Агентство Купидон. Последнее дело Эммы
В комнате повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием углей. Саруг отхлебнул глинтвейна, раздумывая. Он видел боль этого мальчишки (а для него Бастиан был мальчишкой) уже много лет. Видел, как тот кружил вокруг Эммы, как отступал, как шутил, как смотрел на неё украдкой с таким обожанием, что у старого гнома, видавшего виды, перехватывало дыхание. Он видел и слепоту Эммы, её упрямое желание не замечать того, что было прямо перед носом. И он знал, что обычными методами тут ничего не добиться.
— Ты выпил свой глинтвейн, — наконец сказал Саруг, не отвечая на его вопрос. — Хочешь ещё?
— Не надо, — отмахнулся Бастиан.
— Напрасно. В таких делах небольшая крепость в крови помогает думать стратегически, а не эмоционально, — гном подлил ему в кружку, несмотря на протест. — А теперь слушай меня, сынок, и слушай внимательно. Ты всё делаешь неправильно.
Бастиан смотрел на него с тупым недоумением.
— Она играет в игру, — продолжал Саруг, усаживаясь поудобнее. — Игру под названием «Я — рациональный друг-помощник». Она написала правила, сама в них поверила и теперь заставляет играть по ним тебя. А ты — идиот — играешь. Киваешь, соглашаешься, являешься на её дурацкие свидания, надеваешь свои лучшие камзолы для этих пустых кукол. Ты стал для неё тенью, Бастиан. Предсказуемой, безопасной, вежливой тенью, которая исполняет все её прихоти. Тенью, которую не замечают, потому что она всегда рядом.
— А что мне делать? — с горечью спросил Бастиан. — Устроить сцену? Признаться во всём? Ты же знаешь, что будет. Она испугается. Смутится. Скажет что-то вроде «О, Бастиан, ты мне как брат». И наша дружба… то немногое, что у меня ещё есть… рассыплется в прах. Я не могу рисковать этим. Я не могу её потерять полностью.
— Кто говорит о признаниях? — Саруг фыркнул. — Я говорю об игре. Ты должен перестать быть тенью. Ты должен стать… пустотой.
Бастиан уставился на него, не понимая.
— Объясни.
— Сейчас она видит тебя всегда рядом. Ты — константа. Воздух, которым она дышит. Она не ценит воздух, пока он есть. Представь, что будет, если воздух исчезнет? — гном прищурился. — Ты должен заставить её увидеть тебя не как присутствие, а как отсутствие. Не как тень, которая следует за ней, а как пустоту, которую может заполнить кто-то другой. Страшную, холодную, невыносимую пустоту.
— Я… не уверен, что понимаю.
— Прекрати быть доступным, — сказал Саруг прямо. — Прекрати играть по её правилам. Ты согласился на её «услугу»? Отлично. Теперь действуй так, будто ты серьёзно ищешь. Будь занят. Не приходи, когда она зовёт. Отменяй встречи в последний момент. Рассказывай ей о своих «свиданиях» с другими (выдумай, если надо) с таким видом, будто тебе правда интересно. Заведи «дело», которое требует твоего полного внимания где-то на краю света. Исчезни. Ненадолго. Но так, чтобы она это почувствовала.
Бастиан медленно качал головой, как будто отгоняя наваждение.
— Это… это же манипуляция. Грязная игра.
— Это война, сынок, — сурово сказал Саруг. — Война за её слепое, упрямое сердце. А на войне все средства хороши. Ты думаешь, твоё благородное страдание её тронет? Она видит страдания клиентов каждый день! Она научилась отгораживаться. Её нужно встряхнуть. Заставить увидеть тебя не как друга-Бастиана, а как мужчину, который может уйти. Который может найти счастье с кем-то другим. Который может оставить после себя дыру в её жизни размером с тебя самого.
Он делал паузу, давая словам проникнуть в сознание.
— Она организовала тебе свидание со степной амазонкой? В следующий раз, когда увидишь её, расскажи, что встречался с очаровательной исследовательницей из библиотеки, и вы так хорошо поладили, что договорились вместе изучать старые карты. Скажи это с лёгкой, отстранённой улыбкой. И тут же извинись, что должен бежать — у тебя с ней встреча. И уйди. Не оглядываясь.
— Она подумает, что я ей врать, — мрачно сказал Бастиан.
— Возможно. А возможно, в её зелёных глазах мелькнёт что-то кроме профессионального интереса. Ревность, сынок. Самая древняя и честная эмоция. Она попробует её на вкус. И ей это не понравится. Она начнёт искать тебя. Звонить. Спрашивать. А ты… ты будешь вежлив, но недосягаем. Как она сама с тобой последние недели.
Бастиан закрыл глаза. В его лице шла борьба. Гордость, усталость, страх, надежда.
— А если… если она не заметит? Если ей будет всё равно? — спросил он, и в его голосе прозвучал последний, отчаянный страх.
Саруг вздохнул, и его взгляд стал мягче.
— Тогда, сынок, ты получишь свой ответ. Горький, но окончательный. И сможешь, наконец, начать жить дальше. Без этой надежды, которая съедает тебя изнутри. Иногда отсутствие ответа — тоже ответ.
Он помолчал, затем добавил:
— Но я в неё верю. В эту упрямую, слепую девчонку. Она просто застряла в своей голове, среди всех этих нитей и анкет. Ей нужно напомнить, что её собственное сердце — не картотека. И иногда для этого нужно не придвинуться, а отступить. Чтобы она потянулась сама.
Бастиан сидел неподвижно ещё долго после того, как Саруг замолчал. Он смотрел на огонь, но, казалось, видел что-то далёкое — возможное будущее, полное боли или, может быть, наконец-то, счастья. Он поднял кружку и сделал большой глоток глинтвейна. Жидкость обожгла горло, но внутри стало теплее.
— Я ненавижу игры, — тихо сказал он.
— Все их ненавидят, пока не выиграют, — философски заметил Саруг. — Решай. Продолжай быть тенью и сгорай тихо. Или рискни стать пустотой и, возможно, зажечь в ней огонь.
Бастиан опустошил кружку, поставил её на стол с твёрдым, решительным звуком. В его глазах, наконец, погасла безнадёжность. Её сменила твёрдая, холодная решимость человека, дошедшего до края.
— Ладно, — сказал он, поднимаясь. Голос его окреп. — Поиграем. По её правилам… и по моим.
Он кивнул Саругу, поднял с пола свой плащ и вышел, не прощаясь. Дверь закрылась за ним тихо, но в тишине дома этот звук прозвучал как первый залп в тихой, отчаянной войне за сердце, которое даже не подозревало, что его могут завоевать.
Саруг остался сидеть у огня, допивая свой глинтвейн. Он смотрел на дверь, за которой растворился молодой человек, несущий в себе и боль, и новую, опасную надежду.
— Глупые дети, — пробормотал он себе под нос, но в его голосе не было раздражения, только старая, усталая нежность. — Оба слепые. Одному — нити чужие видеть, другому — своё сердце. Ну что ж, помоги им, старина. Хоть советом.
Он вздохнул и снова взялся за книгу, но уже не читал, а просто смотрел в пламя, думая о том, как хрупки сердца, и как много боли они способны причинить друг другу, даже когда полны любви. Особенно когда полны любви.
Глава 4
Решение о первой кандидатке Эмма принимала, словно планировала стратегическую операцию, а не свидание друга. Она перебрала десятки анкет, отбрасывая их с какой-то новой, почти болезненной придирчивостью. Одни были «слишком яркими», другие — «недостаточно умными», третьи — «с потенциально сложным характером». В итоге выбор пал на Лорелею из Флории, мира вечного цветения. В анкете значилось: «Ищет глубокого, духовного союза. Увлечена эмоциональной ботаникой — искусством выращивания растений, откликающихся на ауру и настроение владельца». Эмма прочла это как «чувствительная, тонкая натура, ценитель красоты и гармонии». Идеальный контраст, казалось бы, для Бастиана с его сыскной грубоватостью и скрытой, как она думала, усталостью.
Она назначила встречу в «Солнечном клочке» — кафе в карманном мире-курорте, где климатологи-маги поддерживали вечную, безупречную, чуть прохладную весну. Здесь всегда светило мягкое солнце, дул лёгкий ветерок, пахло гиацинтами и свежей выпечкой. Всё было безопасно, чисто и бездушно. Идеальный фон для первой, осторожной пробы.
Эмма прибыла за час. Она выбрала столик внутри залы, у огромного панорамного окна, выходившего на террасу, где и должна была состояться встреча. Столик был скрыт высокой спинкой банкетки и кадкой с миниатюрными лимонными деревцами. Идеальная позиция для наблюдения. Перед ней лежал блокнот с якобы важными записями по делу «В.Н.», перо и недопитая чашка холодного чая. Она не могла заставить себя есть.
За полчаса до назначенного времени она увидела, как на террасе появилась Лорелея. Девушка была воплощением флорианской эстетики: платье цвета перванш, словно сотканное из утреннего неба, волосы, уложенные в сложную, лёгкую как пух причёску, украшенную живыми, крошечными белыми цветами, которые, казалось, ещё дрожали от росы. Её движения были плавными, грациозными, а взгляд блуждал по округе с мягким, немного отстранённым любопытством. Она выбрала столик у перил, откуда открывался вид на искусственный ручей, и села, выпрямив спину, как на королевском приёме.
«Она красива», — констатировал внутренний голос Эммы, и эта мысль уколола её, как шип. — «И она знает об этом. Всё в ней выверено, как в её цветниках».
Потом появился Бастиан. Эмма едва не вдохнула воздух. Он пришёл минута в минуту, что уже было необычно — он часто опаздывал на пару минут, ссылаясь на «сыскные обстоятельства». Он был… другим. Его тёмные волосы, обычно слегка взъерошенные ветром или задумчивой рукой, были аккуратно уложены. На нём был тот самый тёмно-синий, почти черный камзол из тонкой шерсти, который он надевал раз в год, на самое ненавистное ему официальное мероприятие — ежегодный банкет гильдии сыщиков. Он был вычищен, выглажен, начищен. И абсолютно неживой. Его лицо было маской вежливой предупредительности. Ни тени привычной иронии в уголках губ, ни задумчивой морщинки между бровями. Он был похож на очень качественный портрет самого себя.
Эмма сжала руки под столом так, что костяшки побелели.
Он подошёл, поклонился — не свойственным ему легким кивком, а именно небольшим, корректным поклоном, — и сел. Начался разговор. Эмма не слышала слов, но видела мимику. Лорелея что-то говорила, и её лицо озарялось улыбкой. Не теплой, а демонстративной, словно она включала некий внутренний фонарик. Её смех, долетевший сквозь стекло, был высоким, мелодичным, искусно модулированным. Он звучал как звон хрустальных колокольчиков — прекрасно, но без души.
И этот смех раздавался. Слишком. Часто.
Эмма следила за каждым её жестом: как она поправляла идеальную прядь, как легонько касалась мочки уха, украшенной жемчужиной, как наклонялась вперёд, демонстрируя изгиб шеи. Каждое движение было будто отрепетировано. А её взгляд… её взгляд скользил по лицу Бастиана, по его одежде, по его рукам, лежавшим на столе. Это был не заинтересованный, изучающий взгляд. Это был оценивающий взгляд коллекционера, рассматривающего потенциальный новый экспонат для своей гостиной.
«Она видит в нем аксессуар», — пронеслось в голове у Эммы, и это осознание вызвало прилив такой яростной, несправедливой злости, что ей стало жарко. — «Красивый, стильный, немного брутальный аксессуар, который будет хорошо смотреться рядом с её драгоценностями и говорящими розами. Она не видит его. Она видит картинку».
А Бастиан… Бастиан был безупречен. Он кивал в такт её словам, его губы изредка растягивались в ту самую, правильную, беззубую улыбку, которая не достигала глаз. Он отвечал коротко, вежливо. Ни одного саркастического замечания, ни одной самоироничной шутки, ни одного движения, которое выдавало бы его истинное «я» — того парня, который мог закатить глаза на пафос, расстегнуть воротник камзола через пять минут и начать строить из салфеток сложные оригами от скуки.
Он играл роль. Роль, которую она, Эмма, для него написала: роль заинтересованного, доступного холостяка. И он играл её с пугающей, механической точностью.
Когда Лорелея, хихикая над какой-то своей шуткой (Эмма видела, как Бастиан даже не дрогнул), «случайно» коснулась кончиками пальцев его руки, лежавшей на столе, Эмма почувствовала, как что-то внутри неё рвётся. Она ждала, что он отдернет руку, сделает то самое микро-движение — легкое вздрагивание, почти незаметное отстранивание, — которое всегда выдавало его дискомфорт от нежеланного вторжения в личное пространство. Но нет. Он лишь на мгновение опустил взгляд на её пальцы, а потом так же плавно, без эмоций, убрал руку под стол, продолжая слушать её болтовню о капризности лунных лилий и их реакции на ложь.
Это было хуже, чем если бы он вздрогнул. Эта холодная, расчётливая корректность была страшнее. Это означало, что он настолько отключился, настолько загнал себя в рамки этой роли, что даже инстинктивные реакции подавил.
Внезапно, посреди очередного ручья флорианских метафор, Бастиан поднял голову и взглянул прямо на окно. Прямо на неё. Их взгляды встретились через стекло, сквозь барьер искусственной весны и её собственного предательства. В его глазах не было ни укора, ни вопроса, ни даже удивления. Они были пусты. Плоскими, как поверхность озера в безветренный день. Он смотрел на неё, словно на часть интерьера — на ту самую кадку с лимонным деревом.
Этот взгляд пронзил её ледяной иглой. Эмма отпрянула так резко, что задела локтем чашку. Остатки холодного чая расплылись по дереву стола, заливая её бесполезные заметки. Она не стала ничего вытирать. Схватив блокнот, она сунула его в сумку, бросила на стол монету, которой с лихвой хватило бы на оплату чая и ущерба, и почти побежала к выходу, не оглядываясь. Ей нужно было бежать. От этого места, от этого зрелища, от пустоты в его глазах, которую она сама и создала.
Весь оставшийся день в агентстве «Купидон» царила гнетущая тишина. Саруг, видя её бледное, замкнутое лицо, лишь хмурился и громче ворчал на кочергу у камина. Эмма устроила настоящий разгром в архиве. Она вытащила папку Лорелеи и устроила ей безжалостный, пристрастный суд. «Поверхностна!», «Слишком озабочена внешним эффектом!», «Её интересы примитивны и эгоцентричны!», «Она никогда не поймёт его работу, его юмор, его тьму!» Она писала эти «заключения» на полях анкеты, пока перо не стало царапать бумагу. Но даже яростное осуждение кандидатки не могло смыть с души тягостный осадок. Она не разозлилась на Лорелею. Она разозлилась на саму себя за то, что подвергла Бастиана этому. И за ту дикую, иррациональную вспышку ревности, которую она ощутила. Ревности? Нет, конечно. Это была профессиональная… нет, дружеская обеспокоенность. Да.
Глава 5
После фальшивой весны и кристального смеха Эмма решила сменить тактику. Если первая кандидатка была пуста, то вторая будет полна. Она выбрала Вивиан, архивариуса из высокогорного Мира Свитков, места, где воздух был разрежен, а разговоры — насыщенны смыслом. В анкете Вивиан писала: «Ищу собеседника, способного оценить сложность мысли. Увлечена древней магической криптографией и семиотикой заклинательных жестов. Не терплю праздной болтовни». Эмма подумала: «Она умна. Глубока. Она заставит его думать, а не просто улыбаться. Она увидит в нём интеллект, а не просто картинку».
Местом встречи стала Галерея Отзвучавших Шёпотов — огромная, сводчатая библиотека в нейтральной зоне, где звук гасился специальными чарами, и даже шёпот был слышен лишь на расстоянии вытянутой руки. Здесь царила торжественная, гнетущая тишина, нарушаемая лишь скрипом пергамента и скрежетом тележек. Эмма чувствовала себя здесь как дома — в тишине её собственных мыслей, ставших в последнее время невыносимо громкими.
На этот раз она устроилась не вдалеке, а почти по-соседству. В соседнем ряду высоких, дубовых стеллажей, заваленных фолиантами в потрёпанных кожаных переплётах. Она взяла с полки первый попавшийся том — трактат о миграции подземных духов — и притворилась увлечённой чтением. Отсюда она могла слышать.
Вивиан появилась первой. Она была одета в простое, серое платье без украшений, её волосы были туго стянуты в пучок, открывая высокий, интеллектуальный лоб. Лицо её было бледным, почти бескровным, а глаза за очками в тонкой металлической оправе смотрели на мир с холодной, аналитической ясностью. Она сидела неподвижно, положив на стол перед собой блокнот и заточенное перо.
Бастиан пришёл снова вовремя. На нём был его обычный, слегка помятый рабочий жакет. Он выглядел менее отполированным, но и менее живым, чем в обычные дни. Усталость, не смытая с прошлой встречи, легла под его глазами более тёмными кругами. Он кивнул Вивиан, сел, и она без преамбул начала говорить.
Её голос был ровным, монотонным, безупречно выстроенным. Она говорила о различиях диатонических и хроматических шифров в эпоху Правления Семи, о влиянии лунных фаз на дешифровку рунических заклинаний четвёртого уровня, о методологических ошибках в трактовке манускриптов школы Астрального Кодирования. Это был не диалог, а лекция. Блестящая, эрудированная, смертельно скучная для любого, кто не жил этим с пелёнок.
И сначала Эмма увидела в Бастиане проблеск. Его взгляд, до этого тусклый, на секунду сфокусировался. Он задал вопрос. Короткий, технический, по существу. Вивиан ответила, и в её глазах на мгновение мелькнуло нечто похожее на уважение. Казалось, контакт наконец-то налажен! Эмма почувствовала странное, противоречивое облегчение, смешанное с новой, щемящей болью. Он оживился с ней. С этой ледяной, бездушной…
Но по мере того как монолог Вивиан продолжался, проблеск в глазах Бастиана угас. Он не смотрел на неё. Он смотрел сквозь неё, на ряды древних книг за её спиной. Его взгляд блуждал по корешкам, по паутине в углу свода, по пылинкам, танцующим в луче света из высокого окна. Он кивал, иногда задавая ещё один автоматический вопрос, но его вовлечённость была призрачной. Он был как сложная машина, которая корректно обрабатывала входящие данные, но не испытывала к ним ни малейшего интереса.
Вивиан, закончив раздел о криптографическом значении интервалов в древних музыкальных нотациях, сделала паузу. Она сняла очки, протерла линзы краем платка и, глядя уже без стеклянной преграды на Бастиана, спросила что-то другим тоном. Более тихим, почти человеческим. Эмма не разобрала слов, но увидела, как Бастиан замер. Не так, как с Лорелеей — не физически, а внутренне. Казалось, его мысли, блуждавшие где-то далеко, с трудом вернулись в тело. Он медленно перевёл взгляд на Вивиан, и на его лице появилось выражение не то чтобы растерянности, а… отчуждённости. Как будто его спросили на языке, который он когда-то знал, но давно забыл.
Он что-то ответил. Коротко. Сухо. Что-то вроде: «Это интересный вопрос. Но, пожалуй, не в моей компетенции». Его голос звучал плоско. Вивиан кивнула, не разочарованно, а скорее с удовлетворением учёного, получившего ожидаемый, пусть и неинтересный, результат. Она снова надела очки и вернулась к манускриптам.
«Она видит в нём источник информации. Коллегу по решению головоломки. Инструмент», — снова заговорил в голове Эммы тот же язвительный внутренний голос. — «Ей не нужен он — его смех, его внезапные вспышки гнева или нежности, его упрямство, его преданность. Ей нужен его интеллект, его способность к анализу. И даже это она ценит лишь постольку, поскольку это применимо к её узкой области. Она не видит человека. Она видит функционал».
И эта мысль злила Эмму ещё больше, чем легкомыслие Лорелеи. Лорелея хотя бы замечала его как мужчину, пусть и как безделушку. Вивиан же, казалось, не подозревала о существовании у него пола, сердца или души. Он был для ней набором нейронов определённой конфигурации. И Эмма поймала себя на ужасной мысли: она почти предпочла бы первую. Почти.
Уходя из галереи, её ноги были ватными. Она не чувствовала триумфа от того, что вторая кандидатка тоже «провалилась». Она чувствовала лишь нарастающую панику. Она оценивала их не по объективным критериям совместимости, а по какому-то своему, смутному, невысказанному эталону. И все они его не достигали. Но что это был за эталон? Чего она от них хотела? Чтобы они увидели его? А что, собственно, она в нём видела такого, чего не видели они?
Глава 8
После бурного внутреннего откровения, последовавшего за «свиданием» с Заарой, Эмма провела два дня в состоянии, близком к параличу. Она не могла работать, не могла думать о белой орхидее в витрине, не могла смотреть на папки с анкетами. Она сидела в своей комнате, уставившись в стену, и перематывала в голове кадры последних недель: пустые глаза Бастиана в кафе, его отстранённость в библиотеке, его оскал и холодный отпор в таверне. И каждый раз её пронзала одна и та же мысль: «Это я сделала. Я довела его до этого».
На третий день её спасла работа. Необходимость. Пришёл клиент.
Его звали Ториан. Мужчина лет пятидесяти, с лицом, изборождённым не столько возрастом, сколько глубокими, непрожитыми морщинами горя. Он был одет скромно, но опрятно, его движения были медленными, будто каждое требовало невероятных усилий. Когда он вошёл в кабинет агентства «Купидон», Эмма, сидевшая за своим столом и бесцельно перебирающая бумаги, сразу же обратила внимание на его руки. Они лежали на коленях, крупные, трудовые, и слегка дрожали.
И тогда она увидела.
На его левом запястье, там, где у живых и счастливых людей отходила вдаль яркая алая нить, у Ториана висел короткий, неровно оборванный лоскут. Он не исчезал, не растворялся — он просто обрывался в сантиметре от кожи, безжизненный и страшный в своей окончательности, как шрам на душе. Оборванная нить. Признак вдовства. Признак того, что твоя вторая половинка ушла в мир иной, оставив тебя одного на этом берегу бытия.
У Эммы перехватило дыхание. Она видела такие нити раньше, конечно. У стариков на улицах, у случайных прохожих. Но никогда — у клиента, сидящего перед ней и ищущего… чего? Утешения? Замены? Забвения?
— Прошу, садитесь, — сказала она, и её голос прозвучал тише, мягче, чем она планировала. — Чем я могу вам помочь, мистер…?
— Ториан. Просто Ториан, — ответил он, опускаясь на стул с тихим стоном, будто кости его ныли. — Мне… рекомендовали ваше агентство. Сказали, вы помогаете людям найти… понимание.
Он говорил медленно, подбирая слова, будто каждый давался ему с трудом.
— Понимание? — осторожно переспросила Эмма.
— Моя жена, Лианна… её не стало два года назад, — выдохнул он, и его глаза, сухие и выгоревшие, уставились в пространство где-то за спиной Эммы. — С тех пор мир… он стал плоским. Без цвета. Без вкуса. Я просыпаюсь, работаю в своей мастерской (я кузнец), ем, ложусь. И всё. Как механизм. Друзья говорят: «Ториан, нужно двигаться дальше. Найти себе новую спутницу». Они даже… женщин каких-то приводили. Хороших женщин. — Он покачал головой, и в этом жесте была бездна тоски. — Но я смотрю на них и не вижу её. Я слушаю их и не слышу её смеха. Я… я не могу. Мне кажется, это предательство. По отношению к ней. К нашей любви.
Он замолчал, сжав свои большие руки в кулаки, чтобы они не дрожали.
— А потом я услышал о вас. Что вы… что вы не просто сводите людей. Что вы видите что-то большее. Связь. Судьбу. — Он посмотрел на неё прямо, и в его взгляде была последняя, тлеющая искра надежды. — Скажите… а бывает так, что у человека… только одна нить? Одна на всю жизнь? И если она оборвана… то всё? Конец?
Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как свинец. Эмма смотрела на этот оборванный лоскут, на его боль, и её собственная душа содрогнулась. Перед её внутренним взором всплыл образ отца. Герхарда Броудса. Высокого, статного мужчину с аккуратно уложенными каштановыми волосами и… такой же оборванной алой нитью на запястье. Он носил её с собой каждый день, с того момента, как умерла Юля. Эмма видела её всегда, но никогда по-настоящему не задумывалась, что это значит. Что он чувствовал?
Она вспомнила его в первые месяцы после смерти матери. Он не плакал при ней. Он был собран, деловит, занимался делами, заботился о ней, подростке. Но по ночам она иногда слышала, как он ходит по дому — бесцельные, тяжёлые шаги, которые эхом отдавались в пустом, наполовину мёртвом пространстве. Она видела, как он сидит в гостиной, уставившись в темноту, и в его руке — бокал с чем-то крепким, который он так и не подносил ко рту.
А потом появилась Эльза. Бледная, худощавая блондинка с тонкими запястьями. И у неё… у неё тоже была оборванная нить. Эмма видела её. И тогда, в своём подростковом гневе, она восприняла это как подтверждение: «Вот, у неё тоже кто-то был, она тоже его забыла и пришла занимать чужое место!». Она не понимала. Не хотела понимать.
И только сейчас, глядя на Ториана, на его абсолютное, всепоглощающее горе, она начала осознавать. Отец не «забыл» маму. Он не «заменил» её. Он нашёл человека, чья боль, чья пустота резонировала с его собственной. Они не были друг для друга «истинными парами» в том магическом, фатальном смысле, который видела она. Они были друг для друга убежищем. Тихим пристанищем от одиночества, островком тепла в холодном море потери. Они держались друг за друга не потому, что их нити были сплетены, а потому, что оба знали, каково это — когда нить оборвана. Они делили не страсть, а печаль. И из этой общей печали, возможно, вырастала какая-то другая, более тихая, более выстраданная любовь. Любовь-сострадание. Любовь-выбор.