Полостан

Через сутки они уже снова ехали на восток. Поезд Норфолкской Западной железной дороги проходил мимо станции, от которой не составляло труда добраться до столицы. Сесть в вагон поначалу оказалось труднее, чем в Чикаго, а потом все вдруг пошло как по маслу. Папа признался Дон в том, о чем она уже и сама догадалась, – он залез в заначку и кое-кого подмазал. Он часто машинально трогал пиджак в районе сердца, где Дон видела неумелые стежки и слишком выдающийся объем для ее плоскогрудого отца.

– Почему не заказать «томми» в «Сирс Роубак», как все? – спросила она его как-то вечером вскоре после первого разговора, когда оправилась от изумления.

– Ты не поняла. Нам их надо много. Ты должна думать о практических реалиях. – Папа на мгновение умолк, глаза его увлажнились, и Дон поняла, что он думает о газовой атаке, когда противогазов было много, только не под рукой. – Когда вышитое тобою красное знамя взовьется над Казначейством, или над Капитолием, или над любым другим зданием, которое станет нашим Зимним дворцом, у нас не будет времени вскрывать ящики из «Сирса», оттирать детали от заводской смазки, собирать томпсоны и еще полчаса заряжать магазины.

– А если заказать сразу много…

– Генерал Роберт Э. Вуд[6] в чикагском офисе «Сирса» снимет трубку и попросит соединить его с Бюро расследований Департамента юстиции, – улыбнулся папа.

– В Монтане я видела всего один «томми». Один.

– Но есть место, известное на весь мир их изобилием.

– Чикаго, да.

– А твои родственники знают тамошних людей. Ведут с ними дела.

– Пап, люди, о которых ты говоришь, никому свои «томми» не уступят.

– Сухому закону конец. Эта эпоха уходит в прошлое. А я уверен, что куплено у них с запасом. Так работают их мозги. Отчего покупать три «томми», если тебе по карману тридцать? Попомни мои слова. Они сидят в подпольных барах по всему Чикаго, и Багс Моран говорит: «Письмена на стене. Рокфеллер только что выступил за отмену, через несколько месяцев Рузвельт обойдет Гувера, и что пользы от «томми» при легальной торговле спиртным?» Это рынок покупателя, Дон.

– Ты говоришь как капиталист.

– Чтобы уничтожить капитализм, мы должны использовать созданные им товары и человеческий материал.

– Как мы передадим им деньги?

– Я спрятал их в Чикаго. Задаток и расчет в разных местах. Нам нужно только послать телеграмму.

– Почему мы не сделали этого до отъезда?

– Помнишь, в последнюю неделю я тебя спросил, нет ли в городе кого-нибудь из твоих двоюродных братьев?

Дон кивнула. Тогда она ответила «нет». Итак, все придется устраивать по почте, по телеграфу и по телефону. Важнее приехать в столицу и провести рекогносцировку, чем торчать дома, организуя пересылку оружия. Коммунисты и гангстеры умеют быть практичными.

Товарняк полз на восток как будто на ощупь, одолевая противодействие рельефа. По тому, как и о чем говорил Кригер, стало ясно, что человек он одинокий и компания ему нужнее революции. Все знали, что в юные дни ИРМ он был отчаянным смутьяном, и папа не упускал случая засвидетельствовать ему свое уважение. Но что-то в том, как он сыпал старыми лозунгами и донимал всех уговорами исполнить хором старые вобблевские песни, заставляло молодых чикагских коммунистов переглядываться. На папу они тоже поглядывали, но тот, избегая встречаться с ними глазами, смотрел на Расти с непроницаемым выражением. А вот Эл Ларсон, напротив, был скуп на слова и вскоре заработал себе прозвище.

– Немой Эл по тебе вздыхает, – сказал ей Букер как-то на железнодорожной насыпи в долине Огайо. – Глазки у него масляные. Да, он умеет это прятать. Мамочка хорошо его воспитала. Но Букер все примечает.

Дон не усомнилась в его словах. Примечать все было работой Букера, оттого папа и держал его при себе, брал на заседания, расспрашивал после них о впечатлениях.

– Он вежливый молодой человек, – сказала она. – Мне, считай, повезло.

Букер на миг опешил, потом рассмеялся:

– Я тебе на секунду поверил!

– Шутки шутками, но надо же с чего-то начинать, – ответила Дон. – И если ему нравится бродяжка в джинсах…

– Послушай меня, милая. Я чуть не назвал тебя деткой, но это не детский разговор. Когда дело доходит до этого, мужчинам плевать. Им нравится всё.

– Тогда зачем женщины…

– Женщины одеваются друг для дружки. Хочешь водиться с девчонкой – наряжайся. С мальчиком? Подумай прежде хорошенько.

– Даже если это Немой Эл?

– Я всего лишь хочу сказать: не продавай себя задешево потому лишь, что на тебе джинсы. – Букер кивнул и пошел прочь, дав напоследок прощальный выстрел: – В Вашингтоне ты будешь кружить головы.

И он исчез в вихре оранжевых искр от костра, зеленых светляков, голубоватых звезд.

После еще одной пересадки они добрались до округа Колумбия на товарняке, который почти полностью оккупировали участники Бонусного экспедиционного корпуса: тысячи ветеранов, вдов, жен и детей со всех концов страны; Дон никогда не видела, чтобы цветные и белые смешивались так свободно. Она понятия не имела, где едет поезд, но некоторые знали, известие поползло по вагонам, люди доставали из чемоданов остатки формы, пережившие полтора десятилетия с конца войны. На спиртовках грели воду, из рук в руки передавали обмылки, чтобы каждый мужчина побрился. Чернокожий парикмахер из Алабамы устроился у открытой двери вагона и выплескивал мыльную воду и щетину с бритвы на железнодорожную насыпь.

Промышленных предприятий в Вашингтоне почти не было, и он не расползался в стороны, как Чикаго. Так что город начался неожиданно. На горизонте возникли белый обелиск и белый купол, и все на них глядели, не в силах поверить, что правда смотрят на монумент Вашингтону и Капитолий. Грубый хор затянул «Америка прекрасная», к огромному удовольствию Расти Кригера, а потом «Джонни, бери ружье».

После долгого путешествия товарняками Дон ждала, что через Вашингтон пойдут нестройной толпой, но все оказалось организовано лучше многих военных операций. В северной части Потомакской грузовой станции их встретил своего рода почетный караул. Били барабаны, развевались знамена. Здесь были и полицейские на мотоциклах, и Гласфорд, начальник полиции, про которого знали, что он сочувствует Бонусному маршу. Неподалеку ждали грузовики, чтобы везти женщин, детей, инвалидов и седых ветеранов Испано-американской войны. Дон отправили в один из грузовиков. Хотя ноги у нее были поздоровее, чем у многих ветеранов, отказываться она не стала, так как была обременена тяжелым багажом в виде знамени, уложенного в армейский вещмешок. Оно находилось на попечении Дон и других чикагских женщин вместе с прочим хозяйством – котлами, консервированными бобами, инструментами и палатками. Мужчины выстроились, отсалютовали флагу (женщины с грузовиков кричали: «Ура!») и шеренгами по десять двинулись вслед за барабанщиками, горнистами и начальником полиции Гласфордом; копы на мотоциклах ехали по бокам, грузовики – сзади.

В поездах они изучали карты, а иначе Дон безнадежно запуталась бы. Сенаторы могли въезжать в город с севера и сходить на вокзале Юнион-Стейшн, но безработные бродяги, участники Бонусного марша и большевики въезжали с севера и вылезали из товарных вагонов на грузовой станции по виргинскую сторону Потомака. Соответственно они сперва прошли мили две на север вдоль берега до первого моста, пересекли реку и миновали несколько парков и каналов, прежде чем двинуться в общем направлении монумента. Чуть не дойдя до Национальной аллеи, они свернули на курс, который должен был вывести их к южному фасаду Капитолия. Шествие уже превратилось в настоящий парад: зрители на тротуарах размахивали флагами и держали плакаты с надписями вроде «Бонус сейчас» и «Поддерживаем наших ветеранов!». Возле Капитолия упитанные, самоуверенного вида мужчины в летних костюмах пожимали ветеранам руки. Кто-то сказал, что это конгрессмены. На перекрестке грузовик остановился; Расти слез и объяснил, что ему, неветерану, дальше ехать не стоит. Ему есть где остановиться с некоторыми товарищами, сообщил он, конспиративно прикрывая рот рукой. Когда грузовик тронулся, Расти ухватил за лямку вещмешок с красным знаменем, сдернул его и закинул на плечо. Дон порадовалась, когда и вещмешок, и Кригер растворились в толпе.

Как только Капитолий остался позади, городской пейзаж совершенно переменился. Солнце говорило Дон, что они свернули к югу, внутреннее ухо – что едут под гору. Зрители на улицах были по большей части цветные, не считая отрезка, где стояли сплошь военные моряки и все кричали «ура»; играл даже военно-морской оркестр. Впереди показалась вода: река и мост через нее. Памятуя отцовские слова про Петроград, Дон отметила, что мост и правда разводной. Она высматривала павильон управления, который нужно будет брать в первую очередь и потом оборонять. Все говорили, что это снова Потомак, но Дон знала, что это Анакостия. На карте их маршрут представлял собой великанскую подкову – место назначения находилось почти прямо через реку от Потомакской грузовой станции, где они вылезли из товарных вагонов. Впереди стройная колонна немного смешалась: люди в левых рядах тянули шею и толкались, пытаясь разглядеть что-то справа, некоторые вовсе отбежали к мосту, забрались на парапет и размахивали шапками, флагами, чем попало. Когда грузовик подпрыгнул на ухабе, Дон и остальные женщины увидели, в чем дело. На противоположном берегу реки, ниже по течению, раскинулся самый большой гувервилль, какой Дон видела в жизни: всегдашние лачуги и палатки, но выстроенные по точной сетке земляных улиц. У ближайшего конца стоял большой зеленый шатер Армии спасения. Было также открытое пространство, усеянное ромбовидными лужами и украшенное огромной белой фигурой, которая в Северной Америке означает бейсбол. Посредине самостройного города возвышался деревянный помост, который Дон с первого взгляда приняла за виселицу. Однако на столбах развевались флаги, и на помосте был человек, не повешенный, а в ораторской позе, с белым раструбом, который он узкой стороной прижимал к губам. Из публики внизу некоторые слушали, другие занимались своими делами. Дела эти по большей части заключались в перетаскивании больших случайных предметов – толстых веток, автомобильных сидений, листов картона и фанеры. Проследив их движение вдоль берега, Дон увидела, что почти все это добывается на свалке, которая тянулась, как дамба, между городом и краем воды. В той мере, в какой у воды был край, ибо, по правде говоря, граница реки и земли проходила не так резко, как желательно для поселения с десятками тысяч обитателей и без канализации. Мужчины бродили по воде, оставляя за собой мыльные разводы, – искали место поглубже, чтобы окунуться. Женщины небольшими группками стирали одежду.

«Запрещаются: попрошайничество, спиртные напитки, радикальные разговоры», – гласили правила над входом в шатер, служивший своего рода воротами в лагерь Маркс – всю эту огромную территорию назвали в честь местного полицейского, который по-дружески обошелся с первыми участниками Бонусного марша. Ради новеньких, которые не умели читать или не имели денег на очки, те же правила резко повторяли стражи в рубашках цвета хаки, проверявшие у них документы.

Папа не вошел со всеми, а дождался Дон, поскольку ее без него не впустили бы. Она нашла его полулежащим в полоске тени у шатра, с мокрой банданой на лбу, и помогла ему встать. Он высказался в том духе, что просто решил поваляться, но Дон подозревала, что долгий переход под июльским солнцем совершенно его доконал. Дышал он с натугой, говорил короткими фразами. «Радикальные разговоры», – повторил он, когда они проходили через шатер. Там было тепло и тесно, пахло немытым телом. Здесь же располагались библиотека, где люди рылись в книжках, и груды пожертвованной одежды, где оборванные женщины разглядывали драные детские комбинезоны и грязные ситцевые платья, держа их на вытянутой руке.

Папа вывел Дон на то, что выглядело главной улицей лагеря Маркс. До помоста было еще около сотни метров.

– Заметь. Красные… не запрещены. Нам просто велят… помалкивать. Отлично. До поры. Умно.

Дон хотела сказать, что папа слишком много вкладывает в эту фразу – обычная ошибка советских интеллектуалов в Америке, – но ее отвлек гром аплодисментов из толпы, по большей части состоящей из новоприбывших. Только что представили оратора. Издали Дон приняла его за старшего армейского офицера, но, когда они с отцом подошли ближе к помосту, она заметила, что его одежда цвета хаки – чистая, накрахмаленная, отглаженная и очень похожая на военную форму – лишена каких-либо знаков отличия и мешком висит на худой фигуре. Белокурую голову покрывала не офицерская фуражка, а фетровая шляпа.

– Должно быть, главнокомандующий Уотерс, – сказал папа.

По бокам от Уотерса стояли двое тоже в защитного цвета форме, которая слегка не дотягивала до армейской. Они были помладше, но не молоды – в лагере ветеранов войны, закончившейся пятнадцать лет назад, молодежь попадалась редко. Такие, как Дон и Немой Эл, были исключением. Еще Дон приметила на помосте кремовую парасольку, и когда они с отцом пробирались вперед, увидела, что держит ее высокая дама в белых перчатках. Дама время от времени обмахивалась выпуском «Новостей БЭКа». То ли из-за этого идеала женственности на помосте, то ли из-за слов Букера, что она будет кружить головы, то ли из-за влажной духоты в низине под июньским солнцем, но Дон чувствовала на себе жар множества мужских глаз. На ней была широкополая ковбойская шляпа: стоящий рядом человек попросил ее снять. Не зная, как отнестись к этой просьбе, Дон бочком выбралась туда, где толпа была реже, и на время потеряла папу из виду.

Сноски