Агентство Купидон. В поисках себя
Мариаса начала с малого: привести в порядок архивы прошлого года. Это была кропотливая, почти медитативная работа. Она разбирала стопки писем, заносила данные в огромную гроссбух-картотеку Эммы, училась её системе условных обозначений (маленькое сердечко означало успешную пару, перечёркнутый купидон — отказ от услуг, восклицательный знак — «требует особого подхода»). Поначалу она путалась, чувствовала себя непроходимо тупой. В её прежней жизни учёность сводилась к музыке, языкам и истории искусств. Делопроизводство было уделом клерков, не дворян. Но здесь, в этой уютной комнате, заполненной светом и тихим гулом жизни за окном, это дело казалось не унизительным, а… важным. Каждая карточка была историей. Надеждой.
Именно тогда к ней пришло первое, самое сильное осознание. Она наблюдала за Эммой. Та принимала клиентов — обычных людей с необычными судьбами. Торговку цветами, мечтавшую о муже, который не побоится её вспыльчивого характера. Молодого учёного, искавшего спутницу, способную понять его бредовые, по его же словам, теории о шестом измерении. Эмма слушала. Не просто вежливо, а внимательно. Её зелёные глаза, казалось, видели сквозь слова, сквозь социальные маски, прямо в суть. Она задавала вопросы не о приданом или статусе, а о страхах, о мечтах детства, о том, каким человек представляет свой идеальный воскресный день.
И люди раскрывались. Стеснительная торговка вдруг с жаром рассказывала о своей любви к буйным, диким розам. Учёный, смущаясь, признавался, что на самом деле мечтает о ком-то, с кем можно молча сидеть у камина, когда слова уже не нужны. Эмма не давала пустых обещаний. Она говорила: «Я поищу», «Давайте подумаем», «Это интересный вызов». И люди уходили не с пустыми руками, а с искоркой надежды в глазах. Иногда Эмма, проводив клиента, подходила к своей доске и с лёгкой, почти волшебной уверенностью проводила мелком линию между двумя карточками. И Мариаса, наблюдая, чувствовала, как по её спине пробегает холодок. Она не видела алых нитей. Но она видела результат. Видела, как хаос одиноких сердец под чуткими руками Эммы начинал складываться в узор.
Однажды вечером, когда они вдвоём разбирали свежую почту (просьбы, благодарности, одно гневное письмо от дамы, чья подобранная Эммой пара предпочла друг друга, оставив даму «в дурацком положении»), Мари не выдержала.
— Эмма… как вы это делаете? — спросила она, откладывая в сторону конверт с душистыми чернилами. — Как вы знаете? Не просто угадываете, а знаете наверняка, кто кому подойдёт?
Эмма подняла на неё взгляд, положив перо. В её глазах мелькнула тень.
— Я тебе говорила, у меня есть… определённое преимущество, — осторожно сказала она. — Но одного преимущества мало. Нужно ещё уметь слушать. И видеть. Не глазами, а… вот здесь. — Она приложила руку к груди. — Ты же сама, разбирая архивы, наверняка заметила закономерности? Не те, что на поверхности — «оба любят музыку» или «оба из одного сословия». А глубже. Упрямство, которое нуждается в мягкости, но не в слабости. Мечтательность, которой нужна твёрдая почва, но не цинизм. Это как… пазл. Только детали — живые, и они сами должны захотеть встать на своё место.
— Но вы же не просто советуете, вы… направляете, — настаивала Мари, вспоминая, как Эмма вчера «случайно» отправила застенчивого переплётчика книг в ту же кофейню, где по её же совету бывала одинокая владелица цветочной лавки.
Эмма улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок.
— Иногда судьбе нужно немного помочь с расписанием. Главное — не навредить. Не заставлять. Просто… создать возможность. А дальше — их выбор.
Мариаса смотрела на неё, и её охватывало чувство, которое она с трудом могла определить. Это было не просто восхищение. Это была жажда. Жажда такой же уверенности, такой же осмысленной силы. В её прежней жизни сила была в деньгах, в статусе, в умении манипулировать. Сила Эммы была иного рода. Она создавала связи. Строила что-то. И это что-то было прочным, настоящим. В отличие от хрупкого, фальшивого союза, который готовил для неё отец.
Параллельно с работой в агентстве шло её обучение у Саруга. Гном оказался не просто сторожем и кулинаром, а хранителем дома. Он знал каждый его скрип, каждую магическую «жилку» в стенах. Он учил Мари, как топить камин, чтобы он не дымил при переходе между мирами с разным атмосферным давлением. Как поливать странные растения на подоконнике, которые то съёживались в бутоны, то распускались фантастическими цветами за считанные часы в зависимости от «настроения» дома. Как пользоваться хитроумной системой блоков и противовесов, чтобы открывать тяжёлые ставни на верхнем этаже.
— Дом — он живой, дитятя, — говорил Саруг, смазывая маслом скрипящую дверцу шкафа. — Не в смысле, что думает и говорит. А в смысле привычек. У него характер. Он любит, когда на кухне пахнет выпечкой — тогда он крепче спит и реже ерзает по ночам. Не любит громких ссор — тогда могут посыпаться книги с полок. И уж совсем терпеть не может скуки. Если долго сидеть на одном месте, он сам найдёт, куда бы переместиться, только чтобы вид в окне сменился.
Мари слушала, и её прежнее представление о мире трещало по швам. Она училась печь хлеб — не ажурные булочки для чаепития, а добротный, душистый каравай, корка которого хрустела, а мякиш был упругим и пористым. Она мыла полы, чувствуя приятную усталость в мышцах после работы. Она чистила серебряные подсвечники, и её отражение в полированном металле было нечётким, другим — без бархата и кружев, но с более спокойным, более осмысленным выражением лица.
Однажды ночью её разбудил лёгкий толчок, будто корабль слегка качнулся на волне. Она подошла к окну. Пейзаж за ним медленно, почти незаметно плыл. Холмы Эльфириона таяли в ночной дымке, а на их месте проступали очертания знакомых башенок Валемара. Дом возвращался. Не потому что так надо, а потому что, как объяснил наутро Саруг, «заскучал по звону тех самых колокольчиков». И в этот момент Мари поняла, что и она заскучала. По знакомому виду из окна, по запаху пекарни на углу. Этот дом не только путешествовал. Он возвращался. У него были привязанности.
К концу недели Мариаса — теперь уже просто Мари для всех, включая саму себя, — чувствовала себя не беспомощной беглянкой, а… стажёром. Неловким, ещё неумелым, но принятым в странную, тёплую семью. У неё были обязанности. Она знала, где лежат чистые бланки анкет, как приготовить кофе для Эммы (крепкий, с двумя кусочками тростникового сахара), и что Саруг обожает, когда ему оставляют на столе свежее яблоко к вечернему чаю.
Она сидела за небольшим столиком в углу кабинета, составляя список клиентов на следующую неделю, когда Эмма, закончив свой приём, подошла к ней.
— Как успехи? — спросила Эмма, глядя на её аккуратные колонки.
— Всё готово, — сказала Мари, слегка гордясь собой. — И… я кое-что заметила. Вот эта клиентка, мисс Лора, и этот господин Эдвин… вы их ещё не сводили, но по анкетам… у неё отец был картограф, а он коллекционирует старые карты. И она пишет, что мечтает о человеке, с которым можно было бы «заблудиться в разговорах», а он — о той, с кем «можно молча идти по неизвестной дороге». Это… кажется, созвучно.
Эмма посмотрела на анкеты, потом на Мари. В её глазах вспыхнул тёплый, одобрительный свет.
— Ты права. Совершенно верно подмечено. Это не гарантия, но прекрасная точка старта. — Она положила руку Мари на плечо. — Видишь? Ты уже учишься видеть узор.
Мари чувствовала, как по её щекам разливается румянец от похвалы. Это было маленькое достижение. Но оно было её достижением. Не оценкой за вышивку или игру на клавесине, а результатом её собственных наблюдений, её труда.
Вечером, укладываясь спать в своей маленькой комнатке под крышей, Мариаса смотрела на потолок. Она думала не о страхе, не о прошлом. Она думала о нитях. О невидимых связях, которые Эмма видела. Она вспоминала, как Эмма иногда задумчиво смотрела на неё, и её взгляд скользил куда-то мимо, в пустое пространство рядом с её плечом. Смотрел с сосредоточенностью и… надеждой.
«У меня есть нить, — вспомнила Мари слова Эммы. — Яркая. И она здесь».
И впервые за долгое время мысль о будущем не вызывала спазма страха. Вместо этого рождалось тихое, настойчивое любопытство. Куда ведёт эта невидимая нить? Кто держит её другой конец? И как Эмма поможет им найти друг друга? Она засыпала под лёгкое, почти музыкальное поскрипывание деревянных балок старого дома, и её сны были не о побеге, а о поиске. О странствии, цель которого была спрятана где-то впереди, в тумане нового дня, который обязательно принесёт с собой новый вид за окном и новую, крошечную частичку её собственной, только начинающейся истории.
Глава 6
Наступило утро, и дом, будто угадав внутреннее состояние своих обитателей, замер в особенно мирном и прекрасном месте. Когда Мари спустилась вниз, её встретило не привычное уже булыжное мостовой или туманная набережная, а поток чистого, пьянящего воздуха, наполненного ароматами, от которых кружилась голова.
За окном простирался бесконечный, изумрудный парк. Вернее, это был не парк в человеческом понимании, а скорее сама идея парка, доведённая до совершенства. Деревья с серебристой корой и листьями, переливающимися всеми оттенками зелёного и золота, образовывали высокие, ажурные своды. Между ними вились тропинки, посыпанные не песком, а мелкой, упругой хвоей, испускающей лёгкий хвойно-цитрусовый аромат. Повсюду цвели невиданные цветы: огромные, похожие на колокольчики, испещрённые светящимися прожилками, и крошечные, образующие на земле сизо-голубой туман, который расступался при шаге. Вдалеке слышалось журчание воды — то ли ручья, то ли множества крошечных водопадов. Небо было цвета бледного аквамарина, и по нему медленно плыли пушистые, розоватые облака.
— Феарион, — объявил Саруг, ставя на стол тарелку с воздушными оладьями, политыми мёдом, пахнущим полевыми цветами. — Сады Вечного Цветения. Место для размышлений и неспешных прогулок. Дом, видать, решил, что нам всем нужно глотнуть красоты. Да и воздух здесь для лёгких целебный.
Эмма, просматривая утреннюю почту, улыбнулась.
— Идеально. У меня сегодня только один клиент после полудня. Мари, почему бы тебе не прогуляться? Солнце, воздух… Тебе нужно отвлечься от бумаг. Осмотрись, подыши. Только не уходи далеко от дома, чтобы видеть нашу трубу.
Мысль о прогулке в одиночестве сначала испугала Мари. За стенами дома всё ещё таился неопределённый страх — тень отца, Бардольфа, слуг с проницательными взглядами. Но вид этого райского сада был непреодолим. И тишина здесь была особенной — не давящей, а наполняющей. Она кивнула.
Через полчаса, надев самое простое из своих платьев (песочного цвета, из мягкого хлопка) и лёгкий платок на каштановые волосы, Мари вышла из дома. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, оставив её наедине с этим зелёным чудом.
Первые несколько минут она просто стояла, вдыхая воздух. Он был чистым и холодным, как вода из горного источника, с примесью сладких, незнакомых запахов. Потом она осторожно ступила на ближайшую тропинку. Хвоя мягко пружинила под ногами. Тишина была почти абсолютной, нарушаемой лишь далёким плеском воды, щебетанием невидимых птиц с переливчатыми, как стеклянные колокольчики, голосами, да лёгким шелестом листьев.
Она шла медленно, без цели, позволяя глазам блуждать. Здесь не было симметрии, присущей паркам её мира. Природа Феариона была буйной, но не хаотичной. Каждый изгиб ствола, каждая группа камней, обросших бархатным мхом, казались на своём месте, создавая ощущение покоя и глубокой, древней гармонии. Мари чувствовала, как узлы тревоги, затянутые в её душе за последние недели, понемногу начинают ослабевать. Она вспоминала слова Эммы о её алой нити, ведущей куда-то сюда, в этот мир. Может, это и есть то место? Может, её судьба бродит по этим же тропинкам?
Мысль была одновременно волнующей и пугающей. Она посмотрела на свои руки, на гладкую кожу запястий. Ничего, конечно, не увидела. Тайна оставалась тайной.
Углубившись в чащу, она вышла к небольшой поляне, посреди которой бил из-под земли родник, образуя хрустально-чистый омут. Вода была настолько прозрачной, что видно было каждую гальку на дне. Мари присела на замшелый валун, позволив себе просто быть. Она наблюдала, как луч солнца, пробившись сквозь листву, играет на поверхности воды, разбиваясь на тысячи танцующих зайчиков. Впервые за долгое время в её сердце не было места панике. Была лишь тихая, почти медитативная отрешённость. Она была просто точкой в этой бесконечной, прекрасной вселенной. Не наследницей состояния, не беглянкой, не секретаршей. Просто существом.
Именно в этот миг абсолютного покоя мир взорвался.
Сначала это был далёкий, но стремительно нарастающий грохот. Топот копыт, тяжёлый, разбивающий тишину, словно каменный обвал по стеклянной крыше. Потом — треск ломающихся веток где-то справа, в чаще.
Мари вскочила, сердце колотясь где-то в горле. Инстинктивный страх — за ней! они нашли! — на мгновение парализовал её. Она застыла, не в силах пошевелиться.
Из зарослей папоротников и серебристых кустов, словно чёрный смерч, вырвался всадник. Нет, не вырвался — влетел, сметая всё на своём пути. Конь был огромен, угольно-чёрный, с развевающейся гривой и бешеными глазами. Он нёсся по тропинке, ведущей к поляне, явно не справляясь с управлением. А на его спине, пригнувшись к могучей шее, сидел человек.
Всё произошло за секунды. Конь, увидев неожиданное препятствие в виде родника и сидящей у него девушки, в панике шарахнулся в сторону, но его занесло на скользкой хвое. Он встал на дыбы с пронзительным, испуганным ржанием. Всадник, отчаянно пытаясь удержаться, рванул поводья. Мари увидела, как огромное тёмное тело коня заволокло её тенью, как блеснуло на солнце стальное подкованное копыто…
Инстинкт самосохранения сработал наконец. Она не побежала — не успела бы. Она просто бросилась в сторону, на мягкий, влажный мох у самой воды. Падение было неловким и болезненным — она ударилась плечом о камень, и в глазах потемнело от резкой боли.
Грохот, ржание, тяжёлое фырканье, и… тишина.
Мари лежала, не дыша, прижавшись лицом к холодному мху. Она слышала своё бешеное сердцебиение, звон в ушах. Потом — тяжёлое, прерывистое дыхание лошади и быстрые, твёрдые шаги.
— Чёрт возьми! — прозвучал мужской голос. Глубокий, хрипловатый от напряжения, полный ярости и… ужаса. — Вы… вы живы?
Шаги приблизились. Мари, превозмогая боль и головокружение, попыталась подняться. Перед её затуманенным взором возникли высокие сапоги из чёрной кожи, забрызганные грязью и хвоей. Взгляд пополз вверх: узкие серые бриджи, тёмно-зелёный охотничий сюртук, расстёгнутый на мощной груди, сильная рука в кожаной перчатке, протянутая к ней.
И тогда она подняла глаза и увидела его лицо.
Это было не лицо ангела или классического красавца с гравюр. Оно было резким, словно высеченным из гранита не слишком заботливым скульптором: высокие скулы, твёрдый подбородок с едва заметной ямочкой, сейчас сжатый в напряжении. Тёмные, почти чёрные волосы, сбившиеся на лоб от бешеной скачки. Но больше всего — глаза. Серые, как зимнее море перед штормом, с искрами холодного серебра. В них бушевала буря эмоций: остатки адреналина от неконтролируемого бега, сдерживаемая ярость (на себя? на коня?), и сейчас, когда он увидел её, живую, — огромное, бездонное облегчение.
— Вы ранены? — спросил он снова, и его голос стал чуть мягче, но не потерял командных, привыкших к повиновению ноток. Его рука всё ещё была протянута.
Мари, не говоря ни слова, машинально вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг её кисти твёрдо, но не больно, и он одним движением помог ей подняться на ноги. Её колени подкосились, и она бы упала снова, если бы он не поддержал её за локоть.
— Я… я в порядке, — прошептала она, наконец найдя голос. Он звучал тонко и испуганно, совсем не так, как ей хотелось бы.
— Вы не в порядке, вы белее этого мха, — отрезал он, внимательно, почти хищно осматривая её. Его взгляд скользнул по её перепачканному платью, остановился на том плече, которым она ударилась. — Вы упали. Возможно, ушиб или растяжение. И это полностью моя вина.
Он отпустил её локоть, убедившись, что она стоит, и резко повернулся к коню. Тот, успокоившись, теперь стоял понуро, фыркая и бросая виноватые взгляды на хозяина. Всадник грубо провёл рукой по его шее, но жест был скорее успокаивающим, чем гневным.
— Спокойно, Ночной, успокойся. Всё кончено. Видишь, жива.
Потом он снова обернулся к Мари. Теперь в его позе читалась неловкость аристократа, совершившего непростительный промах перед простолюдинкой.
— Меня зовут Элиан, — сказал он, не представляясь дальше. Видимо, считал, что этого достаточно. Или не счёл нужным раскрывать больше. — Мой конь… испугался змеи в кустах. Я не справился с управлением. Я принесу вам самые искренние извинения. Позвольте мне хотя бы проводить вас до дома. Вы явно не отсюда, — его взгляд оценил её простое, хоть и качественное платье, отсутствие сопровождающих. — Вы гостья в Садах?
Мари кивнула, всё ещё не в силах связать двух слов. Её ум лихорадочно работал. Элиан. Аристократ, без сомнения. Военная выправка, манера говорить, одежда. Опасность? Нет, в его глазах сейчас была только ответственность и досада. Но он может задавать вопросы. Может узнать.
— Я… я живу недалеко, — выдавила она, указывая рукой в сторону, откуда пришла. — Справлюсь сама. Это… просто испуг.
— Не будем обманывать друг друга, — сказал он сухо. — Вы едва стоите. И я не намерен допустить, чтобы пострадавшая из-за моего недосмотра девушка брела через пол-Феариона одна. Это вопрос чести. — В его голосе прозвучала сталь. Он принял решение. — Где ваш дом?
Мари поняла, что спорить бесполезно. Этот человек не из тех, кого переубедят. И, если быть честной, её плечо ныло адски, а в глазах всё ещё плавали тёмные пятна.
— Там, — она снова махнула рукой. — Небольшой каменный дом, с круглым окном. Минут десять ходьбы.
— Десять минут в вашем состоянии — вечность, — заключил он. Он подошёл к коню, что-то проворчал ему на ухо, затем легко, почти без усилий вскочил в седло. Мари замерла, не понимая, что он задумал. Элиан подвёл коня к ней, наклонился и снова протянул руку. — Садитесь. Я отвезу вас.
— Нет! — вырвалось у неё. Мысль о том, чтобы оказаться так близко к этому незнакомцу, на этом огромном звере, была слишком пугающей. — Я… я не могу.
— Можете, — его тон не допускал возражений. — Или вы предпочитаете, чтобы я шёл рядом и вёл коня под уздцы, а вы плелись, шатаясь? Это займёт вдвое больше времени. Садитесь.
В его последнем слове не было грубости. Была привычка командовать и… странная, неловкая забота. Мари, чувствуя себя загнанной в угол, вздохнула. Она робко протянула руку. На этот раз он схватил её не за кисть, а за предплечье, его хват была твёрдой, как тиски. В следующее мгновение он легко поднял её, как перышко, и усадил перед собой в седло. Мир вокруг Мари поплыл, закружился. Она оказалась зажатой между его мощными руками, держащими поводья, и его твёрдой грудью. От него пахло кожей, конским потом, холодным воздухом и чем-то ещё — древесным, пряным, как старый дуб и дым.
— Держитесь, — коротко бросил он ей в ухо, и его дыхание коснулось её щеки. Затем он мягко тронул коня в шаг.
Первые минуты были пыткой. Мари сидела, окаменев от страха и неловкости, чувствуя каждый мускул его тела, каждое движение коня под ней. Но постепенно, по мере того как Ночной шёл спокойной, размеренной рысью, страх начал отступать, уступая место странному, новому ощущению. Было… безопасно. Как ни парадоксально. Его руки, держащие поводья, были надёжным барьером. Его уверенность передавалась и ей. Она рискнула ослабить хватку на луке седла, к которому вцепилась как утопающий.
— Вы часто так… катаетесь? — спросила она наконец, чтобы разрядить напряжение, и тут же пожалела о глупом вопросе.
Он хмыкнул позади неё, и звук этой сдержанной усмешки заставил её кожу покрыться мурашками.
— Катаюсь — да. Так, как сегодня — нет. Это позор для всадника. Ночной обычно идеален. Но эта проклятая золотая змея Феариона… — он смолк, и Мари почувствовала, как напряглись его мышцы. — Впрочем, оправдания неуместны. Я обязан загладить вину.
Они ехали в молчании ещё несколько минут. Мари видела знакомые деревья, приближающийся силуэт дома с круглым окном. Облегчение смешивалось со странным сожалением, что эта неловкая, страшная, но невероятно живая поездка скоро закончится.
Элиан остановил коня в нескольких шагах от калитки. Слегка наклонился, чтобы помочь ей слезть. На этот раз, когда её ноги коснулись земли, он не отпустил её сразу, а внимательно посмотрел в лицо.
— Вы уверены, что дойдёте? Может, вам нужен лекарь?
— Нет-нет, всё в порядке, — поспешно сказала Мари, отступая на шаг. Дистанция была необходима, чтобы вернуть способность мыслить. — Спасибо, что… довезли.
Он изучающе смотрел на неё, его серые глаза скользнули по дому, по вывеске «Купидон», которую, вероятно, он только сейчас разглядел. Его брови слегка приподнялись.
— Брачное агентство? Интересно. — Потом его взгляд вернулся к ней. — Вы здесь работаете?
Мари кивнула, не в силах солгать под этим пронзительным взглядом.
— Я… помощница.
Элиан задумался на секунду, потом, словно приняв какое-то внутреннее решение, сказал:
— Поскольку я причинил вам беспокойство, а вы, судя по всему, человек скромного достатка и нуждаетесь в работе, позвольте предложить вам способ компенсации. Мне как раз требуется… временная компаньонка для моей тётушки. Она живет в моём поместье, скучает, ей нужен живой ум и доброе сердце для бесед и помощи по мелким делам. Плата будет достойной, проживание — в доме. Это было бы куда лучше, чем… — он жестом обозначил небольшой дом и вывеску, — чем работа здесь.
Мари застыла, поражённая. Предложение обрушилось на неё как снег на голову. Работа в его доме? В поместье? Это было и невероятно опасно (а если он узнает? а если её найдут там?), и… заманчиво. Судьба? Или ловушка?
— Я… я не знаю, — прошептала она. — Мне нужно подумать. Посоветоваться с хозяйкой.
Элиан кивнул, как будто и ожидал такого ответа.
— Разумно. Я заеду сюда завтра в это же время за ответом. До свидания… простите, я не спросил вашего имени.
— Мари, — выпалила она, не раздумывая.
— Мари, — повторил он, и её имя на его устах звучало как-то по-новому, важно. — До завтра, Мари.
Он повернул коня и тронул его в галоп, на этот раз уже уверенно и контролируемо, быстро скрывшись в зелёной чаще.
Мари стояла у калитки, гладя ушибленное плечо, смотря вслед облаку пыли и хвои. В ушах ещё стоял грохот копыт, а в ноздрях — запах кожи и дыма. В её упорядоченный, осторожный мир только что ворвался чёрный вихрь. И теперь этот вихрь звал её за собой.
Глава 7
Элиан фон Кэрвидж скакал по тропинкам Феариона с той яростной, слепой скоростью, с которой бегут от самих себя. Утро в замке было очередным уроком в искусстве разочарования. Отчёты управляющего о том, что урожай в южных поместьях снова под угрозой из-за странной болезни винограда, которую не могли определить лучшие маги-ботаники. Письмо от канцлера с намёком, что «Его Величество будет не против увидеть графа Кэрвиджа на предстоящем балу в честь дня рождения леди Тросбер». И вечный, невысказанный вопрос в глазах слуг: «Когда же вы, наконец, женитесь, милорд? Когда в этих холодных стенах появится хозяйка?»
Он сбежал. Как мальчишка. Приказал оседлать Ночного и ускакал прочь, даже не сообщив, куда направляется. Феарион был идеальным местом для этого — здесь, среди вечной, самодостаточной красоты, мелочные заботы и давящие ожидания казались чем-то нереальным, надуманным. Здесь можно было дышать. Или хотя бы попытаться.
Ночной, могучий вороной жеребец, чувствовал настроение хозяина и рвался вперёд, сметая всё на пути, отвечая яростью на ярость. Элиан не сдерживал его. Наоборот, он поддался дикому порыву, желая физическим усилием, скоростью, опасностью выжечь из себя это тлеющее раздражение. Они летели по тропинкам, едва не задевая стволы деревьев, пугая стаи светящихся птиц. Он был мастерским наездником, и Ночной был ему беспредельно предан — обычно это было идеальное, почти телепатическое слияние. Но обычно в нём не кипела глухая, бесцельная злоба.