Агентство Купидон. Последнее дело Эммы

Глава 3

Дождь, начавшийся три дня назад, не просто шёл — он утвердился в Междумирье, как незваный, властный правитель. Он не стучал, а барабанил по крыше дома-путешественника, превращая мир за окнами в слепое, дрожащее полотно, где сливались воедино небо, земля и редкие огни чужих окон. Влажный холод просачивался сквозь стены, пропитывал воздух запахом мокрого камня, старого дерева и какой-то первобытной тоски. В камине агентства «Купидон» потрескивали поленья — Саруг, ворча на сырость, костлявыми гномьими пальцами разжёг огонь ещё на рассвете, но пламя, казалось, боролось не с холодом, а с самой всепроникающей сыростью, отвоевывая лишь маленький островок хрупкого тепла и света.

Эмма сидела за своим рабочим столом, но работа не шла. Перед ней лежал чистый лист дорогой, кремовой бумаги, на который она уже больше часа безуспешно пыталась перенести чёткий, деловой план действий. Вместо списка критериев или графика встреч получались лишь нервные завитушки, бессмысленные геометрические фигуры и одно слово, выведенное снова и снова с разным нажимом: «Критерии?» Оно смотрело на неё с насмешкой. В ушах, заглушая рокот дождя, назойливо звенел голос Саруга: «Спросить, что он хочет». Звучало дико просто. И было невыполнимо, как полёт без крыльев. Как увидеть свою собственную нить. Она боялась этого разговора больше, чем потенциальной ловушки от таинственного «В.Н.».

Звонок дверного колокольчика, обычно такой звонкий, в этот раз прозвучал приглушённо, утопая в шуме ливня, но для Эммы он грохнул, как выстрел. Она вздрогнула, и кончик пера оставил на бумаге безобразную кляксу. В распахнутой двери, залитый потоками воды, стоял Бастиан. Он не бежал от дождя, а шёл сквозь него — медленно, с трудом, будто каждое движение давалось ценой неимоверных усилий. Вода стекала с его темного плаща тяжёлыми, мутными каплями, образуя сразу же лужу на пороге. Лицо его, обычно оживлённое улыбкой или сосредоточенной мыслью, было землисто-бледным, как пергамент старой книги. Под глазами залегли глубокие, синеватые тени, придавая взгляду непривычную, почти болезненную остроту. Он выглядел не просто промокшим — он выглядел размытым, словно дождь пытался стереть его с лица этого мира.

— Надеюсь, у тебя в запасе есть не только чай, но и целая кадка, — его голос прозвучал хрипло, сорвавшись на полуслове в короткий, сухой кашель. Он попытался улыбнуться, но получилась лишь жалкая гримаса, исказившая измождённые черты. — Кажется, я приволок с собой не половину, а всю местную реку. Впридачу с илом и, возможно, парой недовольных речных духов.

— Боже правый, Бастиан! — вырвалось у Эммы, и она вскочила, забыв про кляксу и бумаги. Тревога, острая и щемящая, мгновенно смела все её предыдущие сомнения. — Что случилось? Ты выглядишь ужасно!

— Спасибо за комплимент, — он отшутился, с трудом высвобождаясь из мокрого плаща, который с громким шлепком упал на пол. Под ним оказалась такая же промокшая насквозь одежда. — Ничего страшного. Дело. В мире Теней. Клиент… — он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху, — оказался гораздо сложнее и коварнее, чем я ожидал. Всё кончилось благополучно. В смысле, я живой, он — довольный, а моя репутация, возможно, слегка подмочена. Как и я весь.

Он подошёл к камину, почти шатаясь от усталости, и протянул к огню ладони. Пальцы его дрожали — от холода или от перенапряжения, Эмма не могла понять. Пламя высвечивало резкие, уставшие черты его лица, подчёркивало влажные пряди тёмных волос, прилипшие ко лбу и вискам. В его позе, в том, как он сутулился, отдаваясь теплу, было что-то беззащитное и бесконечно далёкое от привычного уверенного друга. Эмма, не говоря ни слова, схватила со стола толстое шерстяное одеяло, которое Саруг всегда держал на случай сквозняков, и накинула его Бастиану на плечи. Потом налила чаю из стоявшего на жаровне потемневшего медного горшочка, добавила две ложки мёда — он всегда любил слаще — и щедрую щепотку имбиря, согревающего.

— Держи, — её голос прозвучал тише, чем она хотела. Она протянула ему тяжелую глиняную кружку, и их пальцы соприкоснулись. Его кожа была ледяной, как утопленника.

— Спасибо, — он прошептал, обхватывая чашку дрожащими руками, будто это был единственный источник тепла во вселенной. Он сделал маленький, осторожный глоток, закрыл глаза, и по его лицу пробежала судорога облегчения. — Тишина. Тепло. Райское блаженство после того ада.

Эмма присела в соседнее кресло, подтянув ноги под себя. Она не сводила с него глаз, изучая каждую новую деталь его состояния: мелкую дрожь в уголке рта, непривычную молчаливость, тень, которая, казалось, не просто легла под глазами, а поселилась в их глубине. «Мир Теней» — даже название звучало зловеще. Она знала, что там работали с памятью, страхами, иллюзиями. Что там могло с ним случиться?

— Никаких вестей от нашего подводного поклонника? — наконец спросил он, не открывая глаз, голос его стал чуть ровнее, но невероятно усталым.

— Никаких, — Эмма покачала головой, хотя он этого не видел. — Орхидея цветёт, мы ждём. Это… это не важно сейчас. Бастиан, ты уверен, что с тобой всё в порядке? Ты выглядишь так, будто…

— Будто встретился с призраком собственных глупых надежд? — он закончил за неё, и снова эта горькая, невесёлая усмешка тронула его губы. Он открыл глаза и посмотрел на огонь. — Не беспокойся. Просто вымотался. И вымок. Физически и морально. А когда морально вымокнешь, начинаешь особенно остро чувствовать пустоту вокруг. Знаешь, как в пустом зале после концерта — тихо, холодно, и только эхо от собственных шагов.

Он говорил не для неё. Он говорил в пламя, изливая усталость словами. И в этих словах, в этой «пустоте», снова прозвучало то, что Эмма с таким трудом собиралась обсудить. Её сердце забилось чаще. Повод, уродливый и печальный, но повод, висел в воздухе, смешавшись с паром от чая и запахом мокрой шерсти.

— О пустоте… — начала она, и собственный голос показался ей чужим, слишком громким в этой интимной тишине у камина. Она сглотнула комок, который вдруг подкатил к горлу, заставила себя продолжать, натягивая на лицо маску деловой озабоченности, как доспехи. — Мы… мы говорили об этом. Недавно. О твоём… одиночестве.

Он медленно повернул к ней голову. В карих глазах, отражавших прыгающие язычки пламени, не было ни настороженности, ни ожидания. Была лишь глубокая, бездонная усталость и — где-то на самом дне — тень того вопроса, который он, кажется, уже перестал задавать.

— Говорили, — согласился он нейтрально. — Я шутил. Ты отшучивалась. Так у нас заведено.

— Я не отшучивалась, — возразила Эмма, и её «деловой» тон дал трещину. — Я слушала. И я… я просматривала базу. Нашего агентства.

Теперь в его взгляде что-то дрогнуло. Усталость отступила на секунду, уступив место чему-то более острому, более живому — может быть, боли, может быть, надежде, которую тут же старательно погасил. Он отпил чаю, выигрывая время.

— И что, нашла в своих картотеках специальный раздел «Для безнадёжных, вечно промокших сыщиков с подпорченной репутацией»? — спросил он, но старая шутка прозвучала мертво, как заученная фраза на забытом языке. В ней не было ни искры, ни тепла.

— Бастиан, пожалуйста, — её голос дрогнул. Она ненавидела себя за эту слабость, за то, что не может говорить об этом легко, как он всегда умел. — Я говорю серьёзно. Ты мой лучший друг. Самый близкий человек. И я вижу, как это… как это тебя съедает изнутри. Эта тоска. Я думаю… я уверена, что тебе стоит попробовать. По-настоящему попробовать найти кого-то. Не шутить, а искать. А я… я могу помочь. У меня есть ресурсы. Опыт. И… дар. Я могу сделать это хорошо. Как профессионал. И… — она сделала паузу, выдохнула, — и как друг. Я хочу помочь тебе, как другу.

Она выпалила это всё на одном дыхании, как оправдание перед судом. И замолчала, сжимая в кулаках складки своего платья, боясь посмотреть на него, боясь увидеть в его глазах насмешку, раздражение или, что было бы страшнее всего, благодарность.

Наступила тишина. Но это была не прежняя, уютная тишина взаимопонимания. Это была тяжёлая, гулкая тишина заполненного ожиданием пространства между двумя людьми, где слова, только что сказанные, начинали обретать свой истинный, необратимый вес. Треск поленьев казался оглушительным. Ветер в печной трубе выл протяжно и одиноко.

Бастиан медленно, с преувеличенной аккуратностью, поставил кружку на грубую каменную полку камина. Звук глины о камень был сухим, окончательным, словно ставка в давно идущей игре была наконец сделана.

Он повернулся к ней всем телом, откинув с плеч одеяло. На его лице, освещённом теперь не только огнём, но и холодным серым светом из окна, играла улыбка. Но какая улыбка! Кривая, напряжённая, поднявшая только один уголок губ и совершенно не коснувшаяся глаз. В глазах оставалась только та самая, леденящая пустота.

— «Услуга друга», — произнёс он тихо, нарочито чётко выговаривая каждый слог, словно пробуя эту фразу на вкус и находя её отталкивающе сладкой, фальшивой. — Какая практичная формулировка, Эмма. Рационально. Эффективно. Берём проблему — в данном случае, меня — и применяем профессиональный инструментарий. Я должен быть польщён. Ко мне подходят с таким же тщанием, как к поиску потерянной фамильной реликвии или составлению договора между мирами.

— Это не так! — вырвалось у неё, но он поднял руку, резким жестом останавливая её. Его улыбка не дрогнула, она стала лишь более острой, более язвительной.

— О, это именно так, — парировал он, и его голос приобрёл ровные, почти бесстрастные интонации, которые пугали её больше любого крика. — И знаешь что? Ты права. Абсолютно, на сто процентов права. Зачем ходить кругами, строить из себя романтика, надеяться на чудо? Ты — лучшая. У тебя есть магический дар, позволяющий видеть то, что скрыто. У тебя есть каталоги, анкеты, статистика. Это самый логичный выход. Самое разумное решение. Я — клиент. Ты — специалист. Мы заключаем негласный договор. Я предоставляю себя в качестве материала, ты — свой экспертиз. Эффективность и результат.

Он говорил ровно, отстранённо, как если бы докладывал о результатах безликого расследования. И каждое слово, каждое это «логично», «разумно», «эффективно» било по Эмме с такой силой, что у неё перехватывало дыхание. Она хотела крикнуть, чтобы он остановился, хотела взять свои слова назад, сказать, что всё это была ужасная ошибка, что Саруг прав, что нужно было просто молчать или сказать что-то настоящее, человеческое… Но язык прилип к нёбу. Она могла только смотреть на него, на эту горькую маску, которую он теперь носил, и чувствовать, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок.

— Так что… да, — заключил он, внезапно оборвав свой монолог и снова отворачиваясь к огню. Его профиль на фоне пламени казался высеченным из тёмного, непроницаемого камня. — Почему бы и нет? Действуй. Составь список, отбери лучших кандидаток согласно твоим профессиональным критериям. Назначь время и место. Я явлюсь. Буду вежлив. Обаятелен, насколько это возможно в моём состоянии. Открыт для… новых возможностей. — Он бросил взгляд на окно, на стекающие по стеклу потоки. — Может, ты права, и мне пора. Пора перестать быть проблемой, которую друзья пытаются решить за чашкой чая.

Фраза «мне пора» повисла в воздухе, не как надежда, а как приговор, как окончание долгого и мучительного ожидания. В ней не было ничего, кроме покорного, усталого принятия. Как будто он соглашался на ампутацию, потому что уже устал от боли.

— Я… я не хотела, чтобы это прозвучало так… так холодно, — прошептала Эмма, и её собственный голос показался ей детским, жалким. — Я не хочу, чтобы ты думал, что я… что я просто хочу от тебя избавиться.

При этих словах он вздрогнул, всем телом, как от удара. Но когда он снова посмотрел на неё, в его глазах не было гнева. Была лишь та самая, леденящая пустота и что-то похожее на жалость. К ней? К себе? Она не могла понять.

— О чём ты, Эмма? — спросил он мягко, слишком мягко. — Ты предлагаешь помощь. Бескорыстную, дружескую помощь. Я её принимаю. Всё честно. Всё правильно. Мы же друзья, верно?

Он произнёс это слово — «друзья» — таким тоном, что оно обожгло её, как раскалённое железо. В нём было столько боли, столько прощания с чем-то неназванным, что у неё перед глазами поплыли круги.

— Да, — выдохнула она, не в силах произнести больше ни звука. — Друзья.

— Отлично, — кивнул он, и в его движениях вновь появилась деловитая резкость, словно он торопился покинуть поле боя, где уже проиграл, даже не вступив в схватку. — Тогда я полагаюсь на твой профессионализм. Держи меня в курсе. С первыми кандидатками. Я… я сейчас довольно свободен. Дела, как видишь, не слишком процветают.

Он наклонился, поднял свой мокрый, грязный плащ с пола. Не надевая, перекинул его через руку. Капли воды закапали на пол, отмеряя секунды этого невыносимого прощания.

— Мне нужно… переодеться. И выспаться, наверное. Спасибо. За чай. И… за заботу, Эм. Искренне.

И он ушёл. Не обернувшись, не бросив прощальной шутки о дожде, не пожав плечами с привычной небрежностью. Он просто вышел, растворившись в серой, водяной пелене за дверью, которая захлопнулась с тихим, но безжалостно окончательным щелчком.

Эмма осталась сидеть у огня. Тепло, которое ещё недавно казалось таким уютным, теперь не могло прогнать ледяной холод, подступивший изнутри и сковавший каждую кость, каждую мышцу. Она смотрела на пустую кружку Бастиана на каминной полке. От неё всё ещё, казалось, веяло холодом его пальцев и горечью невысказанных слов. На полу темнело влажное пятно от его плаща — призрачный след, который скоро высохнет и исчезнет, как и всё остальное.

«Почему бы и нет? Может, мне пора».

Её собственная идея, её благородный порыв «помочь другу» обернулся чудовищной, ранящей глупостью. Она добилась формального согласия, ясной договорённости. И теперь чувствовала себя не свахой, а палачом, собственными руками затянувшим петлю на чём-то живом, хрупком и бесконечно дорогом. А за окном, в витрине, белая орхидея, присланная незнакомцем, безмятежно ловила угасающий свет хмурого дня, напоминая, что в её жизни и без того хватало чужих тайн и опасностей. Самую же страшную и нелепую тайну она только что создала сама, в своём собственном сердце, и теперь не знала, как с ней жить.

Глава 7

Дождь прекратился, оставив после себя мир, вымытый до скрипа. Воздух в Междумирье стал прозрачным и холодным, как лезвие. В агентстве «Купидон» было тихо — Эмма, сославшись на мигрень, закрылась у себя наверху, и Саруг, закончив вечерние хлопоты, устроился в гостиной с кружкой глинтвейна и старым фолиантом гномьих саг о любви, которые всегда заканчивались либо трагедией, либо злорадным морализаторством.

Стук в дверь прозвучал не как обычно — не настойчиво, не весело, а как-то устало, безнадёжно, будто кто-то постучал обухом ножа по дереву. Саруг нахмурился, отложил книгу и, кряхтя, поднялся.

За дверью стоял Бастиан. Но это был не тот Бастиан, который приходил сюда за последние недели — отполированный, пустой или измученный. Это была его тень, его негатив. Он был бледен, под глазами — глубокие фиолетовые тени, словно он не спал несколько суток. Его одежда была помята, волосы — всклокочены, будто он постоянно проводил по ним рукой. Но самое страшное были глаза. В них горел тот самый огонь, который Саруг видел раньше — огонь живого, чувствующего человека. Но сейчас это был огонь догорающего костра, в котором остались только горький пепел и отчаяние.

— Она дома? — спросил Бастиан, не здороваясь. Голос его был хриплым, прерывистым.

— Наверху. Говорит, голова болит, — ответил Саруг, отступая, чтобы пропустить его. — Но я-то думаю, у неё болит не голова, а кое-что повыше. Входи, сынок, входи. На тебе лица нет.

Бастиан шагнул внутрь, машинально сбросил плащ на пол, даже не попытавшись повесить. Он прошёл в гостиную и рухнул в кресло у камина, в то самое, где сидел в тот роковой вечер. Он уставился на тлеющие угли, его руки безвольно лежали на подлокотниках, пальцы слегка подрагивали.

Саруг молча налил ему глинтвейна в свою запасную кружку — тяжёлую, глиняную — и протянул. Бастиан взял её, обхватив ладонями, будто ища спасения в тепле, но не сделал ни глотка.

— Она подобрала мне невесту, — тихо произнёс он, не отрывая взгляда от огня. — Кажется, уже третью. Или четвёртую. Я начинаю путаться. Вчерашняя… та, с арканом и взглядом как у голодной рыси… Она положила мне руку на рукав. И я понял, что если она не уберёт её через секунду, я встану и уйду. Не вежливо, не извинившись. Просто встану и уйду. Потому что мне было физически тошно.

Он замолчал, сжал кружку так, что костяшки пальцев побелели.

— И я ушёл. Но не потому, что она не убрала руку. А потому, что я увидел в её глазах то же самое, что видел у всех предыдущих. Оценку. Расчёт. Любопытство. Желание что-то взять. Поживиться. Ни в одном из этих взглядов не было… — он замялся, ища слово, — …не было вопроса. «Кто ты?» Их не интересовало, кто я. Их интересовало, что я могу им дать. Красивую картинку. Интеллектуальную беседу. Острые ощущения. Что угодно. Но не меня.

Он наконец поднял взгляд на Саруга. В его глазах стояла такая неподдельная, детская боль, что у старого гнома сжалось сердце.

— И самое ужасное, Саруг, — голос Бастиана сорвался, — самое ужасное, что всё это организовала она. Эмма. Она, которая… которая знает меня лучше всех. Она, которая видела меня пьяным, злым, смешным, трусливым, храбрым. Она, которая… — он сглотнул, — …которая должна была понять, что для меня это пытка. Но она этого не поняла. Или поняла, но ей всё равно. Потому что для неё это — «услуга друга». Чистая, рациональная, практичная помощь. Как починить заевший замок или найти пропавшую кошку.

Он умолк, опустив голову. Плечи его ссутулились под невидимой тяжестью.

— Я больше не могу, — прошептал он так тихо, что гному пришлось наклониться. — Я не могу больше смотреть на эти её «деловые» глаза, когда она говорит о «кандидатках». Я не могу больше играть в эту игру. Я думал… я надеялся, что увидев меня с кем-то другим, она… — он махнул рукой, словно отгоняя глупую муху. — Какая разница, на что я надеялся. Я дурак. Больше всего на свете я боюсь, что однажды она подберёт ту, что «подойдёт». Ту, с которой я смогу вести светскую беседу дольше десяти минут. И тогда… тогда мне придётся или сломать себе хребет, втискиваясь в эти подобранные ею рамки, или… или потерять её окончательно. Потому что друзья не могут отказываться от счастья друг друга, верно?