Полостан
Шаймат, обычно тщательно следивший за тем, чтобы не коснуться Авроры, пинал ее под столом. Поскольку пинал он ее валенком из войлока толщиной в сантиметр, она поначалу ничего не заметила. А когда очнулась и вскинула голову, уткнулась взглядом в пристальные голубые глаза Тищенко. Агитатора. И он явно был в ажитации.
– Многие товарищи нашли вашу историю очень увлекательной, – сказал Тищенко. Он говорил четко и чуть замедленно, чтобы за ним успевала стенографистка.
Можно было не сомневаться, что сливки советских стенографисток разобрали важные министерства в Москве и Ленинграде. Девица, занимающая эту должность в особом отделе домны № 4 Магнитогорска, вряд ли выиграла много конкурсов и собрала много призов. К тому же пальцы у нее мерзли: в конторе особого отдела топили лучше, чем в других местах, но все равно изо рта шел пар. То, за чем сидел Тищенко, не заслуживало называться письменным столом и наверняка в ближайшую же холодную ночь должно было пойти на дрова. Однако агитатор обладает большей видимой властью, когда сидит перед разложенными бумагами, чем когда расхаживает под открытым небом и орет на людей. Стенографистка, девушка чуть старше Авроры, являла собой кокон одеял и платков, из которого сверху вырывалось морозное дыхание, а примерно посередине торчали две маленькие красные руки – одна держала блокнот, а другая трехсантиметровым огрызком карандаша писала стенографические значки.
– Насколько я понимаю, – продолжал Тищенко, когда карандаш замер, – началось с того, что товарищ Шаймат поинтересовался, отчего вы так хорошо говорите по-русски.
– Да, именно так, – ответила Аврора.
– Возможно, он не знал, что вы работаете переводчицей при инженере Оверстрите – по крайней мере, когда не вызываетесь помогать ударной бригаде в два часа ночи.
По тону Тищенко Аврора поняла, что он нашел ее поступок странным. Очень странным и потому подозрительным.
Аврора отлично знала, что рано или поздно вызовет подозрения и ей станут задавать вопросы, и даже удивлялась, отчего это произошло только сейчас. Как-никак, она пробыла тут несколько недель. И все равно от сознания, что это происходит в настоящую минуту, у нее побежали мурашки.
Однако все рано или поздно попадают под подозрение и вынуждены отвечать на вопросы. А как же иначе, если Советский Союз зажат кольцом непримиримых врагов и враги эти не только снаружи, но и внутри? Это, получается, что-то вроде медосмотра. Врачи задают определенные вопросы, берут анализы, чтобы убедиться – все порядке. Проверяют всех. Не только больных. Ее мать не показывала врачам родинку на голове, пока не стало слишком поздно, и чем все закончилось?
В каждом подразделении обширного магнитогорского аппарата был такой же особый отдел. Все знали, что работа особистов – быть глазами и ушами ОГПУ, которое многие по старой памяти называли ЧеКа. Аврора успокаивала себя мыслью, что это как медсестра в школе – не врач как таковой и не сидит в больнице или даже в поликлинике. Просто представительница медицинской профессии, которая знает довольно, чтобы вовремя распознать опасность. Вероятно, всем время от времени приходится давать объяснения таким, как Тищенко. Очевидно, он говорил с Шайматом и, вероятно, с кем-то еще.
– Если бы он знал, что вы переводчица, и если бы мог прочесть часть в высшей степени хвалебных отчетов о вашей профессиональной деятельности, которые видел я, – продолжал Тищенко, мягко кладя руку в перчатке на аккуратную стопку документов, – он, возможно, задал бы другой вопрос. А именно, откуда у вас такой хороший английский? Все уже наслышаны, что вы попали в Россию совсем ребенком, еще толком не разговаривая, и здесь выросли. Немудрено, что вы освоили русский как родной. Но где за эти годы вы так выучили английский?
– Возможно, товарищ Тищенко, вопрос отчасти прояснится, если я позволю себе маленькую поправку.
– Конечно-конечно! – выпалил Тищенко.
– Я родилась в Америке в начале тысяча девятьсот шестнадцатого. Моя мать привезла меня в Петроград четырьмя годами позже. Я уже говорила по-английски, как всякий нормальный американский четырехлетка.
– Шестнадцатого, вы сказали?
– Да.
– Но только в семнадцатом, во время Февральской буржуазно-демократической революции, команда крейсера «Аврора» подняла мятеж и перешла на сторону рабоче-крестьянской революции. – Теперь он был в своей стихии, сыпал революционными познаниями.
– Да.
– Все полагали, что вас назвали в честь прославленного крейсера, а следовательно, вы родились после февраля семнадцатого.
– Можно сказать, это наполовину правда. Когда я родилась – в шестнадцатом году в Монтане, – мама назвала меня Дон. – Она сказала свое имя по-английски.
– Дон? Как река?
Аврора для стенографистки произнесла свое имя по буквам.
– Это английское слово, означающее рассвет. Как здешнее «заря». И, как Заря, оно тоже может быть женским именем.
– Ясно.
– Но когда мама привезла меня в Петроград, мне захотели дать русское имя. Заря вполне сгодилось бы, но поскольку революция была еще свежа у всех в памяти, то выбрали Аврору. Так что в определенном смысле меня назвали в честь крейсера, но родилась я до того, как он прославился.
Наступила долгая пауза – и не только для того, чтобы стенографистка успела все записать. Аврора заподозрила, что вывалила больше новой информации, чем товарищ Тищенко привык переваривать за неделю.
– Нам придется внести изменения в ваше личное дело, – сказал он. – Итак, вам восемнадцать, а не шестнадцать, как мы думали.
– Да, через несколько недель мне исполнится восемнадцать.
– И где-то в Монтане есть в архиве запись о вашем рождении, в которой стоит имя Дон.
– Надо полагать.
– Дон Артемьевой?
Артемьев была фамилия ее отца.
– Бьорнберг. Девичья фамилия моей матери.
Тищенко поднял брови.
– Сложные обстоятельства, – сказала Аврора. – В свидетельстве о рождении меня записали как Дон Рэй Бьорнберг.
– Итак, вы говорите мне, что у вас две совершенно разные юридические личности. Два комплекта документов. Дон Рэй Бьорнберг, американка из Монтаны, и Аврора Максимовна Артемьева, русская из Ленинграда.
– В каком-то смысле.
– Что вы хотите сказать?! – вопросил Тищенко. У Авроры создалось впечатление, что досадует он не столько из-за крутых зигзагов ее истории, сколько из-за объема предстоящей ему писанины.
– Дон мертва.
– Что?!
– Я ее убила. Чтобы приехать сюда. Начать с чистого листа.
Наступившая долгая пауза заставила Аврору усомниться, действительно ли она говорит по-русски так хорошо, как уверяют хвалебные рапорты под перчаткой Тищенко. Она как-то неправильно выразилась? Аврора подняла руки, изображая, что палит из «томми».
– Дон Рэй Бьорнберг погибла в перестрелке с полицией. Неудавшаяся попытка банковского ограбления в Форт-Сиклсе, штат Северная Дакота. Ее тело сгорело в начавшемся затем пожаре.
Тищенко по-прежнему сидел с открытым ртом, демонстрируя провалы в деснах там, где магнитогорские дантисты применили единственную известную им терапевтическую процедуру.
– Вы знаете про Бонни и Клайда? – спросила Аврора.
– Да! – воскликнула стенографистка, сильно изумив и Аврору, и Тищенко. Затем выставила огрызок карандаша, изображая стрельбу из «томми».
Тищенко, надо полагать, никогда про Бонни и Клайда не слышал. Лицо его побагровело. Он решил, что Аврора со стенографисткой слегка над ним издеваются.
– К «смерти» Дон Рэй Бьорнберг мы еще вернемся, – объявил он. – Мне важнее сейчас разобраться с вашими ранними годами и необычным знанием обоих языков. Вы уже удовлетворительно объяснили, отчего так хорошо владеете русским. Но, по вашим словам, из Америки вас увезли в четыре года. В таком возрасте вы не могли очень хорошо владеть английским. Однако по некоторым сведениям, – он скосил глаза на другой документ, – в «Американском городке» многим кажется, что вы родились и росли в Америке.
– Мать говорила со мной по-английски все время, что жила в Петрограде.
– Но ведь она развелась с вашим отцом и вернулась в Соединенные Штаты в середине тысяча девятьсот двадцать первого. – Еще документ. Либо Тищенко дотошнее любого агитатора, либо кто-то снабдил его этими материалами, что больше похоже на правду. – Вам было всего пять.
– Да, верно, три года я слышала мало английского и редко на нем говорила. Но потом… – Аврора скользнула любопытным взглядом по самодельному столу, – как вам, возможно, известно, моего отца отправили в Америку, чтобы и дальше организовывать тамошних рабочих.
Тищенко кивнул:
– Вы оба доехали по Транссибирской железной дороге до Владивостока, а оттуда грузовым пароходом в Сиэтл.
– Все правильно.
– Помимо этого мало что известно о передвижениях вашего отца до событий лета тысяча девятьсот тридцать второго года в Вашингтоне, округ Колумбия, – восемь лет спустя и на другой стороне континента! Он жил в Чикаго?
– Да.
– И вы жили там с ним.
– Нет.
– Нет?! Вам было всего восемь лет, кто…
– Моя мать. И ее родня.
– Они организовывали рабочих на американском Западе, – уверенно сказал Тищенко.
Теперь наступил черед Авроры застыть с открытым ртом, полным совершенно целых зубов.
– Или… – неуверенно начал Тищенко.
В такие минуты Аврора получала непрошеное подтверждение тому, как действует ее лицо на мужчин. Она сделала себе мысленную пометку.
– Это из отчета моего отца?
Она явственно видела эту сцену: Максим Артемьев выступает перед целой комнатой теоретиков большевизма, пытаясь в понятных им выражениях объяснить, на что тратил свое время и их деньги в Бьютте, Спокане, Теллурайде, Такоме и тому подобных местах. Разумеется, он сказал «организовывал рабочих». Хотя больше это походило на массовые беспорядки и линчевания.
– Здесь проходит черта, – сказала она. – Чикаго посередине. Восточнее – большие города, заводы, металлургические комбинаты. Рабочая сила, недавно приехавшая из Европы. Этих людей, да, можно организовать. Они получают приказы от Коминтерна в Москве и… – Аврора отсалютовала, – так начинал мой отец. До войны. Но к западу от Чикаго все иначе. Ранчо, рудники, лесозаготовки, рыбачьи суденышки. Такая у тамошних людей работа. Они другие. Они… – мгновение она думала, как растолковать это Тищенко, – казаки. И даже когда они участвуют в революционной борьбе, они делают это по-анархистски. Ничьих приказов не слушают. Моя мать была из таких. С отцом они познакомились, когда он был на Западе, пытался вызволить нескольких женщин из тюрьмы в Спокане.
Она решила опустить некоторые детали, в частности, как их вынуждали заниматься проституцией.
– До войны, – сказал Тищенко. – До того, как его призвали в американскую армию.
– Да. Его несколько раз на короткое время сажали в тюрьму, а потом отправили в окопы, надеясь, что там немцы его прикончат.
– Ладно. Но вернемся к вашей истории. Вы говорите, что с двадцать четвертого по тридцать второй год жили среди «казацких» родственников вашей матери?
– Да. В Восточной Монтане и Вайоминге.
– И что они там делали? Сеяли анархию? Пасли скот?
– Грабили банки. Играли в поло.
– Что?!
– Так я и научилась играть в поло.
4. Сиэтл. 1924 г
Они поселились возле рынка на Пайк-плейс – в квартале, который папа упорно называл «рабочим поселком», но его друзья-рыбаки определили как клоповники. Папу район устраивал, потому что тут удобно было поддерживать контакт с товарищами по движению, по большей части портовыми рабочими. Дон район устраивал, потому что рынок на Пайк-плейс – лучшее в мире место, чтобы бегать от инспекторов по делам несовершеннолетних. Она узнала все его закоулки и укрытия, нарушая закон, по которому девочка ее возраста должна ходить в школу. Как-то она спряталась под прилавком, на котором потрошили палтуса размером с корову. Две женщины общались между собой по-русски. В итоге завязался разговор, и женщины заметили ее медальон. Не успела Дон опомниться, как бегство из школы обернулось приводом в церковь – чистенькую православную церковку с куполами-луковками, прилепившуюся у подножия крутого холма. Прошли с блюдом для пожертвований. Один дядечка искал мелочь и уронил на пол цент. Когда служба закончилась, Дон от имени Красного Интернационала реквизировала эту избыточную частную собственность и отнесла на почту, где купила открытку и попросила на время карандаш. Этим карандашом она по-детски непоследовательно изложила последние события и отправила открытку маме в Монтану.
Через несколько недель папа и Дон сели на поезд в Чикаго. Железная дорога шла вдоль моря через Эверетт, и папа показал место, где пять мучеников революции – француз, швед, ирландец, немец и еврей – были застрелены полицией и ее прихвостнями[3]. Дальше поезд повернул от моря и через высокий заснеженный хребет въехал в ночь. Утро приветствовало их в степи, которая со временем уступила место следующим горам.
По большей части в вагоне ехали буржуи. Для Дон это было увлекательно, как пойти в зоопарк, но папа вздыхал и вспоминал, как в старые дни, организуя рабочих, путешествовал по западу на товарняках. Всякий раз, как они проезжали мимо стоящего на запасном пути товарного состава, папа заглядывал в темные окошки, гадая, сколько воинов великой армии пролетариата за ними варят бобы на спиртовке и распевают песни про Джо Хилла. Однако товарищ Зиновьев не для того отправил его в такую даль и доверил ему столько денег, чтобы он таскал дочь в товарняках, как бродяга.
Некоторые пассажиры, впрочем, были попроще. Один из них, загорелый верзила в джинсах, пахнущий лошадьми, долго не мог выбрать себе место и два-три раза прошел через весь поезд, прежде чем наконец сел в конце их вагона. В руках у него была великанская шляпа, а за плечом – протертая почти до полной негодности седельная сума. Некоторое время он притворялся, будто читает оставленную кем-то газету, потом бросил ее и приник взглядом к окну, теребя концы огромных усов. Поезд спускался с восточного склона Скалистых гор, так что взгляду было где разгуляться.
Папа пошел в туалет в конце вагона. Усатый встал, проковылял следом, подергал дверь туалета и, обнаружив, что она заперта, остался караулить. Когда папа вышел, они перекинулись парой слов, потом ушли в промежуток между вагонами и оставались там некоторое время. Дон догадывалась, что папа рад побеседовать с настоящим пролетарием, однако, когда он вернулся в вагон, лицо у него было совсем не веселое. Ковбой (до нее наконец дошло, что верзила – это ковбой) прошел за папой и сел рядом с ним, напротив Дон.
– Собирай вещи, солнышко, – сказал папа. Ему пришлось повысить голос, потому что паровоз вдруг засвистел. Видимо, кто-то вылез на пути – скорее всего, коровы, потому что никакой станции видно не было.
– Мы еще увидимся, – добавил папа по-русски.
– Я что по этому поводу говорил? – вкрадчиво произнес верзила.
– Все хорошо, – ответил папа по-английски.
Поезд затормозил так резко, что по всему вагону попадали люди и вещи. За окном была широкая степь, нарушаемая там и сям каменными останцами и темно-зеленым лесом. Ковбой вскочил, нахлобучил шляпу и шагнул между папой и Дон, чтобы открыть окно. В поезд ворвался пахнущий полынью воздух. Дон запамятовала, что позабыла этот запах, но теперь вспомнила, что помнит его. Слышался топот скачущих во весь опор лошадей. Папа извернулся так, чтобы заглянуть Дон в глаза, и шепнул по-русски: «Я тебя люблю». Ковбой сунул руку в седельную суму и вытащил револьвер. «Извините», – сказал он, взводя затвор. У папы расширились глаза – он думал, его сейчас расстреляют за слова на русском, – но ковбой выставил ствол в окно и один раз пальнул в воздух. По вагону поплыл пороховой дым. Грохот копыт приближался.
Дон выглянула в окно и увидела – ковбои! Их было четверо плюс две оседланные лошади.
Нет, там было трое ковбоев и одна ковбойка.
Ковбойка спрыгнула с лошади, ее длинные рыжие волосы взметнулись пелериной. Она взбежала по ступенькам в вагон.
– По причинам полицейского характера, – начал ковбой, – желательно, чтобы ты при свидетелях достаточно громко обратилась к ней…
– Мама! – завопила Дон, с вытянутыми руками бросаясь в проход. Перед глазами все туманилось от слез.
– Годится, – сказал ковбой.
– Вот ты и дома, Дон Рэй, – прошептала мама ей в ухо.
5. Магнитогорск. Январь 1934 г
Как-то январским утром за завтраком в «Американском городке» Аврора получила официального вида машинописное уведомление, что на сегодняшнее утро ее освобождают от обязанностей переводчицы и просят для чего-то зайти в лазарет. Пренебрегать указаниями явно не стоило, поскольку ею интересовался товарищ Тищенко, а следовательно, надо думать, и ОГПУ. Поэтому Аврора вышла из Березок – коттеджного поселка, где жили западные инженеры и высокопоставленные советские чиновники. Она обогнула ИТК – тюрьму под открытым небом – и зашагала по ровной местности шириной километра два между горой Магнитной слева и рядом коксовых печей и домен справа. Это называлось Пятый участок. Поселок, созданный здесь на время, пока возводится новый Социалистический город, медленно, но верно превращался в настоящий и постоянный Магнитогорск. Десятки тысяч рабочих жили тут в длинных дощатых бараках без номеров, настолько неотличимых, что усталые металлурги вечно плутали в нескольких метрах от своих коек. У Авроры было смутное представление, что медсанчасть – ряд точно таких же бараков – расположена в юго-восточном углу, рядом с большими машинами, в которых дробят и просеивают руду из развороченной горы. Так что она шла по солнцу и неподвижным ориентирам вроде домен и рудника.
– Разрешите помочь, товарищ Аврора?
Человек, который сейчас с ней заговорил, некоторое время хрустел снегом позади, а когда она остановилась, гадая, куда идти дальше, вторгся в поле ее периферического зрения. Аврора машинально отвела взгляд. Было минус тридцать. Она смотрела в своего рода орудийную щель между шарфами и ушанкой. Такой стиль порождал странное отклонение от обычного этикета, принятого между мужчинами, которым нравится смотреть на женщин, и женщинами, которые хотят, чтобы на них смотрели лишь определенным образом. Здесь мужчина не увидит ничего, если не встанет прямо перед вами и не заглянет в щель овчинно-шерстяного бункера, сохраняющего вам жизнь. Однако этот мужчина как-то ее узнал.
Аврора глянула на него. Это был Физматов. Соблюдая уважительную дистанцию, он изобразил легкий намек на поклон – буржуазный пережиток, который не сулил ему досрочного освобождения.
– Я подумал, это вы! – воскликнул он. – Заметил, как вы проходили мимо, когда меня выпускали из ворот. (Аврора поняла, что имелись в виду ворота исправительно-трудовой колонии.) О, пожалуйста, не думайте, будто я вас преследовал. Просто нам, судя по всему, в одну сторону.
– Куда вы идете?
– В Магнитогорский горно-металлургический институт, как всегда. А вы?
– В медсанчасть.
– Это практически соседние здания. Можно вас проводить? Почту за честь.
Никто так не разговаривал. Где он набрался подобных манер? В Париже во время учебы? Аврора кивнула и улыбнулась. Рта ее он видеть не мог, но она надеялась, что улыбка будет видна по глазам. Рукой в варежке Физматов указал, куда им идти, и зашагал рядом с Авророй.
– Надеюсь, все в порядке? – спросил он.
– Вы о том, зачем я иду в лазарет? Наверное, просто стандартный медосмотр. Вы знаете здешнюю бюрократию.
Он никак не выразил согласия, просто некоторое время шел рядом с ней, погруженный в мысли о том, о чем там размышляют доктора металлургических наук.
– А что за фамилия Физматов? – спросила Аврора. Ей казалось нелепым, что он нагнал ее, предложил проводить, а теперь молчит. – Украинская?
Она предположила так, поскольку слышала его акцент.
– Полностью выдуманная! – ответил он, насмешливо, но беззлобно. – Уж вы-то с вашими лингвистическими познаниями могли бы ее разгадать!
– Теперь я чувствую себя дурочкой! Боюсь, она ничего мне не говорит.
– Физика и математика, – ответил он. – Физ-мат. Физматов. Теперь поняли?
– Вы назвали себя в честь физики и математики?
Он пожал плечами:
– Вы наверняка знаете, что была после революции такая мода. Люди отбрасывали старые буржуазные фамилии, брали новые. Называли детей в честь того, что находили вдохновляющим в новом мире. У моей прежней фамилии были реакционные ассоциации, особенно заметные в Киеве, так что я переназвал нашу семью в честь института, в котором работал.
Аврора уже знала, что он разведен, бывшая жена живет в Москве.
– Семью, – повторила она. – У вас есть дети?
– Да, два мальчика.
– И вы дали им вдохновляющие имена?
– Конечно! Протон и Электрон. – Физматов остановился на следующем перекрестке и повернулся к Авроре, чтобы насладиться ее смехом.
– Вы назвали сыновей в честь элементарных частиц!
Его заиндевелые брови поползли вверх.
– О, вы знаете физику! Вы очень образованны.
– Я встречалась в Чикаго с молодым человеком, который рассказывал о таком без умолку.
– Что ж, – сказал Физматов, – здесь наши пути разойдутся. Институт там, а медсанчасть сразу направо.
Рука в варежке вымахнула на миг из кармана, обозначая направление.
– Спасибо, товарищ Физика и Математика.
– Не за что, товарищ Крейсер. – Он сделал шаг, но тут же обернулся. Глаза его были серьезны. – Я позже зайду проверю, как вы.
– О, я же сказала, что совершенно здорова! Просто стандартный медосмотр или что-то в таком роде.
Он глянул на нее, будто принимая сознательное решение ничего не говорить. Потом вновь отвесил легкий поклон и зашагал прочь.
В медсанчасти Аврору, едва взглянув на машинописное предписание, отправили в кабинет – с несоветской оперативностью, которая могла бы возбудить у нее подозрения. Однако у Авроры была способность – не всегда полезная – рассказывать себе истории о том, что происходит. История, которую она рассказала себе в кабинете, дожидаясь врача, состояла в следующем: поскольку она сообщила Тищенко о двух своих юридических личностях, решено сделать Аврору Максимовну Артемьеву полноценной советской гражданкой, что подразумевает и определенные обязанности, и определенные права, в том числе право на здравоохранение. Поэтому, естественно, ее отправили на медосмотр, чтобы завести карту.
Ждать пришлось так долго, что она уже подумывала уйти, но всю ее верхнюю одежду забрали на входе. Наконец появилась медсестра, взвесила Аврору и померила ей давление. Позже в кабинет вошла женщина-врач (в СССР были женщины-врачи) и немного поболтала с Авророй, объясняя, что надо провести стандартный осмотр и взять анализы. Осмотр врач провела, очень тщательный и инвазивный, постоянно диктуя сестре результаты.
Она заметила на руках у Авроры следы от иглы. Они не очень бросались в глаза, так как внутривенные уколы делали профессионалы в относительно гигиенических условиях. И все же разглядеть их было можно.
– Я могу объяснить, – сказала Аврора.
– С интересом прочту ваше объяснение, – ответила докторша.
– Прочтете?
Докторша мыла руки, очевидно собираясь уходить.
– Мне зайти к вам в другой раз или… – начала Аврора.
– Нет-нет, – с официальной улыбочкой бодро ответила докторша. – Мы госпитализируем вас для дальнейшего обследования. Одевайтесь, я отправлю вас в другую клинику.
Ее посадили в скорую – просто металлическую будку без окон на платформе грузовика, со скамьями вдоль бортов и носилками, которые ездили и подпрыгивали на полу посередине. Спереди было узкое окошко, чтобы общаться с шофером. Через это окошко Аврора видела, как мимо пронеслась сотня бараков Пятого участка, затем наконец показались холмы и новостройки: современные блочные дома Соцгорода. Значит, слева должны быть глинобитные трущобы, прозванные Шанхаем, – место, куда ей категорически не советовали заходить даже днем. Однако видела Аврора лишь то, что прямо впереди. Докторша сказала про другую клинику. Ведь это же более современная больница, которую возводят в новых частях города? Однако скорая проехала строящиеся районы. Показалось Заводское озеро – просто идеальная ровная полоса заснеженного льда, усеянная хибарками рыболовов. Земляная насыпь вела на плотину, по сути – низкую запруду из бетона, в лихорадочной спешке залитого ударными бригадами года два назад, когда весь город состоял из одних палаток. Тем не менее вес грузовика плотина выдержала. На западном берегу повернули вправо и по накатанным в снегу колеям въехали в старый поселок Магнитный, который существовал до того, как Сталин решил возвести за рекой величайший металлургический комбинат мира. К здешним жалким мазанкам добавились бараки, в точности такие же, как на Пятом участке. Перед одним из них скорая остановилась. В окошко Аврора не видела ничего, кроме старого кладбища на берегу замерзшей реки. Она уже знала, что дверцы будки изнутри не открываются. Через четверть часа она услышала приближающиеся шаги. Лязгнула щеколда, заскрипели петли, дверцы распахнулись, и стали видны двое очень крупных мужчин в овчинных полушубках поверх белой санитарской формы. Они непрошено и бесцеремонно помогли ей вылезти из будки (что Аврора куда лучше сделала бы сама) и, шагая близко с двух сторон, отвели ее ко входу в больницу, мимо регистрационного стола, в другой кабинет. Здесь повторилось все, что происходило в медсанчасти Пятого участка – переодевание в ночную рубашку, ожидание, взвешивание и так далее. Дожидаясь, Аврора приметила, что в здешней больнице много кричат – звуки приглушенно доносились сквозь стены.