Путь в Арвейн

Глава 19 Чужая

Густой, непроглядный сон подбирал с земли и уносил домой.

В крохотную кухню, за рубку капусты на засолку, где слышен смех ещё маленькой Луизы, где льются сплетни о подружках Хельги, а Нойта — кроткая и внимательная девчонка. Туда, где моя душа пропитана страхом и остаётся уповать лишь на то, что меня не заметят за большим глиняным горшком в углу стола.

— Куды? Нет, туда не клади! Сюда неси, горе ты моё… — встревоженно подгоняла мать.

Скорее, скорее… Чего она хочет? Подойти? Помочь? Или сидеть тихо, пригнуться и стараться быть незаметной?

— Бадью поближе, сюда давай, — торопливо велел голос помоложе.

Хельга? Нойта? Кому это она? Не мне же?!

Маленькая Луиза вскрикнула, заплакала. Что-то напугало её, а за горшком мне и не видать-то толком...

— Ты, кажись, оглох, парень? — громыхнул низкий, властный голос. — Поставь ты таз на стол и пододвинь!

Папа? А кому? Точно брату говорит, кому ж ещё.

Значит, брат вернулся. А он меня всегда и везде находит, как бы я ни пряталась. Вот и теперь найдёт. Отругает. Надо бы встать. Но я не чувствую ног. Ничего не чувствую. Ни рук, ни ног. Но слышу — таз водрузили на стол, он со скрежетом потянулся в сторону горшка, за которым я притаилась.

— Да что проку? — глухо вымолвила Нойта. — Не выживет, ты же видишь…

— Всю переломало… — вздохнула мать. — Видать, мало ей боги отвели. Глянь, она и без того вон какая ледащая была. Мы только напрасно ей мучения продлеваем.

— Лечи давай, чего уж там! — отрывисто бросил отец.

— Легко сказать, сам погляди, как лечить-то? — спросила мать, а потом голос её стал чуть жёстче. — Где, говоришь, выкопал? И на кой ты туда полез-то, дурень?

— Сам не знаю, — мрачно ответил Варн.

— Надо знахаря звать, — твёрдо произнёс отец. — Сами не вытянем. Или Гельмуту рассказать?

— И что ты ему скажешь? Что он её в кустах нашёл и на стол водрузил? Кто тебе поверит-то? — нервно фыркнула мать. — Скажут, что это он её набил.

— Надо ещё подумать, как тело выносить, — бесстрастно заметила Нойта, — и куда закапывать, когда совсем к иным унесёт горемычную.

В комнате повисло тяжёлое молчание, прерываемое плачем маленькой Луизы.

— Да уберите вы ребёнка! — нервно потребовала Нойта.

Где-то скрипнула нога по деревянному полу.

— Вот ведь знала, что одни беды принесёт… — заворчала мать, прошаркала по полу, затопали ножки Луизы, скрипнула дверь комнаты. — Забери ребёнка, не до неё теперь! — крикнула мать кому-то. — Говорила вам, а вы что?

— Так голодный был, глупый, — глухо пробурчал отец.

— Вон какого откормили, — проворчала мать. — Свину во дворе, и тому за него стыдно.

— Ты всё об одном да об одном, — раздражённо фыркнул отец, — при каждом удобном случае… Ты мне лучше скажи-ка, сколько знахарь возьмёт?

— Много, — отмахнулась мать. — Да зря это. Не трать деньги. Тут кости торчат, видишь белые обломки? Всё в грязи. Руку, смотри, как вывернуло… Рёбра, небось, переломала, на морозе невесть сколько пролежала. Как пить дать, помрёт. И очень даже скоро.

— Я за знахарем, — угрюмо бросил Варн.

Комната вновь окунулась в мрачную тишину.

— Так будет правильно. По-человечески.

— Потом в жизнь не выплатим, — ворчала мать. — Если, конечно, ноги не протянет до того, как сюда привалит этот старый пень.

— Веди. Чего уж там, — согласился отец.

— Поторопись, Тамлен! — завопила Нойта. — Чего встал столбом? Беги, скорей!

Послышались быстрые тяжёлые шаги, снова скрипнула дверь и захлопнулась.

— Жаль беднягу… Как же её так? — после долгой паузы пробормотал отец. — И платьице тонкое…

— Может, из этих? — задумчиво шепнула мать и предположила: — Чёрных ведьм?

— Да ну, надумала, — хмыкнул отец.

— Ну а что? Сам пораскинь! — продолжала мать. — Как она туда попала? Чего её так перемолотило, а она всё дышит и хоть бы хны?

— Да видно, сбросил кто, — небрежно заметила Нойта.

— Вот, а я о чём, — кивнула мать. — Может, её неспроста сбросили, а по его велению.

— Казнили, может, её так, — подсказала девушка.

— Всё, тихо! — громко оборвал отец. — Зря мы, что ли, за лекарем послали?

— А вдруг? — всё равно не унималась мать. — На кой она нам? Своих, что ли, бед мало?

— Сами, может, придушим — и дело с концом, — хмыкнула девушка.

— Ты ополоумела? Хочешь за ней следом? — взвизгнула мать.

— Да правда, помолчала бы, — угрюмо протянул отец.

— Да я-то что? Из жалости и только… — отмахнулась Нойта.

— И без тебя тошно, — пробормотала мать. — Она вон… Если и выживет, точно калекой останется.

Она вздохнула, сдвигая что-то по столу.

— Жаль девку… Молоденькая. Не пожила ещё.

Тёплый свет рассыпался по столу, мягко ложился на шершавые доски, отражался в тазу, накрывал грузные мешки у стены и приглушённо мерцал в потемневшем стекле окна, за которым давно царила ночь. В печи потрескивали угли, и этот звук — размеренный, домашний — был таким знакомым, таким привычным, что я позволила себе оторваться от работы. Сгорбившись и сжимая ладонями себя за плечи, я ловила вялые, ленивые звуки — хрусткие движения ножа по кочану, всплески воды в умывальнике и негромкие разговоры. Всё это составляло мерное, привычное ворчание моего дома. Однако в этом уютном, утишающем фоне было что-то едва уловимо чужое, будто в знакомую мелодию вплели неловкий фальшивый аккорд — едва заметный, отзывающийся смутной тревогой где-то под рёбрами.

Голоса смешивались с глухим треском огня, незнакомым скрипом табурета, слишком быстрым цокотом каблуков и не находили отклика, не вписывались в привычные образы. Что-то мешало, что-то не позволяло сразу сложить картинку, размывало и искажало звучание так, что в привычной кухне вырисовывалось неясное ощущение обмана.

И только когда в комнате раздался чей-то твёрдый шаг — тяжеловатый, с явным скрипом кожаных сапог, — я поняла, что не знаю, где я.

— Как давно она здесь? — Голос низкий, насыщенный, чуждый лишним эмоциям, звучал с той холодной, тяжёлой уверенностью, от которой хочется выпрямиться и не дышать.

— Давненько, милорд, с утра самого, — заговорила женщина. — Тамлен на рассвете привёз, всю ночь на себе вытаскивал… Никто ему не помогал. Сам, всё сам, милорд. Хороший малый, знайте, сердце у него золотое…

— Почему сразу не доложили? — Он не повысил голос, однако в этой жёсткой чёткости не было и намёка на терпение.

— Так мы к знахарю поначалу, а он только руками развёл да сказал: может, вы, если только не уехали ещё, и то… Худо дело, говорит. Может, и вас не стоит тревожить о таком…

Глава 20 Кто удачи хлебнул

3 Афтерра Йола 400 год с п.д.

В своих бедствиях люди склонны винить судьбу, богов и всё что угодно, но только не себя самих. — Платон

Снова мрак — вязкий, липкий, как смола, заволакивающий всё тело и погружающий в сны. Жгучие, обжигающие гортань от моих криков сны. Ломающие кости, зубы, нос, руки, ноги и даже череп.

Так больно мне ещё не было.

И в этом чёрном сне я как в диком водовороте: меня тошнит и рвёт, а облегчение всё не приходит. В нём я не могу сдержать ничего внутри. Так никто не умирает. Меня мотает на краю иного мира, а кто-то вцепился клешнями прямо в мясо и дёргает назад. А мир ярится, сопротивляется, и выдавлевает меня из себя. Такой злости и отчаяния я никогда не испытывала. Чтобы орать, звать мать и умолять отпустить одновременно.

— Говорят в народе: кто удачи хлебнул, тому и леший брат.

— Я та удача, которой она хлебнула. И то пока не точно.

Тьма слизала голоса и звуки, бросила видение, где я танцевала на горящих углях, а кругом один огонь. Кровавый, разящий огонь, обжигающий сами кости, обливающий их раскалённым железом. Но и он постепенно тух, как и моё сознание. Я болталась в чёрных водах небытия, как полудохлая рыбёшка на поверхности бескрайнего моря…

Но покой этот был недолгим. Волны небытия прибили меня к каменистому берегу сознания. Оно первым делом открыло для меня звуки, по которым я определила, что нахожусь в небольшой комнате, а рядом кто-то живой. Он спокоен, но временами вздыхает глубоко и устало, и тогда возникает суета чуть подальше. Слышны шорохи, и голос молодого парня интересуется, чем ему занять руки и может ли он хоть что-то ещё сделать. Я разлепила глаза. Едва ли. Узкая щель света прорезалась только в правом. Твёрдый голос донёсся издалека.

— Как тебя зовут? — прозвучало надо мной.

Я промычала нечто невнятное и снова закрыла глаз.

— Говорить можешь?

Отрицательно помотала головой. Ошибка идиотки — голова взорвалась такой болью, что стошнило себе на грудь. Зато второй глаз снова видел, хоть и неясно.

— У тебя есть кто-нибудь родной?

Родной? Да вроде бы… Были… Мама, папа, три сестры и брат. Как зовут? Не помню. Где живут? Не помню. Меня рвёт, тело горит огнём так, что от боли комната пульсирует чёрными пятнами.

— У тебя сотрясение, переломаны кости. Я сейчас буду тебя осматривать. Веди себя хорошо, в обморок не падай. Необходимо, чтобы ты как можно дольше оставалась в сознании.

Человек, точнее, тёмный размытый силуэт человека, подошёл ближе, приподнял тёплое покрывало, отчего моментально стало невообразимо холодно.

— Так… посмотрим сначала ногу. На правой всё было цело, только лодыжка подвёрнута. Это не так опасно, здесь обойдёмся пока перевязкой. А вот левая… С левой пришлось попотеть. Тут ещё не заросло, правда, гноя пока нет и покраснений тоже.

Покрывало совсем покинуло тело.

— Подойди, Тамлен, и слушай внимательно.

На меня наползла ещё одна тень — круглая и неуклюжая. Я сморгнула слёзы и стиснула зубы от боли.

— Мычит, — тактично подметил пухлый паренёк.

— Мычит — значит, жива. Смотри, здесь зашил, понаблюдай, чтобы шов не разошёлся. Этот лёгкий, однако девочка молодая, и я бы хотел, чтобы совсем не осталось шрамов. Попробуй припарку из свежего подорожника, но сначала вот этот порошок — это Аскорий. Насыпешь, а сверху листьями придави и перевяжи. Промывать и менять каждый час! В состав Аскория входят сушёные корни лунной орхидеи, эта тварь может прорасти прямо под кожей. Поэтому промывай хорошо.

Паренёк озадаченно кивнул и посмотрел на лекаря с опаской. Я опять сморгнула слёзы боли.

Лекарь высокий и большой, серьёзный такой, хмурый. Смотрит пронзительно, как на беззаконницу.

— Рёбра сами по себе заживут, главное — поменьше двигаться. Правую руку посмотри.

Лекарь сам приподнял обсуждаемую конечность, а я взвыла. Или заскулила — это как отнестись.

— Три перелома. И ещё пальцы. Здесь обморожение, — он постучал пальцем по мизинцу, — а это синяк. Смотри, не перепутай. Волдыри не вскрывать!

Положил мою руку на место и подал пареньку баночку, потряс ею перед его носом.

— Это медвежий жир — предварительно нагрей, можешь смешать с воском. Тут обязательно намажь. Золу с мелом — вот сюда. Палку не развязывай.

— Понял, — кивнул паренёк.

— Очень надеюсь. За твои пироги я чуть ядром не расплатился. Ухаживай хорошо! Левую руку не трогай совсем. Головой не тряси. Вот обезболивающее, вот спирт, — лекарь потыкал пальцем у меня над головой. — Липовый отвар — три раза в день, порошок в еду. Это капнешь ночью, как уснёт. Это утром, пока не проснулась.

— А она теперь такая будет?

— Зубы вырастут. Потерять передние для девушки хуже смерти. Поэтому капай вот это прямо на десны, как уснет, чтобы не так больно. В остальном держи в сознании подольше — так сердце быстрее бьется, а мы, маги, при этом скорее восстанавливаемся.

— Это молоко, что ли?

— Похоже, да? Средство редкое, я достал из старинных запасов. Бледность ему придаёт скорлупа драконьего яйца.

— Ого! — удивился было парень, но мой вид быстро погасил его восторг, и он поспешно указал на мои ноги: — А это… пальцы чёрные…

— Долго по снегу шла. Вон, пиявки, — лекарь указал парню за спину.

Парень обернулся, взял стеклянную банку, повернул к свету, разглядел внимательно.

— На кровавой луне выращены. Тут семь штук. Смотри за ними хорошо — одна такая стоит как твоя годовая.

Лекарь не старый и не в летах. Я его почти не вижу — он высок, а у меня глаза так широко не открываются. Да и свет тусклый за спинами мужчин.

— Лягушку на живот положи вечером. Это её хорошо взбодрит. Может, даже заговорит. И не забывай нагреть ей рубины в огне, а то толку никакого, — пробормотал лекарь. — И не потеряй, уши оторву.

— Спасибо вам!

— Не ты мне жизнью обязан, и не тебе благодарить. Как заговорит — приведёшь ко мне. А пока пусть восстанавливается. Самое страшное теперь позади. — Это он, кажется, сказал мне, хотя мне от этих слов не слишком полегчало.

— Мне её забрать отсюда или…?

— Или. Куда ты её денешь? Вон тебе тюфяк — спи на нём. Кормись на кухне. Мыть Зиглин позову. Всё. Действуй. Мне тоже нужно отдохнуть.

Человек накрыл меня одеялом и ушёл, а паренёк с круглыми от ужаса глазами глядел на меня.

— Так… лягушку помню… эта мазь вроде на кости… тьфу ты, на швы на левой… правую не трогать… Ах, сейчас, надо повторить… Так…

Ужас его достался и мне, когда я прослушала это повторение в точности да наоборот от того, что наказал ему лекарь. Очень захотелось вновь заговорить. Только язык недвижимым куском наполнял рот и мог только глотать вязкую слюну.

— Положу-ка я для начала рубин в огонь… А нет, это же вечером…

Хныкать не стала — не поможет. Уснула, и дело с концом.

— Я Тим, кстати.

Лягушку всё-таки положил. Раскалённую, как клеймо. Он что, её в костре подержал? Теперь ещё ожог будет. Просто так и помереть ведь не дадут — домучают.

— Ты на огонёк похожа. Рыжая, лохматая.

А он на пирожок. Но это как-то обидно. И всё равно похож. Румяный, круглолицый, с картошкой небось. А огоньком меня Оли прозвал. Я всегда лохматая. Иногда ещё костром обзывал, когда патлы отросли до пояса, а чесать их времени не было. Я тогда их заплетать научилась и прятать под косынку.

— Есть будешь — промычи что-нибудь.

Я обиженно уставилась на спасителя. Однако голод злобно рыкнул за меня из живота.

— О, можно и так, конечно, — хмыкнул Тим. — Так, тут у нас суп-пюре, и надо в него добавить… вот это, думаю, — он покачал флакончиком перед глазами.

Есть расхотелось. Ну, логически расхотелось, а телом я бы съела и отраву. Что угодно, даже башмак бы сейчас проглотила, так есть хотелось.

После еды и экстракта шиповника опять уснула, проснулась от боли и собственных стонов.

Глава 21 Лэйрена

« Если сон облегчает страдания, болезнь не смертельна.» Гиппократ

Свет проникал сюда сквозь приоткрытые ставни, разрезая полумрак на пыльные полосы и освещая тесную кладовую, доверху набитую съестным.

Под самым потолком свисали связки сушёной рыбы и грибов, копчёные колбасы и пучки пряных трав. Сыры стояли в углу аппетитными столбиками, мирно соседствуя с плетёнками, доверху наполненными разнообразными сухофруктами и орехами. А запахи!

От запахов кружилась голова: здесь витал дух яблок и дыма, копчёностей, сушёных груш и укропа. В коробе под скамьёй хранились запасы лука, в старом ящике — моркови и репы. Оттого мне постоянно хотелось кушать. А стоило двери на кухню приоткрыться, как внутрь врывался аромат горячего бульона и свежего хлеба. Рот моментально наполнялся жадной слюной, и я, сглотнув, непременно проверяла языком выступающие камешки своих растущих передних зубов.

Через пару дней Тим стал отлучаться, а на животе у меня оказалось пушистое создание.

Мышонок.

Но мне он даже понравился — симпатичный.

— Лип, — позвала я.

Воспоминания приходили вместе с выздоровлением, сменяя боль ноющими опасениями и вовлекая меня всё глубже в водоворот самобичевания. Казалось, меня вот-вот отыщут, схватят и волоком потащат обратно в отчий дом. Спустя время тревога, сосущая под ложечкой, заставила считать сие предчувствие не предстоящей карой, а избавлением!

Тогда-то у кровати и обнаружилась стопка книг, коих я не замечала до этих пор.

Кое-как, стараясь не потревожить изломанную руку, я положила книгу на живот и принялась читать, желая не накликать беды и отвлечься от дурных мыслей. Переворачивать страницы было больно. Впрочем, любое движение причиняло дискомфорт, поэтому листала я только тогда, когда прочитывала всё до конца. Иногда даже по нескольку раз.

Зиглин, миловидная, фигуристая девушка, приходила дважды в день, чтобы помочь мне, а всё остальное делал мой новый друг Тим.

— Ты бы и меня научила… — как-то попросил он за завтраком. — А то сидим, как не родные.

Передние зубы у меня уже наполовину отросли, и лицо не так болело, поэтому я улыбнулась — правда, в кружку с липовой настойкой.

— Дауай… попйобуем…

И я начала его учить.

Дело шло хорошо: выздоравливала я быстро, могла уже спуститься с кровати, добрести до комнаты для удобств на другом конце дома, держать хлеб и даже смеяться шуткам Тима.

Парень он был общительный и задорный — во всём видел светлую сторону.

Он притащил себе ящик с низкими стенками, а в ящике — просеянный песок, по которому я выводила ему буквы. И так, у моей койки, застеленной стёганым тюфяком, Тим часами сидел и учился, отлучаясь на кухню по делам и сразу, как окончит работу, с огромным энтузиазмом спешил обратно.

Маленькую комнатушку заполняли тянущиеся слоги. Бывало, из-за двери проскальзывал смех кухарки Меты и горничной Зиглин, осмеивающих нас. Но это скорее забавляло, нежели огорчало. В те времена мне становилось по-настоящему радостно на душе и тепло. Иногда я просто молча наблюдала за ним, таким упрямым добряком. Бывало, даже хвалила, как умела. А бывало — читала понравившиеся отрывки из травника, который мне подложили.

— Сколько ещё до «Л»? — Тим вздохнул, потерев лоб запачканными в песке пальцами.

— Ещё немного, обещаю. Читаю: женьшень. Пиши пока «Ж».

— Так?

Я кивнула неуверенно, переводя взгляд с его несуразных палочек на мою, выведенную на песке ровную букву.

— Женьшень, — прочла громко из травника, чувствуя упадок воодушевления от преподавательского процесса. — «Корень жизни», «дар бессмертия», «божественная трава».

Тим вывел очередного монстра, и я приподняла книгу, чтобы не мозолить глаза его творчеством. Ну правда! У Хоба бы вышло аккуратнее.

— Внешний вид: корень напоминает фигуру человека, иногда даже с «руками» и «ногами»… Так, это же мандрагора!

— Нет, нет! — пылко возразил Тим, выхватывая книгу, перевернул её и покачал головой. — Тысячу раз нет и ещё один!

— Посмотри на картинку! — запротестовала я.

Тим передал мне книгу и ткнул пальцем в иллюстрацию.

— Тут один корень намалевали — и то нет, он тоже не похож. У мандрагоры он толще, тёмный, прямой, похож на человечка, — Тим оттряхнул руку о штаны и снова ткнул пальцем в картинку. — А этот светлый и ветвистый.

Он уселся обратно на пол, важно прикрыл глаза, открыл их и деловито продолжил:

— Цветки у них тоже разные. У женьшеня — мелкие, бледно-зелёные, собраны в зонтик. А у мандрагоры — крупные, сначала зелёные, потом фиолетовые. Плоды у женьшеня — красные костянки с двумя семенами, а у мандрагоры — жёлтые или оранжевые «яблочки».

— И кому я только читаю?

— А ты на «Л» почитай, мне интересно.

— Что там на «Л»?

— Лэйрена, — мечтательно произнёс Тим.

Я кое-как перевернула пару страниц и поискала.

— Вот она. Я читаю, а ты выводи.

— Давай. Ж-ж… жа…

— Лэйрена мягколистная — редкое многолетнее растение с высокой чувствительностью к внешним условиям. Ботанические характеристики читать?

— Да, давай.

— Листья продолговатые, серебристо-голубые, обладают слабой био-лю-ми-нес-ценцией, заметной в темноте. Ого. Читать дальше?

Тим кивнул.

— Цветение наблюдается раз в три года. Цветки мелкие, светло-фиолетового оттенка, практически без выраженного аромата. Тут дальше так… фар-ма-ко-ло-ги-ческие и ма-ги-ческие свойства. Энергетическая… аб-сор-бция. Читать, да?

— Ну, Огонёк, меня работать заставляешь, а сама ленишься!

— Растение способно впитывать негативные эмоциональные импульсы, создавая вокруг себя спокойную атмосферу. Данный эффект распространяется не только на того, кто употребляет настои из ленарии, но и на всех, кто находится в непосредственной близости.

Я выдохнула от напряжения, отдышалась немного, проверила каракули друга и продолжила мучения:

— Се-да-тив-ное воздействие: при использовании в качестве добавки к питью оказывает мягкое успокаивающее действие, снижает тревожность и способствует психо-эмоциона..льной стаби-льности.

Попила горький отвар, от которого отказывалась всё это время.

— Гип-но-ген-ное свойство: при размещении листьев под подушку способствует глубокому и восстанавливающему сну, снижает вероятность кошмаров и бессонницы. Фух, я молодец! Ты дописал?!

— Во! — показал мне выведенные чудища на песке. — Как ухаживать?

— А оно тут где-то живёт, да? — задала я правомерный вопрос.

— Это я семена купил, — гордо улыбнулся и выпятил грудь. — Моё оно. Злыдь всё не верил, что прорастёт, а я ему — на! Злыдь — это Гельмут, он тут управляющий. Гоняет нас по усадьбе с утра до ночи, хоть здесь обычно никого и нет.

— Где ты семена-то добыл?

— В Корнях, где ж ещё? Я там часто закупаюсь, туда приезжают зелейники из Арвейна.

— К нам, наверное, тоже… Ну, не к нам, а в Шилейлу, приезжала как-то одна и осталась. Я-то думала, из Дирка, а оказывается…

— Ну, правильно думала, что из Дирка, — это более вероятно. Дирк — это одно дело. А Арвейн… — он поднял вверх палец для большей важности. — Оттуда зелейники только в столице оседают. Сюда приезжают редко, но бывает: у них в Корнях теплица специальная — учебная.

Я понимающе кивнула, а Тим внезапно с горечью посмотрел на меня.

— Ты веришь в судьбу, Огонёк? — он хмыкнул, уставился на свои каракули и потряс песок. Выровнял. А когда вновь заговорил, голос его стал вдруг серьёзным и взрослым. — Я ведь тогда всю зиму отпрашивался съездить, а меня всё не пускали, да не пускали, тут столько народу было — минуты не урвать. А в последний день лорд вдруг сам говорит: езжай, мол, раз охота, и монеток подсыпал. Говорил, гости все собираются, и мне пора бы отдохнуть скорей, пока зелейники тоже не уехали. Ну, я и поехал.

Тим задумчиво ворошил песок, а я тяжко вздохнула, внимательно слушая его рассказ.

— С утра ещё углядел что-то тёмное в снегу, но плюнул, проехал дальше… Закупился, погулял в Корнях, да припозднился, а как сумерки наступили — покатил назад в Ветви. Торопился, вёз ржаную муку на завтра и семена купил, а им на морозе долго нельзя. И проехал бы мимо, если бы не заметил то же чёрное пятно.

Я слушала, затаив дыхание.

— Ну, спешился, думаю, гляну и дальше поеду, — Тим почесал затылок, одёрнул грязные пальцы, фыркнул, отряхнувшись, и продолжил: — Смотрю — плащ. Хотел было вытянуть и забрать, раз целый день спросу нет… А тот гад зацепился. Тянул-тянул и тут… вижу внизу, под обрывом, маленький комок. Сначала подумал, что груз с повозки сорвался. Стало быть, понятно, какой раз тут зелейников-недоучек навалило. Просто клад причудился! Ну, была не была… Полез.

Тишина, повисшая в комнате, сдавила виски тупой болью. Если бы не он… если бы его тогда не пустили за семенами, меня нашли бы только по весне.

— Тащил тебя часа три… Уже ночь наступила, когда наконец загрузил.

— Спасибо тебе, Тим, — сорвавшимся голосом сказала я. — За всё. Не знаю, удастся ли мне когда-нибудь по-настоящему отблагодарить тебя… Я просто безумно счастлива, что ты так любишь растения!

Смеялись мы долго, до коликов и слёз. Всё болело, тем не менее радость заливала сердце до самых краёв, и я не могла удержаться.

Глава 22 Тринадцать ругелий

Однажды вечером Тим принёс мне новую одежду: тёплую белую камизу, лиф, который следовало зашнуровать спереди, нижнюю и верхнюю юбки, выглаженный, накрахмаленный передник, воротник, чепец и даже кожаные туфли. Точно такую же одежду носила Зиглин — горничная лорда Вестмора, невзлюбившая меня с первой минуты знакомства.

Одевалась я хоть и с трудом, однако была дико довольна обновками и одновременно нервничала из-за предстоящего разговора с лордом Рейнаром Кадвайлом Вестмором, графом Златых Гор, архимагом и кем-то там ещё… Всех его титулов и имён запомнить так и не удалось.

Немыслимое счастье от моего нового обличия смешалось с накатившей трусостью перед моим спасителем и его возможным желанием со мной проститься.