Путь в Арвейн
Я бежала вдоль протоптанной дороги, мимо сновали собаки, запряжённые в нарты, женщины с корзинами на голове оборачивались, переглядывались.
Дети… наверное, те самые, что растащили сдачу.
Что делать? Где её искать? Она наверняка уже покинула деревню.
Вдруг под ногами потёк туман. Густой, влажный и холодный. Он поднялся выше, окутал меня, словно ослепительные мрачные объятия. Я остановилась, пытаясь отдышаться. Туман был всё выше, перекрывая всё вокруг, кроме шума голосов, зовущих меня. А я остановилась прямо посреди людной улицы, в чёрном мареве непонятно чего, надеясь, что это она его напустила.
— Знала, что ты придёшь, — голос её, ленивый, заскучавший, прозвучал прямо напротив, резко контрастируя с моим паническим состоянием.
Я тяжело дышала, пытаясь её разглядеть ослеплёнными паникой глазами.
— Я верну деньги! — выкрикнула я, не зная, как попросить изменить моё решение и правильно ли это.
— Эти, что ли?
Химера выплыла из тумана медленно, наслаждаясь моментом, и подняла руку.
В её тонких длинных пальцах был тот самый надутый кошель. Она повертела его со змеиной усмешкой на красиво очерченных губах.
Я судорожно втянула воздух.
— Никогда не оставляй деньги в доступном месте, — посоветовала она.
— Но… я спрятала их…
Я беспомощно ощупывала себя, понимая, что кошелька не было.
Химера скривилась, отмахнулась, убрала его за пазуху, но достала нечто другое. То, что не давало мне уснуть, то, о чём я вспоминала так часто, что незаметно превратилось в навязчивую, почти болезненную мысль.
— Ты ведь за ним бежала?
Я уставилась на ключ. Самый обычный, из тёмной стали, поцарапанный и маленький.
— Он тебя звал?
— Нет… никто не звал… я…
— Звал, — возразила она. — Фигурально выражаясь.
Она небрежно перекинула ключ из одной руки в другую, будто он ничего не значил.
— Он не волшебный. Нет. Это просто ключ. — Она сделала паузу. — Но в каком-то смысле он чудеснее любого артефакта. Ведь он в состоянии повернуть твою жизнь в совершенно иное русло. Ты ведь этого хочешь? За этим бежала?
Я немо глотала воздух. Сомнения и глас рассудка кричали громко, да только сердце, бившееся в перепонках ушей, и минутное безрассудство глушили всё.
— Игния, Игния… глупышка-огонёк. — Химера рассудила моё молчание по-своему, засмеялась и ступила ближе. Оценивающе рассматривая меня, она обошла и со спины полушёпотом молвила на ухо: — Ты пламя тонкой свечи на кухонном столе.
Вздохнула, и её дыхание коснулось второго уха:
— Никто и не догадывается, на что ты способна.
Она обошла меня кругом, с ленивой хищной грацией.
— Вопрос лишь в том: хочешь ли ты раздуть пожар или будешь услужливо освещать комнатушку?
Её голос был сладок и ядовит одновременно.
Я не знала, чего хочу и зачем предаю лучшего друга. Пальцы непроизвольно коснулись ключа в удивительно грубой ладони Химеры.
Чего бы я хотела в самых романтичных своих мечтах? Таких буйных, как волны дикого моря, таких вольных, как горный ветер? Своих, свободных от предрассудков мечтах? Хотела бы я быть той, что начинает войну? Или той, что решает исход сражения? Смогла бы стать той, что ничего не боится? И ни перед кем не склоняется? Той, на чью карету сбегаются посмотреть просто потому, что она проезжает мимо?
— Сомневаешься. — Химера глумливо покачала головой, смеясь надо мной. — Твоя жизнь предсказана заранее.
Её голос стал тише. Губы едва шевелились, но слова звучали громче, чем крики на рынке, хотя каждый раз переходили на шёпот.
— Пуста, как треснувший кувшин. Сколько ни лей в него — всё вытечет сквозь щели. И ты снова останешься пустой. Неинтересной, серой мышкой.
Во рту пересохло. Я не спускала глаз с головки ключа. Рукоять была украшена фигурой блестящего чёрного паука с красной меткой в виде песочных часов на брюхе. Матовый, неприглядный, старинный блеск не обещал ни благ, ни счастья, ни известности. Но я касалась его как самого дорогого, что мне когда-либо доводилось видеть воочию.
— Не останусь… — прошептала я заворожённо.
Сердце билось так быстро, что, казалось, вот-вот пробьёт грудную клетку.
— Тогда возьми его.
Химера протянула ключ и довольно облизнулась.
— И пообещай себе, что никогда не обернёшься. И не пожалеешь.
Пальцы сжались на тёплом металле, и я осторожно забрала ключ.
— А теперь слушай.
Голос Химеры обрёл внезапную силу, стал довольным и зазвучал ещё более властно.
— В глубинах особняка лорда Вестмора спрятан тайник. В нём ты найдёшь нечто настолько ценное, что всё золото мира покажется потухшими углями рядом с ним.
Химера медленно сомкнула мои пальцы на ключе и сжала мой кулак, заставляя посмотреть ей в глаза.
— Этот ключ — символ. Твоей смышлёности. Твоей силы воли. Твоей власти над собой и собственной жизнью. Но ты должна понимать и другое: за дверью, которую он откроет, стоит следующая. За ней — ещё одна. Потом четвёртая, пятая, шестая… И каждую тебе придётся упрямо открывать, несмотря на усталость, боль и страдания. Открывать до тех пор, пока однажды перед тобой не окажется дверь, к которой не подойдёт ни один ключ на свете. Потому что открыть её сможет лишь та Игния Квинт, которой ещё не существует.
Она отпустила меня, но её горящий взгляд всё так же принуждал к вниманию.
— Дорога к ней будет ломать тебя. Кость за костью. Рвать и мять. Страхи будут жрать тебя изнутри, а сомнения — тянуть назад. Тебе придётся заново учиться ходить, говорить, двигаться, думать. Делать то, на что способны немногие, и идти туда, где разумный человек повернул бы назад. Предавать и жертвовать собой. Любить и ненавидеть до беспамятства…
Химера вдруг рассмеялась.
— Кажется, я немного забылась… Но всё же запомни одну простую истину: одни ключи открывают двери комнат. Другие — возможности. Этот ключ — одна из тех редких находок, которые попадаются только счастливчикам.
Химера прищурилась.
— Если выживешь, — с внезапным, неожиданным безразличием молвила она, — я приду за тем, что ты найдёшь, тогда, когда ты будешь готова.
Она сделала шаг назад, снова скрываясь в тумане.
— Как я тебя узнаю?
Я не сразу поняла вопроса. Перед глазами плыло от волнения и чувства опасности. Неистовство и непонятная одержимость пылали во мне, не давая сосредоточиться.
— Останется ли в тебе хоть что-то прежнее, когда я найду тебя?
— Да… конечно…
Я запоздало задумалась над вопросом, он отвлекал от едких переживаний и чувства, что я совершаю ошибку. Нет, надоело! Я хочу почувствовать себя иной. Стоящей. Интересной. Опасной. Было ли во мне хоть одно качество, которое я хотела бы сохранить в себе навсегда?
Что-то внутри меня внезапно взорвалось злостью. Я резко подняла взгляд. Щёки налились горячим румянцем, а глаза — решительностью.
— Ты узнаешь только моё лицо, — был мой ответ.
Химера одобрительно улыбнулась.
— Не обмани, Игния Квинт.
Она сделала шаг назад, в туман, и растворилась в нём, как крупинки соли в тёплой воде.
Туман рассеялся, не оставив от Химеры и следа. Я развернулась, спрятала ключ в декольте и посмотрела на улицу.
Нужно убираться. И как можно скорее!
Глава 17 Холод
Часть вторая
Не знаю, какое помутнение со мной приключилось, но я, кляня себя почём свет стоит, шаг за шагом проваливалась в снег всё дальше от Шилейлы. Ноги тонули почти по колено, а дыхание обжигало кожу. Я вышла на берег озера и пошла по искрящейся, оглушающе хрустящей кромке льда в сторону кедрового леса. Куда именно идти, представляла весьма смутно. Лорд этот был где-то там — через мост у дома и на восток…
Дорогу там наверняка занесло. Графские гости возвращаются северным путём, их кортеж идёт по прочищенной дороге, а этот отрезок пути останется заснеженным и глухим до самой весны. Следовательно, проезжих там я не встречу. Лес безлюден сам по себе, а в зимний праздник тем более: следы быстро засыплет снегом, и никто не догадается, что здесь кто-то прошёл. Да что там. Искать меня никто и не будет.
С этими мыслями я двигалась дальше. Поджимая губы, я замирала каждый раз, едва уловив шорох или спутав свист ветра с воем волков, и надеялась поскорее добраться… Тяжёлые старые ветви, висевшие над головой, глухо роняли куски снега: те пушились в полёте, разлетались перьями и алмазной крошкой оседали вокруг.
Я искала реку. Она должна была уже найтись.
Помню, как Оли водил меня гулять: там был неглубокий брод — размытый, но широкий и надёжный. Мы перебирались через него на речной островок. С другой стороны речка была совсем мелкой. Недалеко от того места, чуть глубже в лесу, он выкопал землянку, в которой по-особенному приятно пахло влажной землёй и подгнившей древесиной. Дивный запах детства и волшебства. Мы бывали там всего несколько раз, но было незабываемо весело.
Оли закатывал рукава и учил меня читать и стрелять из лука. Первое давалось лучше, второе — с натяжкой, с натянутой до боли в пальцах тетивой и дрожащими от напряжения руками. Жаль. Я подвела его сегодня.
Я дёрнула головой, стараясь не думать о содеянном.
А вот глубокий бочаг находился около моста. Брат с мужиками зимой ловил там рыбу. Попасть туда хотелось меньше всего.
Ноги замёрзли в тонких праздничных башмачках, одеревенели и онемели, стали тяжёлыми, будто опущенные в мешки с песком. Я влезла на бурелом, подобрала их под себя, пытаясь согреться, и слушала, как стучит кровь в висках, как щиплет кожу мороз, как всё во мне ноет, подсказывая, что я совершила ошибку.
Лес помалкивал, но я-то знала, что скрывается в тени его деревьев, и потому, намотав на одну ногу шаль, отправилась дальше, чередуя повязку то на одной ноге, то на другой и надеясь, что не заблужусь.
К вечеру чуда не случилось, и дорожка так и не нашлась. Я обрадовалась одному, полагая, что, раз я сбилась, то обязательно должна запаниковать и тогда хоть отогреюсь. Однако ничего такого со мной не произошло, а только постепенно накрывало бессильное уныние и желание прилечь там, где стояла.
Подозревая, что реку я удачно миновала, не заметив даже, до меня стало постепенно доходить, что я окончательно заблудилась. Всюду сосны, берёзы да осины, нарядные кусты в пушистом, чтоб его, снегу.
Надо бы возвращаться, но я не могла. Ноги откровенно отказывались поворачиваться в ту сторону. Я уже натворила дел, приняла глупое решение и боюсь до смерти встречи с братом.
В итоге здравомыслие отложила до завтра и, дрожа от холода и страха, пошла собирать лапник и строить привал на ночлег. Всё же не в какой-то там лес ушла, а по Борочееву поприщу попёрлась.
— Ну как ты там, мой милый зверёк?
Вынув грызуна из кармана, я усадила его на ветки перед собой, чем особенно опечалила бедняжку, но следовало вытряхнуть карман и дать ему немного подышать.
— Да не бойся ты. Выберемся.
Мышонок выглядел помятым и напуганным. Я ласково погладила его крошечную спинку.
— Надо бы тебе имя придумать…
Он, выждав миг, пока я высыпала мусор из кармана, плюнул на все мои рассуждения и рванул обратно — в карман на груди.
— Липучий ты, малый. Ну и правильно. Чего языком трепать на таком холоде. Всего лучше тёплая норка.
Я рассмеялась. Правда, как-то горько. Усталость заставила прикрыть глаза и вслушаться в тишину, собственное дыхание и шелест веток над головой.
— Может, зря ты со мной отправился… Был бы у тебя хоть какой-то ужин сейчас и тёплая печка. Вот бы сейчас печку, да хотя бы стены, чтобы не дуло, и крышу… Эх, липучка, неплохо бы сейчас даже на чердаке поспать, пусть и без ужина…
Так, за перечислением всего добра, которое я покинула, я задремала, поглаживая своего маленького зверька, скрутившегося во внутреннем кармане тёплого сестринского плаща, ещё не подозревая, что это не худшее из бед, ждущих меня в совсем недалёком будущем.
Утро известило о себе мутным синим рассветом, запахом хвои и ударившего мороза.
Тело отказалось слушаться. Окоченело, стало неподвижным, как ледяная глыба.
Мне говорили, что чем больше в маге силы, тем легче он переживает погодные катаклизмы. Храмовник утверждал, что я не из слабых. Соответственно… либо он ошибся, либо слухи — враньё, потому что я не могла встать. Не могла даже пошевелиться.
Хорошо хоть проснулась…
Я напрягала каждую мышцу, каждую связку, но тело оставалось неподвижным. Я жмурилась, пыхтела, кусала губы, пока не почувствовала привкус крови. Ничего не менялось. Мир вдруг стал странно далёким, приглушённым.
Перед глазами качались смутные ветви деревьев. Веки стали тяжёлыми. Всё вокруг размывалось, становилось мягким, вязким, неуловимым.
На секунду мне показалось… что я не здесь. Я дома. Горит ясный огонь в очаге. Трещат поленья. И сестра что-то говорит… Только я не слышу слов. Но главное — мне больше совсем не холодно.
Я двинулась ближе к печи… Странный огонь жёг кожу рук и лица. От боли голова дёрнулась, и я увидела над собой — древесные лапы в колючей изморози, а меж ними — кристально чистое небо. Жизнь, ускользающая в новую дрему, казалась умиротворяющей, как этот спящий лес вокруг. Только холод впивался в кожу, как тысячи крошечных раскалённых иголок. Холод или этот огонь в очаге?
Из кармана, из-под складок одежды, выбрался Лип. Маленький, взъерошенный, он сполз вниз, пробежал пару шажков и тут же напугался.
Шуршали лапки на снегу, и тоненькие коготки царапали оледеневшие ветки. Он суетливо носился из стороны в сторону, наверное, искал что-то…
Потом он остановился, приподнялся на задних лапках — и сокрушённо запищал.
Маленькое тельце его дрожало, он метался, запрыгивал на меня, вновь скатывался вниз, цеплялся за ткань платья и карабкался снова.
Я почувствовала горячий, болезненный укус на груди. Он не оставлял меня. Не давал уснуть. Царапал, бегал, пищал. А я почему-то злилась и хотела вернуться туда, где тепло и мягко. В отцовское кресло, к забытому мамой шерстяному одеялу… Укутаться бы в него и поглядеть, как горит огонь в печи… Нет!
Только не это!
Скрипнув зубами, я напряглась из последних сил, заставляя тело хоть как-то подчиниться. Мышцы свело болючей судорогой, от которой темнело перед глазами. Не спать! Только не спать!
Я что, помру тут? Лёжа в снегу, как какая-то трусливая, замёрзшая курица?!
Поначалу мне почудилось, что началось землетрясение. Оно нарастало, и с каждой секундой я всё отчётливей понимала, что трясётся не земля, а я сама. Безудержная, дикая дрожь, била так, что подымала всё тело и грубо кидала, будто старую телегу кидало по ухабам, сшибая сонливость.
Рядом метался Лип, пищал, тёрся о мои замёрзшие пальцы.
Он не сдавался, а значит, и я не могу. Я снова попыталась пошевелиться.
Меня бросило в жар, скрутило судорогой, и вот хлынуло что-то по венам, горячее, как огонь, — моя магия. Судорожно дыша, я чувствовала себя так, словно пережила конец света. Меня колотила иная дрожь, мелкая дрожь истощенного болезнью тела.
Контроль над мышцами пришёл спустя целую вечность. С трудом я поднялась на четвереньки, подтянулась, цепляясь за ствол, и привстала, пошатываясь, едва не оседая обратно. Любое движение давалось тяжело. Но я встала.
И вместо разумного решения вернуться в отчий дом — к горячему печному духу, к побоям, к орущему брату, к неосуществлённым мечтам о тёплых булочках с изюмом… выбор пал вновь на ключ свободы.
Я вытянулась в струнку, издавая страдательные звуки, и, хрустнув затёкшими суставами, пыталась прийти в себя, как вдруг… замерла.
Что-то шевельнулось вдалеке. Там, глубоко в лесу.
Я присела, щурясь, и прислушалась. Тишина. Только шёпот ветра и далёкий треск деревьев. Но нет. Это не мог быть просто ветер.
Шевельнулась тень. Что-то невероятно огромное шагнуло из-за деревьев и застыло.
Глава 18 Молчание леса
Желудок сжался в тугой, жёсткий узел. Там, в шагах в двадцати, стояло чудовище.
Сложно было понять, был ли то морок, играющий со мной, или самый настоящий Борочей, коим пугали малых детей, чтобы те не уходили в лес. Но оно смотрело прямо на меня. Оно следило за мной, медлило, решая, что со мной делать. А я, стараясь сбить наваждение, потрясла кружащейся головой и отступила.
— Уходи… уходи, пожалуйста… — хриплым шёпотом умоляла я, обращаясь к существу высотой в две лошади, не меньше.
Борочей услыхал меня, дёрнул головой, стрекотнул тупым чёрным клювом и… шагнул вперёд. В лосиных рогах застряли комья снега, которые он лениво стряхнул, и вновь уставился в мою сторону.
О боги, а ведь говорили, что оно дневного света не переносит!
Чудище оказалось то ли шибко сильным, то ли изголодавшимся, раз вышло ко мне с утра. Как бы то ни было, оно было чем-то огорчено, и меня этот факт огорчал не меньше. В висках стреляла боль, перед глазами всё плыло от пережитого, и меньше всего хотелось попасть в клюв этой громадины.
Псиные длинные задние ноги Борочея тонки, жилисты и лысы. Они сильны и способны одним прыжком покрыть расстояние между нами. Руки его, на которые он опирался, с длинными крючковатыми человечьими пальцами, настолько длинны, что он мог бы одной такой дланью оторвать мне голову. Но кривой и истерзанный, он смотрел на меня чёрным левым глазом с осторожностью и опаской, трещал клювом и дёргал плешивой кожей, показывая, что удивлён и недоволен моим вторжением.
Глядя на него, кровь стыла в жилах: если дёрнусь, оно воспримет такой манёвр дерзостью, если останусь… Он совершил ещё один нежелательный шаг ко мне. Сглотнув подступивший к горлу ком, я почувствовала, как задрожали колени. Самые нелицеприятные картинки мелькали в уме, и на каждой был мой бесславный конец.
И вдруг оно замерло. И вместе с этим замер весь мир вокруг — птицы умолкли, исчезли все лесные шорохи, а с ними скрип старых сосен, и даже слабый ветерок исчез.
— Уходи… — шептала я, боясь упасть в обморок прежде, чем достучусь до него. — Мы скоро уйдём из твоего леса, никого не потревожим… Обещаю.
Борочей взревел.
Я припала к трясущейся земле — или это я сама тряслась, понять было сложно. Однако рёв этот, душераздирающий, низкий и до смерти пугающий, сводил с ума.
Когда чудище стихло, когда оно отступило в тень, я, собрав последние крохи сил, рванула прочь, двигая окостенелыми слабыми ногами как можно проворнее.
Лип бежал впереди с теми же мыслями и, шустро перебирая лапками, оставлял чёткий след, по которому я плелась, хромая обеими ногами. Клонило в сон от всего пережитого, и тем не менее я упрямо шла вперёд, понимая, что на привал времени нет. Мышцы гудели и болели, но встреча с лешим придавала неожиданной бодрости. А сложный путь в гору обогрел получше огня.
Поэтому, когда вечером мы миновали подмёрзшую старицу, по которой петляли последние два часа, останавливаться не стали. Шли, как два барана, вперёд — упрямо и бессмысленно, но зато шли. Смеркалось. Ноги еле шевелились, но мы выбрались на дорогу — узнанную нами по одному короткому, прочному деревянному настилу глубоко под снегом.
Впервые за долгое время я по-настоящему ликовала! Набросала лапника, насобирала хвороста, сама не надеясь, что сумею разжечь огонь, но находку надо было отпраздновать.
Я села напротив веточек, выстроенных шалашом, и зажмурилась, пытаясь заново вызвать то самое чувство угрозы, от которого в прошлый раз вспыхнула магия. Жёлтые глаза-одуванчики, которые будут преследовать меня, кажется, всю жизнь, химеру без сознания, злость, от которой хочется убивать. И просидела так, пока в небе не загорелись яркие звёзды.
— Ну, пожалуйста, давай же… — я злилась и дрожала.
Пот, вымочивший всю мою одежду, заледенел так, что в глубоком пруду и то не так холодно, как мне в свадебном наряде и Нойтином плащике.
Лип вылез поглядеть, чего я добилась, и так и сидел — голодный, худой и несчастный, подбадривая своим присутствием.
— Может, я что-то не так делаю?
Уставившись на палочки, я представила, как они горят. Ничего. Представила горящую сферу в руках. Ничего. Шептала, звала огонь. Ничего. В итоге, выбившись из сил и разнервничавшись, выругалась, как умела, запихнула мышонка в карман, накрылась веткой и скрючилась.
В голове метались мысли об огне и тёплом домашнем очаге, блинах и хлебе с молоком. О детстве, унижениях и маленьких радостях, когда приезжал Оли. Хорошо, что сама ушла. Могла бы всю жизнь ему испортить. А тут такая добросовестная попалась — сбежала. Хороший он друг. И жаль, что всё вышло вот так.
Не в силах уснуть, я открыла глаза и посмотрела на неудавшийся костёр. Он — как вся моя жизнь. Вроде магия есть и время подходящее, а всё никак. Так и я. Казалось бы, как может в семье Квинт родиться пустой ребёнок? Они ведь не простые, издревле сильные маги. Но ведь сумела же. Хотя, собственно, теперь-то оказалось, что пустой я и не была-то вовсе.
Помню, верила до последнего, что всё у меня как у других и вот-вот появятся признаки. Отец обещал записать меня в Дирк, а мама — подарить пуговку из цитрина. Знала, что всё это чепуха, но всё надеялась. Отец любил разбрасываться внезапными, громкими и пустыми обещаниями. А вот мама… Я всё думала об этой самой пуговке, которую обещали только мне одной. Потому что она любила меня больше других. Не знаю, почему так, но вот такое её давнее предпочтение обратилось буквально против меня, когда угасло.
А пуговка красивая бы была. Только ненужная.
Как не нужна была эта свадьба. Как и моё существование в том доме. Одно только важно теперь. Я вынула ключ и повертела в руке. Свобода. Как бы дорого она мне ни обошлась! Вот что важно!
Домик из веточек заискрился. Я удивлённо приподнялась. А когда поняла, что у меня получилось, кинулась добавлять тоненьких веток.
Всё-то у меня получится! И в усадьбу попасть, и тайник найти, и жизнь корявую исправить.
— Лип, зажгла! Греби сюда греться! — позвала я мелкого, когда огонь уже полыхал вовсю.
На душе стало как-то полегче. Я подложила в огонь пару камней а спустя час сгребла их под ноги, один завернула в шаль и так свернулась под лапником, держа в ладошках горячий камень.
Где-то неподалёку завыли волки. И раз они не опасаются… значит, Борочея поблизости нет. И с этой приятной, согревающей мыслью — уставшая и измотанная — я преспокойненько заснула.
От голода скрутило желудок в болючий узел. Ноги с утра передвигались кое-как. Лип не двигался — свернулся тёплым пушистым комочком и впал в голодную спячку. Брат рассказывал, как подвальных крыс морили голодом и привязывали клетки к животам преступников. Таких, как я. Потому что само то, что я живу за пределами рабского поселения, — преступление. И так со мной и следует поступить однажды, когда рассержу его очень сильно.
Я погладила комочек, надеясь, что он не начнёт меня жевать. Некстати вспомнила псов, упомянутых моей сестрой, которых она грозила на меня натравить.
Морзаны.
Жуткие твари, охраняющие все границы Шелховета, выведенные самим императором после Великого Раскола.
Через несколько часов пути, когда я совсем упала духом, запахло дымком. Дорога всё так же утопала в снегу, а впереди показались следы людей и покосившийся дорожный знак.
Читала я худо-бедно. Однажды Оли привёз мне несколько книг, и мы спрятали их у него на огороде. Он научил меня буквам, а всё остальное оставалось за мной. Однако выкроить время на такую нелепую шалость было трудно. Дела по дому всецело поглощали меня, не прожёвывая, а когда удавалось вырвать себе хоть минутку, меня почти всегда запирали на чердаке.
«Ветви» и «Корни» — гласили надписи, указывая в разные стороны. Одна часть дороги уходила в горы, другая — ниже, к лесу.
Я выбрала к лесу. В Корни. Потому что спускаться, конечно, заманчивее. Да и вряд ли лорд осел бы на зимние праздники прямо в горах, окружённый скалами.
Дорога петляла меж деревьев. Слева — изменчивый склон: то крутой, аж дух захватывает, открывая невероятный ландшафт кедрового древостоя, то пологий, спуск с горы, плотно укрытый буйными кустами можжевельника.
День становился солнечным, и, чтобы не простыть ещё сильнее от вновь катившего по спине пота, я сняла плащ и накинула его на плечо и настойчиво старалась угомонить кашель — лёгкие наполнились жидкостью, хрипели и булькали, и это доставляло немало неудобств.
Наверное, всё из-за этого. Или из-за того, что мысли были далеко — в двух днях пути, в Кедровом Лале. Я не услышала повозки за спиной и ржания коня. Не услышала и крика, раздирающего гортань какого-то мужичка на козлах.
Я заметила всё это гораздо позже, когда в меня влетел мерин.
Повозка от резкого торможения накренилась и понеслась на меня со всей небывалой скоростью. Ударила так, что вышибла с дороги, как гриб пинком.
Я полетела.
И хорошо бы, если бы на этот раз слева оказались кусты и деревья, но с моим-то везением там был именно обрыв.