
Сначала поднялся привычный солдатский гул: хрипы умирающих в окопах, треск ломающихся ребер, матерная брань пехоты, раздавленной обрушившимся капониром. Тихон держал их железной хваткой старого командира. Он не глушил этот стон — он выстроил из него глухую стену вокруг чана, направляя восходящий ток распада прямо в подготовленные пальцы Алёны.
Под руками садовницы земля начала оседать, связываясь тонкими, невидимыми глазу волокнами спящих корней. Её дыхание участилось, стало сиплым, но контур держался ровно.
И тут грунт вздрогнул.
Это не было толчком снизу — это был удар изнутри самой кости.
Среди безликого солдатского воя возник чистый, резкий, пронзительный звук. Словно по тонкому фарфору ударили серебряным гвоздём.
Тихона обожгло.
Сердце пропустило удар, в груди перехватило воздух. Он знал этот след. Он помнил эту структуру поля лучше собственного пульса. Одиннадцать лет он пытался закопать её в самую глухую темноту памяти, но Нестеров привёз из Верны именно тот пласт. Пласт из-под восточного редута.
Злата.
Она не была призраком, парящим в воздухе. Её не было видно простым глазом. Но в некротическом поле она встала прямо посреди чана — нерушимый, раскалённый добела сгусток девичьей ярости и смертного ужаса.
Ей было девятнадцать, когда небо над Верной треснуло. Она не должна была оказаться на полигоне. Она приехала к нему — к старшему брату, блестящему полковнику генерального штаба, надежде семьи, привезла материнские пироги и шерстяной шарф…
«Тихон!»
Голос ударил прямо в слуховой нерв, минуя барабанные перепонки. Злой, срывающийся, захлёбывающийся пеплом.
«Ты стоял на вышке! Ты видел, как они закрыли нижний горизонт! Почему ты не спустился за мной?!»
Тихон заскрежетал зубами. По вискам потекли горячие струйки пота.
Он мог раздавить её. Одним коротким, безжалостным волевым импульсом опытного некроманта вбить этот остаток обратно в гранитную крошку, стереть, заставить замолчать навсегда. Генерал Серов делал так на передовой сотни раз, усмиряя бунтующие могильники, чтобы спасти фланг армии.
Но здесь была Злата.
Его кровь. Единственный человек, чью смерть он не имел права стереть из памяти, потому что эта вина была единственным, что держало его живым среди виселиц и карцеров.
Если он ударит по ней силой — взрывная волна сметёт Алёну. Растительная сетка садовницы была настроена на поглощение спокойного распада; концентрированный выброс родственной боли разорвёт лёгкие женщины в клочья за две секунды.
— Держи… периметр… — хрипло выдохнул Тихон, глядя сквозь чёрную землю на Алёну.
Алёну колотило. Её руки, погружённые в грунт, мелко тряслись. Она чувствовала вторжение. Через общий контур, через влажный проводящий пепел чужая память хлестала в её вены.
Глаза Алёны распахнулись. В них не было злости на него — в них плескалось непонимание и нарастающий ужас.
«Верна! — колотился в контуре беззвучный девичий крик, разрывая тишину капонира. — Они заперли шлюзы изнутри! Тихон, они сожгли нас всех! Скажи ей, кто подписал приказ о герметизации!»
Слово «Верна» прозвучало в сознании Алёны так отчётливо, что она дёрнулась назад, едва не выдернув руки из чана.
— Не рви! — прохрипел Тихон.
Он не стал приказывать Злате молчать. Он не стал закрываться.
Вместо этого он распахнул собственный резерв и перетянул всю ярость сестры на себя.
Боль вошла в грудь, как раскалённый штык. Не фигурально — физически, сминая рёбра, выбивая из лёгких остатки кислорода. Тихон принял в себя всё, что не успела выкрикнуть девятнадцатилетняя девчонка перед тем, как белый огонь Глушителя превратил её тело в горсть серых хлопьев. Он принял её ненависть, её обиду, её смертный страх, заперев их внутри своего тела, как в свинцовом склепе.
«Я здесь, — беззвучно ответил он ей в темноту. — Я никуда не ушёл, Злата. Бей меня».
В глазах у него полыхнуло.
Мир не просто погас — он взорвался сплошной, мутной серой пеленой. Очертания чана исчезли. Пропала галерея, пропали трубы отопления, пропало лицо стоящей напротив женщины. Осталась только непроглядная, клубящаяся мгла и тонкий, мерзкий писк в ушах, заглушивший все звуки мира.
Сетка выгорела. Левый глаз ослеп полностью, правый различал лишь смутные, колеблющиеся пятна света и тени.
Но руки его оставались на месте. Пальцы вцепились в чугунный борт чана мёртвой хваткой, удерживая внешнюю границу. Он не отступил ни на дюйм.
Голос Златы, выплеснув яд, дрогнул. Не встретив сопротивления, не найдя стены, об которую можно расшибиться, ярость мёртвой девочки растворилась в тяжести его собственного покаяния. Остаток осел.
Алёна с глухим стоном выдернула руки из земли.
Контур оборвался.
Тихон пошатнулся. Ножные кандалы предательски зазвенели, колени подломились, но он упёрся лбом в край чугунного чана, не позволяя себе рухнуть на пол перед конвоем. Из носа на чёрную землю закапала тёплая, густая кровь.
Он заморгал, тяжело, судорожно втягивая носом холодный воздух оранжереи.
Зрение возвращалось медленно, неохотно, словно пробиваясь сквозь закопчённое стекло. Левый глаз так и остался во тьме — там плавало лишь рваное чёрное пятно с мутными краями. Правым он постепенно различил серые рифли пола, собственные окровавленные пальцы и край санитарной куртки Алёны.
Она стояла на коленях у противоположного края, прижимая забинтованные руки к груди. Её сотрясал сухой, надсадный кашель, но она не сводила с него глаз.
В её взгляде больше не было прежней настороженности к опасному хищнику. Там было страшное, обжигающее узнавание.
Она слышала имя провинции. Она слышала слова о закрытых шлюзах. Она поняла, чья кость лежала в этой земле.
— Три минуты и десять секунд, — раздался сверху голос Нестерова. В металлическом раструбе переговорной трубы отчетливо слышалось сухое поскрипывание карандаша по бумаге. — Превышение регламента на десять секунд. Однако поглощение полного объёма зафиксировано. Без механических выбросов.
Инспектор подошёл к краю галереи, облокотившись на поручень. Сквозь мутную пелену правого глаза Тихон видел лишь тёмный силуэт его мундира.
— Вы сдали назад, генерал, — негромко заметил Нестеров. — Пульс критический, потеря ориентации в пространстве. Ваши личные призраки начинают мешать государственному протоколу.
Тихон медленно поднял голову. Он вытер рукавом шинели кровь с губы и сплюнул тёмный сгусток на чугун.
— Контур удержан, Нестеров, — голос Серова прозвучал низко, с хриплым скрежетом, но ровно. — Грунт связан. Проверяй.
Нестеров чуть наклонил голову, словно прислушиваясь к чему-то внизу, затем повернулся к коменданту:
— Резнов, протокол фиксации. Подготовьте образцы для химической лаборатории. Результаты превосходные, но темп придётся увеличить. Завтра начинаем испытания на проницаемость боевых слоёв.
— Господин инспектор, — вмешался Резнов, и в его голосе прозвучало неприкрытое сомнение, — девка еле на ногах стоит, а Серов ослепнет окончательно, если мы дадим ещё нагрузку.
— Значит, мы заменим зрение генерала приказами конвоя, капитан, — холодно отрезал Нестеров. — А садовнице удвоят рацион щелочного питья. Фронт не ждёт, пока у подопытных заживут связки. Завтра в семь утра. Увести обоих.
Караульные подошли к Тихону сзади. Дуло карабина грубо ткнулось между лопаток.
— Пошёл, изменник, — прорычал солдат.
Тихон не шелохнулся. Он медленно, превозмогая пульсирующую боль в висках, перевёл единственный видящий глаз на Алёну.
Её уже поднимали с пола конвойные. Она не сопротивлялась, но смотрела только на него. Прямо, неотрывно, сквозь пряди упавших на лицо тёмных волос.
В её глазах горел немой, беспощадный вопрос.
Вопрос, на который у него не было ответа, способного снять с него вину.
Она знала теперь, что в земле лежала его сестра. И она знала, что сестра проклинала его за сожжённую Верну.
Тихон дёрнул скованными ногами, заставляя тяжёлую цепь с грохотом волочиться по настилу, и повернулся спиной к оранжерее.
Каждый шаг отзывался звоном железа и тупой болью в обожжённых глазах. Темнота коридора впереди казалась почти спасением. Но он знал: скоро эта темнота станет окончательной. И прятаться от того, что произошло одиннадцать лет назад, ему больше негде.
Глава 4
Алёна
Кашель разбудил её за два часа до побудки. Он пришёл не из горла — из самой глубины ребер, сухой, рвущий, пахнущий застоявшейся золой и сырым известняковым подвалом. Алёна села на узком топчане третьего изолятора, прижала кулак к грудине и пережидала приступ, уткнувшись лицом в сгиб локтя, чтобы часовой в дверном глазке не слышал сипоты.
В камере было темнее, чем в лазарете. Единственная отдушина под потолком выходила в глухой колодец вентиляции, откуда тянуло сквозняком и мелкой ледяной крупой.
Хуже боли в бронхах была тишина.
В этой тишине всё ещё звенел вчерашний голос. Чистый, злой, девичий, обожжённый белым химическим огнём.
«Ты стоял на вышке. Ты видел, как они закрыли нижний горизонт. Почему ты не спустился за мной?.. Скажи ей, кто подписал приказ о герметизации».
Одиннадцать лет Алёна жила с уверенностью: Верну сжёг внезапный удар из-за кордона. Так писали столичные ведомости, об этом твердили в сиротских домах и на призывных пунктах. Но вчера сквозь шесть пудов привезённой земли к ней прорвалась мёртвая сестра генерала Серова. И сестра кричала не о чужих пушках. Она кричала о шлюзах, запертых изнутри. О вышке, на которой стоял её собственный брат.
Кем был этот человек? Палачом, которому не повезло на следующем витке войны? Или таким же заложником, чью вину государство решило перемолоть в новое оружие?
Ответа не было. Были только разбитые суставы, белые полотняные повязки на пальцах и тяжёлый шаг конвоя за дверью.
Засов отодвинулся без предупреждения.
— На выход, Веркина. Руки на поясницу.
В оранжерее номер четыре утренний холод стоял такой, что дыхание караульных сгущалось в мутные сизые облака. Но на этот раз привычный порядок нарушили.
Испытательный чан убрали. Посередине настила, над самым жерлом испытательного рва, плотники за ночь сколотили деревянный помост, на котором стояла длинная узкая ванна из толстого кованого железа. В ней лежал свежий слой грунта — тёмный, влажный, перемешанный с толчёным древесным углём и обломками серых полевых камней.
А рядом, на массивном оружейном станке, был намертво зажат отрезок стального троса в палец толщиной и три манекена из плотной просмоленной дерюги, набитые конским волосом. На каждом манекене висел форменный солдатский китель с жестяными пуговицами.
Гавриил Нестеров стоял на галерее, опершись обеими руками в тонких перчатках о поручень. Внизу, у самого помоста, нервно прохаживался капитан Резнов. На поясе коменданта поверх привычной кобуры висела тяжёлая полевая портупея, а в руке он держал короткий кавалерийский стек с медным наконечником.
— Цветы кончились, садовница, — бросил Резнов, как только её подвели к деревянным мосткам. Голос капитана звенел от дурно скрытого торжества. — Господин инспектор посчитал, что мы достаточно налюбовались вашими стебельками. Фронту не нужны гербарии. Фронту нужен прорыв траншейных укреплений.
Алёна остановилась в шаге от ванны. В нос ударил резкий, въедливый запах: грунт в ванне не просто привезли из Верны — его полили химическим реактором для принудительного пробуждения распада. От земли исходила острая, колющая вонь серной кислоты и гнилого мяса.
— Задача предельно утилитарна, — донёсся с галереи ровный голос Нестерова через раструб. — Вчера вы доказали, что растительная ткань под вашим контролем усваивает некротический выброс без разрушения клеточных стенок. Сегодня вы измените вектор роста. Вместо побега вы сформируете корневую плеть.
— Что? — Алёна подняла голову к стеклу галереи.
— Ударный растительный жгут, — пояснил Нестеров так деловито, словно диктовал рецепт аптекарю. — Армированный могильным остатком корень белой акации. Он должен пробить дерюжный щит манекена на глубину трёх вершков и перекусить стальной трос. Серов даст плотность поля. Вы дадите направление и скорость волокна.
В горле у Алёны встал ком.
Плеть. Живое оружие, выкормленное сожжёнными телами её земляков. Сеть её матери предназначалась для удержания оползней на речных обрывах, для спасения пересохших пахотных пластов. Нестеров хотел вывернуть её наизнанку, превратив в инструмент для перемалывания чужих костей в окопах.
Тяжёлая створка бокового шлюза лязгнула о гранитный упор.
Тихона ввели четверо караульных. Он двигался ещё медленнее, чем вчера: пудовые ножные кандалы с короткой цепью заставляли его волочить ноги, подбитые железом подошвы со скрежетом чертили борозды по настилу. Но хуже цепей было его лицо.
Правая половина оставалась прежней — высеченной из тёмного гранита, с тяжёлой челюстью и глубокой складкой у рта. Но левый глаз… Зрачок затянуло сплошной белесой, молочной пленкой. Веко дрожало, вокруг глазницы залегла глубокая свинцовая чернота. Он не видел этим глазом ничего. Правым он медленно обвёл оранжерею, на мгновение зацепился за манекены в кителях и остановился на Алёне.
Один из солдат нёс за ним плоский продолговатый футляр из чернёного свинца, оббитый по углам потускневшей медью.
— Открыть футляр, — скомандовал Резнов.
Солдат откинул застёжки. Внутри, на выцветшем тёмно-красном бархате, лежала тонкая, пористая дудочка длиной в ладонь, выточенная из цельной человеческой берцовой кости. На её поверхности темнели выжженные рунические насечки.
Костяная флейта. Полевой усилитель некроманта. Оружие, которым генералы ставки заставляли непогребённые полки держать рубежи под ураганным артиллерийским огнём.
— Серов, — Нестеров опёрся о латунный поручень. — Мы возвращаем вам рабочий инструмент на время испытания. С его помощью вы сфокусируете остаток в узкий боевой луч. Никаких колебаний. Никаких посторонних голосов. Вы поняли приказ?