Полостан
И все же, лишь когда ее через зарешеченную дверь втолкнули в палату, полную женщин (все они были в таких же рубашках, как на ней), и заперли дверь, Аврора поняла, что она в психиатрической клинике.
– Объясните следы от уколов у вас на руке, – сказала доктор Стасова, еще одна женщина-врач. Психиатр. Только через два дня она выкроила время поговорить с Авророй. До этого вопроса ее занимали всего две темы – поло и пистолеты-пулеметы Томпсона, они же «томми».
И то и другое Аврора могла объяснить легко, но теперь разговор перешел на более опасную почву.
– Я была в кризисном состоянии, – сказала она. – Во время выздоровления мне кололи лекарство. Морфий.
– И много! – фыркнула доктор Стасова.
Аврора начинала понимать, что не все психиатры здесь будут слушать ее сочувственно.
– Эти врачи в своих целях хотели меня контролировать.
– Итак, когда эти врачи кололи вам лекарство во время «кризисного состояния», они, по вашим словам, хотели вам навредить? Пытались управлять вашими мыслями?
Аврора вздохнула:
– Вы сами сказали, что морфия мне кололи очень много.
– Зависит от характера кризисного состояния. В некоторых случаях это может быть оправданно.
– Сомневаюсь, что это был такой случай.
– В чем именно он состоял?
– Я забеременела. Из моей матки, по их словам, вышел монстр.
Доктор со стуком положила карандаш на стол и выпрямилась на стуле так резко, что он хрустнул.
После долгого молчания она сказала:
– Я отправлю вас обратно в женскую палату. – Потом подняла взгляд к настенным часам. – Позже я покажу вам кое-что в мужской палате. Все в порядке, для нас это будет безопасно. Затем мы возобновим разговор.
Женская палата была просто длинным помещением с койками вдоль стен. Некоторые женщины выглядели нормальными, другие страдали психическими расстройствами, про которые Аврора ничего не знала, кроме одного: больные имеют тенденцию производить громкие звуки в любое время дня и ночи. Те, кто не производил громких звуков постоянно, вообще вели себя очень тихо и с Авророй не разговаривали. Так что она плохо спала и ни с кем не подружилась.
Мужская палата, как убедилась Аврора часа через два, придя туда с доктором Стасовой, являла собой совершенно другой мир громких звуков и буйства. За тридцать секунд она увидела больше пенисов, чем за всю жизнь до сего момента, а ей случалось бывать в суровых местах. Ее и докторшу сопровождал дюжий охранник с дубинкой.
В центре прохода посередине палаты стоял деревянный стол, не большой – за ним могли бы сидеть четверо, а если потесниться, то шестеро, – но исключительно массивный. Рядом за передвижным медицинским столиком мужчина в белом халате работал с инструментарием аптекаря. У него были ступка с пестиком, наполненная ярко-желтым порошком, весы с миниатюрными разновесками, различные склянки и пузырьки. Он смешивал в стакане какую-то янтарную жидкость.
Дверь с одной стороны палаты распахнулась, и стремительно вошли два могучих санитара – те самые, что сопровождали Аврору из машины в здание. Они вели человека ростом поменьше, заломив ему руки за спину. Санитары не давали пациенту распрямиться, но он тянул шею, пытаясь глянуть вперед, поэтому видно было, что в рот ему вставлена горизонтально деревяшка размером с сигару, закрепленная кожаным ремешком на затылке. У него были черная с проседью бородка, заросшие щетиной щеки и довольно длинные волосы, как будто прежде он зачесывал их назад с высокого лба; впрочем, их явно уже некоторое время не касались гребень или щетка. Одет он был в пижамные штаны.
При виде стола пациент уперся босыми ступнями. Санитары рывком оторвали его от пола, а дальше просто тащили – было слышно, как его ноги с тихим скрипом скользят по кафелю. Затем санитары легко подняли его, взгромоздили животом на стол и совершили почти хореографическое па-де-де: каждый, одной рукой продолжая держать заломленную руку пациента, совершил пируэт назад и сел ему на ногу выше колена. Их общий вес составлял килограммов двести пятьдесят. Теперь пациент мог двинуть лишь ногами ниже колена – ими он брыкался изо всех сил. Каждый санитар свободной рукой поймал его щиколотку в сгиб локтя и прижал к себе.
Аптекарь набрал янтарной жидкости в стальной шприц, подошел к столу и сдернул с пациента штаны, обнажив верхнюю часть ягодиц, после чего быстро сделал четыре укола: в каждую ягодицу и под каждую лопатку. Всякий раз он вдавливал поршень на четверть.
Теперь стало понятно назначение кляпа, поскольку пациент, до сей минуты лишь пытавшийся говорить, заорал. Держали его так крепко, что биться он не мог, поэтому стал молотить лбом о стол, быть может, в надежде потерять сознание.
Вошли две медсестры – коренастые женщины, в которых Аврора определила крестьянок, – и вытащили из-под стола ржавое корыто с водой, в которой мокнул большой кусок холстины. Они вытащили его, шмякнули на пол и развернули. Санитары подняли вопящего пациента со стола. Он весь был красный, как вареный рак. Они бросили его на край мокрого холста и быстро закатали, как сигарету, потом сели на пол, придерживая свободный край холстины, а женщины, орудуя кривыми иголками, принялись прочной ниткой зашивать пациента в ткань, так что снаружи оставалась только голова.
Судя по всему, это должно было занять немалое время, а вопли, даже заглушенные кляпом, слушать было все невыносимее. Доктор Стасова дернула Аврору за локоть и кивнула охраннику.
Через несколько минут они опять сидели в кабинете. Докторша взяла карандаш и теперь разглядывала его, держа между ладонями, как кинжал.
– Холст, высыхая, будет сжиматься, – сказала она.
– Это единственное, что я поняла.
– Пиротерапия, – проговорила доктор Стасова, глядя Авроре в глаза. – Разработана на Западе десять лет назад для лечения сифилиса. Препарат повышает температуру тела – настолько, что убивает спирохет, вызывающих заболевание.
– У него сифилис?
Скепсис в голосе Авроры был настолько очевиден, что доктор Стасова на миллиметр поджала уголки губ.
– Позже установили, что высокая температура может также воздействовать на химию мозга терапевтическим для шизофрении образом.
– Это же очень болезненно?
– Иногда прежде вводят новокаин.
– Но не сегодня?
– Не сегодня.
– Так у этого человека шизофрения?
– У него ее диагностировали, – медленно и отчетливо проговорила доктор Стасова, вновь глядя Авроре в глаза, и потом некоторое время молчала, давая ей обдумать услышанное. – Вам полезно будет узнать, что у нас в СССР психиатрия продвинулась значительно дальше, чем на Западе. Обнаружены новые формы шизофрении.
– И их лечат.
– Как вы видели.
– И какие симптомы у этих новообнаруженных типов шизофрении?
– О, вам незачем забивать этим голову. Ваши симптомы вполне укладываются в старые, хорошо известные типы.
– Мои… симптомы?
– Галлюцинации. Мания величия.
– О чем вы?
– Вы утверждаете, что играете в поло. Что вы вооруженная бандитка вроде Бонни и Клайда. И что из вас вышел монстр.
– Первые два пункта я могу объяснить.
– Прежние способы зарабатывания на жизнь – эксплуататорские, порождающие революционные настроения у пролетариата, – не удовлетворяли гордых энергичных людей, хотевших всего лишь прокормиться и не умереть от холода.
Аврора наконец-то поняла, что у нее есть единственный способ выбраться из психушки здоровой телесно и душевно – начать изъясняться в таком стиле. По счастью, она росла среди большевиков, а недавно освежила свои познания новейшим сталинистским вокабуляром из уст Тищенко. За время ее тирады доктор Стасова ни разу не выказала озабоченности и даже напротив, как будто расслабилась.
Аврора продолжала:
– Лишенные возможности поднять настоящую народную революцию, мои родственники по матери подыскали более выгодное применение своим навыкам. Некоторые доставляли виски из Канады и грузили в поезда, маскируя под другие товары. Некоторые действительно грабили банки. Труд третьих эксплуатировала индустрия поло-пони, которая – поверите или нет – в восточной Монтане и Вайоминге процветает очень успешно.
– Потому что там размещены кавалерийские части для подавления индейцев? – догадалась Стасова. Даже психиатр знала, что без поло современную кавалерию поддерживать невозможно.
– Так все начиналось. Всеми большими конюшнями владеют сынки-содержанты.
– Кто-кто?
– Младшие сыновья британских аристократов. По закону наследство достается старшему сыну. Остальные все равно богаты и могут не работать. Где бы они ни были, им переводят телеграфом ежемесячное содержание. Некоторые его тратят. Другие вкладывают.
– В ранчо, где разводят поло-пони?
– Для них это предлог ничего не делать, только играть в поло и кататься верхом.
– Сомневаюсь, что там большой рынок сбыта…
– Лошадей отправляют по всему миру. Британские кавалерийские офицеры в Индии играют в поло на лошадях из Вайоминга. Американские капиталисты едут на Запад, выдают дочек за сыновей британских содержантов, ездят на вайомингских поло-пони и приобретают их для своих нью-йоркских конюшен.
– Продают дочерей за лошадей. Обычаи элиты похлеще любой пародии. Впрочем, объясните, зачем этим людям революционно настроенная вольница?
– Им нужны те, кто умеет обращаться с лошадьми. Умеет ездить верхом. И играть в поло.
– Ковбои играют в поло?
– Да. Индейцы тоже. Живущим в глуши содержантам нужны противники, причем хорошие, иначе им будет скучно и они разучатся играть.
– И именно поэтому вы умеете играть в поло?
Аврора мгновение помедлила, подавляя улыбку.
– Я четыре лета работала на таких ранчо. Поначалу чистила стойла. Затем ездила на молодых лошадях, приучала их не бояться клюшек и мячей. Дело это хитрое. Если молодую лошадь даже чуточку случайно заденет клюшкой или мячом, отучать ее от страха придется долго, иногда несколько месяцев – огромная трата времени и сил. Если клюшка попадет животному между ног, оно споткнется и может безнадежно покалечиться. Итак, тренер должен управляться с клюшкой и бить по мячу почти так же хорошо, как игрок. Прежде чем стать тренером, я должна была…
Она осеклась, перехватив буравящий взгляд доктора Стасовой.
– Да. Я научилась играть.
Ответ докторшу вроде устроил, во всяком случае в том, что касалось первой из Аврориных «бредовых идей» – ее умения играть в поло.
– А теперь, – сказала Стасова, – что насчет пистолетов-пулеметов Томпсона? Полагаю, это как-то связано с теми вашими родственниками, которые занимались преступной деятельностью.
– Да, но более косвенно. Подростком я в таких операциях не участвовала. О, все в тех краях знакомы с огнестрельным оружием, а меня пистолеты-пулеметы особенно занимали из-за детских воспоминаний о Веронике.
– Пулеметчице, с которой вы жили в коммунальной квартире.
– Да. Но обычной девушке с ранчо автоматическое оружие не нужно. Мои родственники-мужчины иногда прихватывали с собой «томми», если опасались волков.
– Разве волка нельзя убить из обычного пистолета или ружья?
– Одного можно, но не целую стаю. У нас ходят рассказы о волчьих кругах.
– Что такое волчий круг? – Докторша слушала увлеченно и даже перестала делать заметки.
– Иногда в диких местах находят останки – разорванные на части, сгнившие, но явно человеческие. Где-нибудь рядом с ними лежит разряженный револьвер. А вокруг – кольцо мертвых волков. Нетрудно понять, что произошло.
– Человека окружила стая из более чем шести волков.
– Да. Так что, отправляясь в места, где есть большая волчья стая, пистолет-пулемет прихватывали с собой, если имелся. Но опять-таки сама я «томми» почти не видела и до прошлого года в руках не держала.
– Что случилось в прошлом году?
– Когда я подросла, мама с папой договорились, что я иногда буду приезжать к нему поездом в Чикаго.
– Пассажирским или…
– В коминтерновских отчетах можно увидеть, что он платил за пассажирские билеты. И это правда. Я сдавала их и оставляла деньги себе, потом запрыгивала в товарняк.
– Одна?
– С дядьями или двоюродными братьями, едущими в Чикаго по делам.
Доктор Стасова кивнула:
– Они перегружали канадское спиртное в вагоны и отправляли железной дорогой…
– С сопровождением. Что было необходимо, особенно на последних нескольких милях.
– Что именно происходило на последних нескольких милях?
– Железная дорога идет через территорию вестсайдских О’Доннелов на пути к Узлу Сисеро. Там я должна была сидеть в вагоне пригнувшись, покуда люди Багса отдавали деньги и перегружали товар в машину.
– Люди Багса?
– Агенты заказчика. Видели «Лицо со шрамом»? Там есть ирландская банда из северной части города. Так вот, она основана на организации Багса Морана. Считается, что именно его люди первыми в Чикаго обзавелись «томми».
– Итак, когда вы говорите, что сидели пригнувшись…
– Я имела в виду – буквально. Они враждовали с вестсайдскими О’Доннелами.
– Которые явно плохо контролировали нечто под названием Узел Сисеро.
– Это сортировочный узел в три мили длиной. Сорок два пути. Так или иначе, если все было благополучно, мы шли в город, на Сисеро-авеню садились в автобус и ехали на север до самого Белмонта и дальше на восток к озеру, туда, где жил папа.
– Не в этом ли районе Чикаго расположен штаб ИРМ?
– Он жил и работал в той же дыре, – сказала Аврора. – Воббли переживали трудные времена.
– Да. Странно, учитывая успех движения в Англии.
– Как вы знаете, он уезжал в Англию примерно во время всеобщей забастовки, так что я довольно долго его не видела. А в целом да, все шло гладко, пока три года назад мама не заболела.
– Рак?
– Пришлось удалить бородавку, так она мне сперва объяснила. Позже ей срезали с головы кусок кожи размером чуть больше почтовой марки, и мама прятала шрам под волосами. Надеялась, пронесет. На следующий год появились другие симптомы, так что она вынуждена была рассказать мне все как есть. Мы поехали в Чикаго, где медицина лучше. Ей втыкали радиоактивную иголку, потом вынимали. Она никогда не жаловалась. Я жила с папой и ездила на метро в больницу, под конец навещала маму каждый день. Знаю, буржуазная сентиментальность. Но после ее смерти мне показалось правильным остаться на какое-то время с отцом. Так я и ввязалась в историю с Бонусной армией[4].
– Пробудив революционный дух, который дремал в вас, покуда вы, впечатлительная девушка, жили в окружении харизматичных реваншистов, – поправила доктор Стасова, записывая.
– Именно так.
6. Чикаго. Июнь 1932 г
К тому времени, как мобилизовался чикагский ЦК партии, железнодорожные охранники уже не мешали ветеранам забираться в идущие на восток товарные поезда. Многие охранники сами воевали. Все были за справедливость. Да и любом случае, людей было не остановить. Кое-где железнодорожное начальство цепляло к идущим на восток составам пустые теплушки, просто чтобы очистить сортировочные станции от обозленных участников Бонусного марша. Ибо, следуя примеру своего предводителя, Уолтера У. Уотерса, бойцы Бонусного экспедиционного корпуса научились мастерски намыливать рельсы и отсоединять тормозные магистрали. Экономику парализовало. От простаивающего вагонного парка пользы было как от каноэ в пустыне. Отправить на восток несколько теплушек, чтобы очистить товарную станцию от этой напасти, оказалось самым дешевым решением. Так что папина команда красных мало что не пряталась в ожидании, когда сформируют их поезд, а разожгла костер, сварила котелок баланды и устроила разудалый бейсбольный матч, спотыкаясь о рельсы и прыгая через штабеля шпал.
Подошли полицейский и охранник – угостить их куревом и почесать языками. Когда они приблизились к папе – он лежал в тени вагона, читал книжку, – тон их изменился. Дон, вышивавшая в теплушке серп и молот на большом куске кумача, прислушалась.
– Ребята сказали, ты у них главный, – произнес коп с характерным чикагским выговором.
– Значит, так и есть, – ответил папа, – пока они не объявят главным другого.
– Что у тебя за акцент?
– Американский.
– Не умничай.
– Польский, – предположил охранник, и по одному этому слову Дон определила в нем ирландца.
– Почти угадал, – ответил папа. – Русский. Технически украинский.
– Но это ж теперь все одна страна, да? – спросил коп.
– Не столько страна, сколько интернациональное движение.
– Ты принадлежишь к этому движению?
– И горжусь этим.
– Что красный русский делает на ветеранском марше?
– Я красный американец, – сказал папа. – И ветеран.
– Докажи.
Зашуршали бумаги. Дон слышала, как мяч хлопнул о бейсбольную перчатку, и одна из команд взвыла.
– Отчего ты не играешь в бейсбол, как все? – спросил охранник. – По виду ты крепкий.
– Внешность обманчива. Мои легкие видали лучшие дни.
– Он правду говорит, – добавил коп. – Тут написано, пятидесятипроцентная инвалидность. Из-за легких.
– Сочувствую, – произнес охранник. – Туберкулез?
– Газ, – сказал папа. – Половина моего взвода поехала домой в гробах. Я натянул противогаз на секунду раньше.
– Все в порядке, – объявил коп. – Только не устраивай тут нам никаких красных проблем.
Дон знала, что папа думает и что хочет сказать: «Проблемы устраивают ваши хозяева, а мы просто хотим положить этому конец».
– Спасибо. Но если бы я хотел устроить вам проблемы, зачем бы мне, спрашивается, сваливать из города?
– Схлопочешь ты когда-нибудь за свои шуточки, – сказал полицейский, но дольше задерживаться не стал.
– Теперь вы понимаете, отчего я настаивал, чтобы у всех документы были в порядке, – позже сказал папа комитету – полудюжине мужчин и женщин, сплошь членам ИРМ и компартии, притом сплошь настоящим ветеранам и солдатским вдовам. Поезд тронулся часом раньше; они собрались в конце вагона. – Бонусному экспедиционному корпусу позволяют существовать лишь потому, что силы капитализма боятся на виду у всех подавить движение людей, которые за них воевали. Главнокомандующему Уотерсу хватает ума понять: если обнаружат, что в его вашингтонские лагеря просочились самозванцы, все закончится очень быстро. Товарищ Браудер пытался войти в главный лагерь в Анакостии, и его развернули у ворот. Не потому что он генсек компартии, а потому что он не ветеран. Эта мелкая проверка? Просто генеральная репетиция того, что можно ждать дальше.
– Я слышал другое, – сказал Букер Прайор. – Мне говорили, главнокомандующий Уотерс коричневеет на глазах. – Все с любопытством глянули на него. – Не, не в смысле, что он мулат, как я! Я про коричневорубашечников. Уотерс становится фашистом. Вычищает коммунистов. По крайней мере, так я слышал.
– Я уверен, на него сильно давят Бюро расследований и другие органы реакционного марионеточного правительства, поэтому он всячески старается показать, что в движении нет коммунистов. Искренне он действует или из чисто практических соображений, я намереваюсь выяснить. Наши революционные товарищи нашли в Вашингтоне другие места, еще ближе к центрам власти, и там мы сможем поселиться, если тактически выгодно будет для видимости дистанцироваться от главнокомандующего Уотерса.
Позже, когда поезд ехал по берегу озера Мичиган и солнце садилось над прерией, папа позвал Дон подышать воздухом на задней площадке тормозного вагона. Рабочие из поездной бригады, которым он показал профсоюзный билет, охотно их туда пустили.
– Красный закат, – произнес он неизбежную фразу.
– Они все красные, – ответила Дон, – из-за пыли, потому что засуха.
Она любила отца, но неспособность говорить ни о чем другом ее утомляла.
– Просто разреши мне минутку поэзии, моя милая маленькая профессорша.
Папа не курил из-за легких, но жевал табак. Глаза у него увлажнились. Он перегнулся через поручень и сплюнул жвачку на рельсы. Город давно остался позади, вдоль путей тянулись заросли кустарника. Местами на полосе отчуждения бродяги вырубили их и построили длинные узкие лачуги; бока проезжающих составов задевали брезентовые крыши и веревки с бельем. Поезд стучал по рельсам так быстро, что ни бродяги, ни комары не могли его догнать, но не настолько быстро, чтобы хотелось спрятаться от ветра.
– Ты родилась на красной заре, и теперь, хоть я не верю в приметы, мне думается, красные закаты что-то означают. Солнце садится над твоим детством. Ты уже взрослая. Да, знаю, тебе всего шестнадцать, но ты пережила больше, чем многие женщины вдвое старше тебя, а это кое-что да значит. Ты такая большая и сильная; мне с трудом верится, что ты моя дочь.
«Я не твоя дочь, – могла бы сказать Дон. – Покуда ты на грузовом пароходе ехал в Ливерпуль организовывать докеров, тебе наставил рога двухметровый налетчик по имени Джим О’Фаолейн, которого повесили через месяц после моего рождения». Однако она промолчала – пусть любуется дальше. Мужские взгляды были для Дон такой же частью естественного порядка вещей, как сила тяжести. Когда у тебя рост метр восемьдесят и веснушки, взглядов притягивается больше. Она носила джинсы – другой одежды у нее не было. На ранчо это никого не смущало. В метро, по дороге в мамину больницу, женщины в юбках и жемчугах мерили ее взглядом с ног до головы и смотрели неодобрительно. Мужчины пялились так, что на ранчо уже схлопотали бы по морде. По сравнению с этим любящий взгляд человека, уверенного, что смотрит на дочь, был терпимым. Теплым, как нежаркое закатное солнце.
– Будет короткая летняя ночь, а затем новый рассвет, – сказал папа. – Это случится в Вашингтоне.
– Что случится?
– Вашингтон – американский Петроград. Даже география такая же – реки, разводные мосты, дворцы капитала, военные базы, полные подневольных солдат, стонущих под бичами офицеров и ждущих своего часа. Будет Великая Июльская революция или Великая Августовская революция.
До сих пор Дон не услышала ничего нового – такими же мечтами обменивались мужчины за столом в коммуналке, пока женщины готовили им еду.
– Пора обсудить, какой будет твоя роль.
– Варить кашу? Я забыла рецепт.
Он рассмеялся:
– Я всегда видел тебя скорее кем-то вроде Вероники.
Дон почувствовала, что ее секрет грубо обнажили. Разумеется, папа видел Веронику, разговаривал с ней, думал о ней. Но Дон хотела, чтобы Вероника принадлежала ей одной. Папа на самом деле не знал Веронику, не знал, что та вынесла и какой ее это сделало, иначе не изрек бы такого проклятия.
– У меня никогда не было хороших отношений с твоей родней по матери, – продолжал отец.
Моей единственной семьей.
– Сейчас мне кое-что от них нужно. Поскольку они меня не любят и не доверяют мне, я прошу тебя стать… э…
– …посредником?
– Агентом.
– Что нам от них нужно? – Дон задала вопрос чисто формально, потому что знала ответ: виски. Виски, который можно сунуть вашингтонским копам и чиновникам в качестве взятки, обменять на еду, тайком пронести в лагеря Бонусного экспедиционного корпуса и в трущобы, чтобы расположить к себе тамошних обитателей.
– Пистолеты-пулеметы Томпсона, – ответил он. – И, по возможности, ручные гранаты.
Дон, видимо, скроила гримасу.
– О, деньги у меня есть, – сказал отец.
В Форт-Уэйне, где сходятся три магистрали, день прождали состава Норфолкской Западной железной дороги. Разобраться здесь в чем-либо было настолько сложно, что они застряли бы надолго, если бы не мудрецы из соседнего гувервилля[5]. Эти бездомные, понастроившие самодельных лачуг под прикрытием сумаховых джунглей и не имевшие иных занятий, кроме как глазеть на пути, помнили каждый паровоз и за мили узнавали машинистов по манере давать гудок. Они могли посоветовать, каких охранников лучше обходить стороной, а какие закроют глаза на то, что взвод революционеров грузится в товарные вагоны.
Они встретили полдюжины оголодавших коммунистов из Канзас-Сити, прибывших сюда несколькими днями раньше с большой группой ветеранов. Те собрали что-то вроде военно-полевого суда, объявили их красными (в целом справедливо) и вышвырнули из своих рядов, а сами уехали дальше на восток. Папа и Букер почти весь вечер калякали с ними у костерка, прежде чем их принять. Главным в этой компании был Расти Кригер, старый шахтер-ирээмовец из Аризоны, известный в профсоюзных кругах человек, о котором они знали понаслышке. Остальные были новобранцы с консервных заводов и сортировочных станций. Один из них, Эл Ларсон, по возрасту никак не мог быть ветераном, даже если бы, записываясь в армию, накинул себе пару лет. Однако у него имелись документы, доказывающие, что он единственный сын и наследник морского пехотинца, который сражался в лесу Белло и впоследствии умер из-за полученного там ранения. Эл, толковый паренек, много знавший о железных дорогах, сделался правой рукою Расти. Теперь Расти и Эл участвовали в каждом заседании центрального комитета, которое проводил папа.