Ханская невеста для степного дракона
— Если ты играешь со мной, певица, — сказал он наконец, — то ты играешь лучше всех, кого присылала ко мне степь. А присылала она многих.
— Я не играю. Я пою, — сказала я. — Это разное. Играют — для других. Поют — потому что молчать нельзя.
Брачный ряд писали в тот же день, до заката, потому что осенние дни коротки, а недоверие длинно.
У степи для этого есть обычай, старый и красивый: условия ряда пишут не на бумаге — бумага для степи мертва, — а на лентах, и каждую ленту оглашают вслух, и вяжут на свадебный шест, и пока шест стоит у юрты, ряд живёт. Писец ханши, скрипя от усердия, выводил на четырнадцати лентах четырнадцать условий: о мире между домом Аргун и родами степи до Ночи Большого Ветра и после неё; о дождях, которые дом ветра начнёт гнать к пастбищам со дня свадьбы; о караванных ветрах; о меже; о том, что невеста вольна в своей вере, своих песнях и своём бубне; о том, что обиду невесте степь считает обидой себе; и прочее, что положено, — я слушала вполуха, потому что считала не слова, а ноты.
Седьмую ленту продиктовал сам Тарлан.
— Пиши: брак сей — договор мира, не сердца. Ни одна из сторон не должна другой ни любви, ни притворства в ней. — Он сказал это сухо, глядя поверх писца, и рука в перчатке лежала на колене неподвижно, как вещь. — Никаких чувств. Так и пиши.
Кайсар слушал седьмую ленту, склонив голову, и кивал ей, как доброму ученику. А на моей пятнадцатой — я нарочно смотрела на него, оглашая, — его бархат впервые за два дня запнулся: на полвздоха, на волосок, никто не услышал бы, кроме меня. Он тут же улыбнулся шире прежнего и сказал, что устами невесты говорит сама межа, и что правда в юрте — начало правды у камня. Красиво сказал. Но полвздоха я уже забрала себе и спрятала к остальному.
Юрта одобрительно загудела: разумное условие, честное, без обид. Гуль за стенкой, я знала, сейчас умирает от жалости ко мне. А я сидела и думала: какой странный лад у этой сухости. Так сухо говорят не те, кому всё равно, а те, кто вперёд отсекает себе руку, чтобы потом не было больно. Дом ветра уже отдавал один раз своё сердце камню — и камень назвал его дом лжецом.
— Дозволено ли невесте своё условие? — спросила я.
Спрашивать положено, и отказывать не положено, но по юрте всё равно прошёл шумок: ханская невеста из певиц — и со своим условием. Тумар повела бровью: говори.
— Пятнадцатая лента, — сказала я писцу. — Пиши: в юрте мужа и жены — только правда. Лгать друг другу нельзя ни в большом, ни в малом. Молчать — можно.
Писец обмакнул кисть и замер, ожидая, не рассмеются ли. Не рассмеялись. Лорд Тарлан Аргун повернул голову и посмотрел на меня во второй раз — и в этот раз по-настоящему: внимательно, тяжело, как смотрят на замок, к которому вдруг нашёлся ключ, только неизвестно ещё, от той ли двери.
— Странное условие для дома, который вся степь зовёт лживым, — сказал он. В голосе не было издёвки. В нём был вопрос.
— В степи говорят: хочешь узнать, кривой ли колодец, — не спрашивай соседей, спусти ведро, — ответила я. — Я буду жить в вашем колодце, лорд. Соседей я уже наслушалась.
Что-то дрогнуло у него в лице — ещё не улыбка, тень её тени, — и пропало.
— Пиши, — сказал он писцу. — Пятнадцатую. И привяжи выше седьмой.
Кайсар поднялся со своего места, когда все ленты были оглашены, — благословлять ряд. Так тоже положено: Голос Ветра держит руку над лентами и поёт короткое слово камня, чтобы договор был угоден меже. Он пел красиво, тепло, и юрта слушала, прикрыв глаза, а я смотрела на его руку. Перстень с прорезью висел над лентами, и Кайсар — этого не видел никто, потому что никто не смотрит на руки святого человека, — тихонько, большим пальцем, тронул прорезь, и перстень отозвался.
Тонкий звук, короче комариного, на самой кромке слуха.
И у меня внутри всё стало холодным и очень ясным, потому что этот тонкий звук — этот строй — я слышала вчера. У судных прорезей. В песне камня, изломавшей правду Бекаса. Перстень Голоса пел не тем ладом, каким пел старый камень моего детства. Перстень пел ладом фальши — чисто, привычно, по-хозяйски, как поют ключом, проверяя, подходит ли он к замку.
Я ещё не понимала, что это значит. Я только спрятала это в себя, глубоко, туда же, где жила колыбельная, и досидела благословение с лицом каменной бабы, которых ставят на курганах.
Свадьбу малым чином сыграли на закате.
Малый чин — это без камня, без большого пира, без сорока обрядов: очаг ханши, огонь, соль, одна пиала кумыса на двоих и лента, которой вяжут руки. Большую свадьбу — у камня, с парной клятвой — по уговору отложили до Ночи Большого Ветра, и я была этому рада так, как радуются отсрочке приговора. Нас поставили перед очагом, соединили руки — его левую, без перчатки, с моей правой — и обвязали белой лентой, и рука у него оказалась тёплой и жёсткой, в старых мозолях от повода и меча, и я услышала, как он дышит: ровно-ровно. Слишком ровно. Так дышат через боль.
— Пей, — сказала ханша, подавая пиалу.
Мы выпили из одной пиалы — он держал её мне, потом я ему, как велит обычай, и кумыс был горький от полыни, и глаза у него вблизи оказались не серыми, а серо-зелёными, цвета степи перед грозой, и смотрел он на меня один короткий миг так, будто хотел что-то сказать, — и не сказал. Юрта прокричала славу. Бубны ударили. Гуль ревела в голос где-то сзади, счастливая и несчастная разом.
Вот так я вышла замуж — за один день, за чужого человека, за врага степи, в уплату мира, с седьмой лентой «никаких чувств» и пятнадцатой «только правда» на одном шесте. Между этими двумя лентами, как я потом поняла, уместилась вся моя жизнь.
Перед сном в мою девичью юрту — последнюю мою девичью ночь — пришла Гуль. Принесла узел с приданым, которое собирала сама, потому что у певицы приданого — бубен да песни: две смены одежды, гребень, зимний платок, напёрсток из стеклянного литья («на счастье, он мне счастье принёс, а тебе нужнее»). И на самом дне узла, завёрнутая в старый платок, лежала домбра.
Материнская. Тёмная, лёгкая, с потёртым грифом и странной насечкой вдоль него — мелкие зарубки без видимого порядка, которые мать иногда трогала пальцем, как трогают чётки, и которые я в детстве считала украшением. Я не играла на ней двенадцать лет. Я возила её за собой из юрты в юрту, как возят горсть земли с могилы.
— Ты же не оставишь, — сказала Гуль, шмыгая носом. — Нельзя её тут. Тут её выбросят.
— Не оставлю, — сказала я и положила домбру поверх узла.
Наутро был отъезд. Ханша вышла проводить — великая честь, — и я в последний раз поцеловала её сухую руку, и она удержала мою ладонь на один лишний вздох, и сказала тихо, мне одной: «Слушай, дитя. И живи. Второе — важнее». А лорд Тарлан, уже верхом, повернулся к ней и сказал при всей ставке, ровно и громко, как читают межевой знак:
— Я взял жену и дал слово, великая ханша. Моё слово прямое, и я привезу его к камню в Ночь Большого Ветра. Но запомни и ты моё второе слово: если ваш камень снова солжёт — я разорву договор сам, при всей степи, и пусть тогда ветер судит нас без толмачей.
Он не смотрел при этом на Кайсара. Он смотрел только на ханшу. Но перстень с прорезью, я видела, повернулся на пальце Голоса Ветра, как поворачивается ключ.
Мы выехали на полдень, к рубежу, и судная долина ушла за холмы, и я не оглядывалась, потому что оглядываться — дурная примета, а мне нужны были все приметы мира, добрые и злые.
Свиту вёл сотник по имени Жарык — немолодой, кривоногий, с лицом, выдубленным всеми ветрами рубежа, и с голосом честным и ворчливым, как старое седло. Он назвал меня «госпожой» без насмешки, подтянул мне стремя, проверил подпругу и всю дорогу держался на полкорпуса сзади — не как страж при пленнице, а как человек, которому велели беречь. Из этого я тоже сделала заметку: как велели, таким голосом и берегут. Остальные шестеро молчали, но молчали по-разному: двое — с любопытством, трое — с недоверием, один — со злостью, глухой и старой, как долг. Я запоминала их молчания, как запоминают лица.
Степь к полудню сменила цвет: жёлтое стало серым, ковыль — низким и редким, и по левую руку потянулись пастбища, на которых не было стад. Жарык, перехватив мой взгляд, сказал, ни к кому не обращаясь: тут в прошлые годы стояло три рода, ушли за большую воду, суды разорили. И больше ничего не сказал, но я услышала в его ворчании то, чего он не говорил: наши суды. Наш камень. И наша, стало быть, вина — так думает степь про дом ветра, и так дом ветра, выходит, думает про себя сам.
Я ехала и думала о том, какая из меня вышла странная невеста: ханша послала меня слушать дом Аргун, дом Аргун будет ждать, что я подслушиваю для ханши, и оба будут правы, и оба ошибутся. Уши мои с этого дня служили не степи и не рубежу. Они служили строю — тому, старому, из детства, который пел камень, пока его не переучили. Если он ещё жив где-то под фальшью — я его найду. А кто им потом будет владеть, степь или ветер, — пусть решают те, у кого копья.
Вечером, на первом ночлеге, когда свита ставила походные юрты и мой новый муж думал, что его никто не видит, он снял с правой руки перчатку — осторожно, как снимают повязку с раны.
Я видела это через щель полога, и лучше бы не видела.
Кисть у него была серая. Сухая, серая, в мелких трещинах, как такыр в засуху, как старый песчаник, как рука его брата в яме, — только у Санжара корка доходила до локтя, а здесь она уже выбиралась из-под рукава выше, к предплечью, и когда он согнул пальцы, с них осыпалась тонкая, блестящая в свете костра пыль.
Дракон, оставшийся без пары, выветривается. Об этом тоже поют у костров — я всегда думала, что это просто красивая страшная песня.
Мой муж умирал. Молча, ровно, никому не сказав, с седьмой лентой «никаких чувств» на свадебном шесте.
А клятву нашего мира через двадцать три дня будет петь камень, настроенный на чужой голос.
Глава 3. Ставка ветров
Три дня пути до Ветровой ставки мой муж разговаривал со мной в общей сложности столько, сколько иной пастух разговаривает с сусликом.
Утром он спрашивал: «В седле удержишься?» — и, получив «да», кивал. В полдень присылал с Жарыком бурдюк и лепёшку. Вечером, у костра, говорил: «Спи. Завтра рано». Всё. Седьмая лента на свадебном шесте, свёрнутом и увязанном на вьючной лошади, могла быть спокойна: чувств не наблюдалось никаких, в строгом соответствии с договором.
Зато я наслушалась на три года вперёд.
Голоса каравана раскрываются в дороге, как кумысный бурдюк на жаре: рано или поздно каждый забродит. Двое любопытных из свиты к вечеру первого дня спорили, приживётся ли степная госпожа на рубеже, и в их споре не было зла — было живое, тёплое любопытство людей, которым надоело бояться будущего. Трое недоверчивых молчали и дальше, но по-разному: у одного недоверие к ночи истончилось до простой усталости, у второго — нет, а третий, тот, со старой злостью, к ночи второго дня наконец заговорил, вполголоса, у дальнего костра, думая, что ветер относит слова. Ветер и относил — прямо мне в уши. Он говорил: видали мы таких ханских птичек, сестру его жены такая же птичка выпела из дому, донесла суду, что та хвалила запретную настройщицкую старину, род ободрали вирой до костей. Он говорил: пусть госпожа поёт, а я послушаю, кому она поёт. И я лежала под чужим небом, слушала и думала: вот и первый мой суд в доме ветра, и судья у меня — человек, которому уже сломали жизнь моей степью. Такого не переспоришь. Такого можно только не обмануть.
На второй день я начала петь.
Не для них — для себя: в степи, когда страшно и пусто, поют, чтобы дорога не съела. Я пела вполголоса дорожные, простые, про колесо и ковыль, про воду за холмом, — и заметила, как Жарык подтянул коня ближе, а за ним, по одному, вся свита перестроилась так, что я оказалась не в хвосте, а в середине. Люди тянутся к песне, как к костру, даже когда не доверяют рукам, которые его развели. К вечеру второго дня двое любопытных уже заказывали мне песни, как в юрте ханши, а один из недоверчивых — тот, чьё недоверие истончилось, — попросил «про дом», и я спела ему про дым над зимовьем, и у него сделалось такое лицо, что я отвернулась, чтобы его не смущать.
Мой муж ехал впереди и ни разу не обернулся.
Но на третье утро, когда я села в седло, он вдруг сказал, глядя куда-то мимо:
— Ночью будет дождь. Первый за год. Если хочешь, чтобы твои песни слушали здесь, — он повёл подбородком на серую от засухи равнину, — спой сегодня вечером про дождь. Людям надо приготовиться радоваться. Они разучились.
— А дождь точно будет? — спросила я. — Или мне спеть так, чтобы был?
Он посмотрел на меня с седла сверху вниз, и в глазах у него, серо-зелёных, что-то шевельнулось — как рыба под льдом.
— Первая лента ряда, — сказал он. — Дожди со дня свадьбы. Свадьба была три дня назад. Мой дом собирал этот дождь три дня. Он будет.
И дождь был.
Он пришёл ночью, с полуночной стороны, ровный, широкий, тёплый, и стоял над степью до рассвета, и я вышла из походной юрты и стояла под ним вместе со всей свитой, и суровые люди рубежа подставляли дождю ладони, лица, седые головы, и никто не прятался, и Жарык плакал — не стыдясь, как плачут старики, у которых дождя не было год. Я спела им про дождь — как обещала, вечером, заранее, — и теперь песня сбылась, и они смотрели на меня так, будто это я его напела. А я смотрела сквозь дождь на своего мужа. Он стоял один, поодаль, с непокрытой головой, подставив дождю лицо, и правая его рука в перчатке висела вдоль тела, как чужая, и я думала: вот человек, которого моя степь три года зовёт лжецом. Он обещал дождь — и вот дождь. Он обещал мир — и едет за миром к камню, который его изломает. Кто из нас двоих шпион, муж мой? Я хотя бы знаю, на кого работают мои уши.
Ветровая ставка открылась к полудню четвёртого дня — и я поняла, почему Гуль называла её крепостью на колёсах.
Она стояла на возвышении, у сухого русла, тремя кольцами: внешнее — повозки и щиты, среднее — юрты воинов и мастерских, внутреннее — большие юрты дома, и над внутренним кольцом на высоких древках шли по ветру длинные вымпелы, серые с серебром, и гудели. Гудели они не просто так: в каждый вымпел вшиты голосники, полые кости, и по их гулу ставка слышит, какой идёт ветер — свой или чужой, ровный или рваный. Город, который слушает небо, — так бы я спела про неё, если бы мне тогда пелось.
Встречали нас всем средним кольцом. И встречали — молча.
Не так, как молчат перед ханшей, — благоговейно. И не так, как молчат перед врагом, — ненавистно. Так молчат перед бедой, которую ждали давно и которая наконец приехала и слезает с коня посреди двора: устало, привычно, засучив рукава. Степная. Ханская. Подслушка, купленная за мир. Я шла через это молчание, как через брод по грудь, и держала подбородок так, как учила мать: не выше правды, не ниже гордости.
— Стало быть, вот она, — сказала мне навстречу старуха, широкая, как дверь, с руками табунщицы и глазами цвета сыворотки. — Ханская невеста. Тоща. В доме ветра тощих ветром уносит, у нас это быстро.
— Значит, буду держаться за что потяжелее, — сказала я. — За тебя можно?
Двор не засмеялся — двор ещё не решил, можно ли при мне смеяться, — но воздух стал на волосок теплее. Старуху звали Каракыз, она тридцать лет ходила за табунами дома Аргун, а теперь ходила за самим домом: ключи, кладовые, счёт войлокам и людям. Она смерила меня ещё раз, хмыкнула и сказала, что юрта для госпожи стоит с утра, войлок новый, очаг сложен, и чтоб я не вздумала благодарить, потому что делалось не для меня, а для порядка.
Так я вошла в дом ветра: через молчание, за которое не держатся, и через старуху, за которую можно.
За спинами взрослых, как всегда и везде, устроились дети. Их в ставке оказалось неожиданно много — ветер ветром, а жизнь жизнью, — и они-то единственные разглядывали меня без вражды и без жалости, честно, как разглядывают невиданного зверя: степная жена, из самой ханской юрты, с бубном у седла. Один, лет девяти, чумазый, с домброй за спиной — не по росту большой, старой, перевязанной сыромятным ремешком, — просочился под локтями до первого ряда и уставился так, что я ему подмигнула. Он не смутился. Он деловито кивнул, как кивают друг другу мастера, и его тут же утащила за ухо чья-то бабка. Я ещё не знала, как его зовут. Я только услышала, как коротко тренькнула за его спиной старая домбра, задетая бабкиным локтем, — и как мальчишка на ходу, не глядя, погасил струну ладонью: привычно, нежно, как затыкают рот младшему брату, чтобы не влетело обоим.
Ставку я в первый же час выучила ушами, как выучивают песню: где кузня — там звон и злой весёлый голос мастера; где мастерская вымпелов — там свист костяных голосников, которые старик-вымпельщик пробует на язык, дуя в каждый, как в манок; где загоны — там смех мальчишек-табунщиков; где юрта совета — там тишина особого сорта, плотная, как войлок в шесть слоёв. Город, который слушает небо, и в котором теперь предстояло жить мне — женщине, которая слушает всё остальное.
Юрту мне поставили во внутреннем кольце, но с краю — тонкость, которую я оценила: жена, но гостья; своя, но не наша. Внутри было чисто, тепло и пусто, как в новом бурдюке. Ерке явилась через час после моего приезда — молоденькая, круглолицая, с поклоном до земли и голосом сладким, как перестоявший мёд: госпоже с дороги умыться, госпоже расчесать косы, госпожа только скажет — Ерке всё сделает, Ерке приставлена самой… тут она запнулась на полвздоха и сказала: самим домом.
Уши мои сделали заметку и на полвздохе, и на мёде. Мёд в голосе — как мёд в бурдюке: если его слишком много, значит, вода была дурная. Услужливость Ерке пела фальшиво от первого до последнего слова — не зло, нет, а старательно, как поют выученное. Кто-то её выучил. Кто — я пока не слышала: в ставке было слишком много новых голосов сразу, они гудели во мне, как ярмарка, и мне нужно было время разобрать их по одному.
К вечеру Ерке успела спросить меня — между гребнем и косами, сладко, невзначай, — скучает ли госпожа по ханской ставке, и будет ли писать великой ханше, и с кем госпожа думает передавать письма, если будет, и правда ли, что господин лорд подписал с ханшей тайные ленты, о которых двору не сказали. Четыре вопроса за один вечер, и все четыре — не её. Свои вопросы у Ерке были другие, я их слышала под мёдом: боится ли она сама, и заплатят ли ей, и что будет, если не заплатят. Я ответила на все четыре чужих вопроса чистой правдой: скучаю; писать пока не о чем; передавать не с кем; про тайные ленты не знаю. Правда — лучшая монета для доносчицы: пусть несёт хозяину полную горсть, а хозяин пусть ломает голову, отчего монета звенит, а купить на неё нечего.
Вечером Каракыз повела меня — «пока муж при деле, чтоб не заблудилась» — показать внутреннее кольцо: где колодец, где кладовые, где большая юрта совета, куда мне без зова нельзя, где кузня. А за кузней, с подветренной стороны, открылась длинная тихая аллея, и я остановилась сама, без её слова, потому что таких мест не проходят болтая.
Шесты. Ряд высоких шестов, вкопанных в два порядка, и на каждом — ленты: серые, белые, серебряные, старые, истлевшие до нитей, и новые, яркие. Ветер шёл сквозь аллею ровно, как дыхание, и ленты не бились — текли.
— Памятные, — сказала Каракыз, понизив голос до простого. — У вас в степи мёртвых кладут в землю и ставят камень. У нас в землю класть нечего. Кто уходит в ветер — от того остаётся лента. Вот и всё имущество.
— Уходит в ветер, — повторила я. — Выветривается?
Она глянула на меня остро, как шилом кольнула.
— Быстро выучила слово. Ну да. Дракон без пары сохнет, как русло без воды. Сперва рука, потом плечо, потом весь. В конце — пыль, и ту уносит. Мы не хороним, девочка. Мы отвязываем.
Она прошла вдоль ряда и остановилась у шеста, где среди старых лент висели две почти новые: одна серая с серебряной нитью, другая — простая белая.
— Старый лорд, — сказала Каракыз. — Отец наших. Госпожа умерла родами младшего, зимой. Лорд Ерсан держался восемнадцать лет — на детях держался, на рубеже, на упрямстве. А как старший встал на ноги и принял ставку — отпустил себя. За два года выветрился весь. Вот его лента, а белая — госпожи, они рядом. Тарлан сам отвязывал отца. Сам и привязывал сюда. Ему было двадцать два.
Я стояла и слушала, как течёт ветер сквозь ленты, и считала то, чего Каракыз не говорила. Восемнадцать лет на упрямстве. Значит, можно держаться. Два года — когда отпустил. Значит, отпускают быстро. У Санжара серое до локтя — год ямы. У моего мужа — выше локтя, я видела. И он не отпустил себя, нет: он держится, на брате держится, на рубеже, на ставке, как отец, — но корка не спрашивает, за что ты держишься.
— Зачем ты мне это показала? — спросила я.
— Затем, что ты жена, — сказала Каракыз, и сыворотка её глаз стала на миг тёмной, как обрат. — Какая ни есть. По какому ни есть ряду. В этом доме от жён давно ничего не ждут, кроме беды, — так хоть знай, где у нас что лежит. Беда — там, — она кивнула на рубеж. — Память — тут. Разбирайся.
Перед сном в мою юрту пришёл муж.
Пришёл как приходят к вдове судиться о меже: встал у порога, не садясь, спросил, тепло ли, сыта ли, не обидел ли кто. Я сказала: тепло, сыта, не обидел. Он кивнул и уже повернулся уходить, и тут я — сама не зная, какая из моих двух хозяек меня дёрнула за язык, степь или правда, — сказала ему в спину:
— Лорд. Пятнадцатая лента.
Он остановился.
— Я хочу знать, как мне здесь жить, — сказала я. — Только правду. Мне будут верить в этом доме?
— Нет, — сказал он, не оборачиваясь. Ровно, без жестокости, как называют цену на торге. — Не будут. Ты приехала из ставки, чей камень зовёт нас лжецами, и половина двора считает тебя ушами ханши. Веры тебе не будет ни через месяц, ни через год. Будет вежливость. Этого достаточно, чтобы жить.
— А ты? — спросила я. — Ты мне веришь?
Он обернулся. Свет очага лёг ему на лицо снизу, и я увидела, что он устал так, как не устают за четыре дня дороги, — так устают за три года.
— Я слышал, как ты сказала про моего брата «я ему верю», — сказал он. — В твоём голосе тогда что-то было. Я не певец, я не знаю слова. У ветра это называется — ровно. Говори со мной ровно, жена, и я буду отвечать тем же. Это больше, чем вера. Вера слепа, а ровный ветер видно.
— Тогда ровно: что у тебя с правой рукой?
Он посмотрел на меня долго — и я услышала, как в его молчании один за другим запираются засовы.
— Пятнадцатая лента дозволяет молчать, — сказал он и вышел.
И это тоже был ответ, и мы оба это знали.
Ночью я не спала.
Лежала в новой юрте, в новой жизни, слушала, как гудят на ветру голосники вымпелов — ровно, значит, ветер свой, — и как ходит по внутреннему кольцу стража, и как где-то далеко, в стороне большой юрты, до полуночи говорили мужские голоса: муж мой держал совет, и совет, судя по гулу, был тяжёлый. Потом всё стихло. Остались ветер, ленты да я.
И тогда я достала домбру.
Двенадцать лет я её не расчехляла — а тут вдруг руки сами. Может, из-за аллеи с шестами: у меня ведь тоже всё имущество от матери — лента, только звучащая. Я села у остывающего очага, положила её на колени, тронула струну — она отозвалась глухо, спросонья, — и стала подтягивать колки, на слух, как учила мать: не до чистоты, а до правды, говорила она, чистых ладов много, правдивый один. Пальцы вспомнили сами. Я подтянула, тронула лады — и остановилась, потому что пальцы легли на насечки грифа, на те мелкие зарубки без порядка, и я вдруг услышала под ними порядок.
Это не украшение. Это метки ладов. Не тех ладов, по которым играет вся степь, — других: чуть уже здесь, чуть шире там, лесенка со ступенями не по ноге, и если поставить пальцы по зарубкам и вести — выходит тот самый строй. Глубокий, странный, ни на что не похожий. Строй колыбельной. Мать не украшала гриф — мать записала на нём песню, зарубка за зарубкой, как записывают то, что нельзя доверить бумаге и можно доверить только дереву и дочери.
Я сидела, не дыша, с пальцами на зарубках, и тут снаружи переменился ветер.
Голосники вымпелов сменили гул — с ровного на протяжный: ветер пошёл с полуночи, с межи, издалека, через всю степь. Такой ветер приходит высоким и несёт всё, что подобрал по дороге: запах полыни, сухую пыль, обрывки собачьего лая с дальних кочевий. И на самом его дне, на кромке слуха, тоньше комариного крыла, он нёс звук, который я не спутаю ни с чем, потому что выросла при нём.