Картофельный рай госпожи Риты
Спешила я, как могла, старалась, а в итоге мужик с таким недовольным лицом забрал стопку горячих лепёшек, что обидно стало. Хоть бы попробовал! Сразу настроение изменится.
— Самому испечь быстрее, — проворчал он и сунул деньги.
Хорошо хоть артельщики меня не донимали, компанией им и так весело было. Кому ещё не принесли — всё пытались из чужой тарелки цапнуть, чем только добавляли себе веселья. Я быстренько дорезала окорок, грибки поджарила, отнесла. Вроде всё пока: едят, языками чешут, Паску за свой стол переманили. Никто не в обиде.
Только время перевести дух появилось, как пожаловала Элена со всем семейством, я даже испарину со лба вытереть не успела. Теперь и третий стол целиком занят. София тихо присела в уголке, но младшим детям сидеть скучно, раскатились, как горох. Один сунулся Феликса гладить, кот оскорблённо дёрнул хвостом и удрал ко мне в кухню. Двое возню прямо на проходе устроили, чуть с ног не сбили, когда суп несла.
Стук тарелок вышел довольно нервным.
— Ой, красота какая, а пахнет… — засуетилась Элена, глядя на меня. — А знаешь, гулять — так гулять. Давай ещё печенья для моих оглоедов, хоть посидят спокойно.
Печенье расходилось быстрее, чем я думала, артельщикам под холодный эль уж больно понравилось. Нужно было ещё пару противней сделать, да когда! Не успела заказ отдать — дверь опять нараспашку, целая ватага завалилась.
— Красавица! — улыбнулся лохматый предводитель. — Нацеди питья повкуснее, ребятам моим горло промочить.
— А мне печеньица ещё поставь!
— Ритита, поросёнок мой тарелку опрокинул, дай вытереть чем.
— Не пойму, что за мясо такое? Вроде свинина, а мягкое. Эй, хозяйка, чего за зверь?
— Добавки!
— Возьмите деньги, нас четверо, но трём эль, одному вина, нет, двум эль… А, ты тоже будешь? Тогда трём. А на сдачу греночек, как у него в тарелке. Или лучше лепёшку взять? Наверное, лепёшку. А с чем есть? Нет, погодите… Мы потом скажем.
— А чем пахнет?
— Хозяйка, горит чего-то!
Я влетела в кухню, сдёрнула с плиты сковородку с чадящим маслом. Руки дрожали, как в лихорадке, не знали, за что хвататься: одно сделай, другое, пятое, десятое. В ведре уже места нет для посуды, нож куда-то запропастился, погреб стоит открытый, печенье сохнет на противне. Я только на секундочку прижалась лбом к прохладной стене.
Занавеска откинулась в сторону, появилась усатая рожа:
— Хозяйка! Так что с добавкой?
— Да мне что, разорваться, что ли! — рявкнула я, выпихивая Руиса обратно. — Сядь и жди, всё всем принесу сейчас!
В зале яблоку негде упасть было. И всё бы ничего, но за дальним столом я приметила Карлу. Сидит себе, зубоскалит. А как меня увидела — совсем просияла.
Я бы и не подошла, да рядом Аранья сидела, омлет из своих яиц распрекрасных ждала.
— Что, не ладится у тебя? — тихонько шепнула Карла. — А я говорила, что ничего не получится. Таверну ей, размечталась! Да куда тебе, толстожопой, всё успевать. Небось, еле от стула себя оторвать можешь. Неудачница.
Её слова ударили как пощёчина. Я застыла на мгновение, земля ушла из-под ног. Всё вокруг слилось в сплошной гул: болтовня, шипение масла, стук посуды…
То, что тарелка не отправилась ей в лицо — невероятное стечение обстоятельств. Почти чудо. Рука уже дёрнулась, да Аранья перехватила вовремя и давай всем за столом хвастаться:
— Всем омлетам омлет, из моих яиц другого и не выходит. А пышный какой, а цвет! Ну золото, чисто золото. Слышишь, Элена? Твои несушки, небось, такого волшебства не снесут.
Вдох.
Выдох.
Вдох…
— Пошла отсюда, — велела я Карле. — Чтоб духу твоего тут не было. А не то выкинуть попрошу — некрасиво и для здоровья вредно.
Шипя, как клубок змей, она неохотно вышла. Ещё обернулась на пороге, фыркнула: «Как же здесь убого, кошмар просто», — словно не выгнали её, а сама ушла.
А может, догнать и всё-таки того, устроить ей торжественное купание в помоях?.. Так. Некогда. Нужно собраться. Чищенная картошка кончилась, а заказы всё идут. И печенье всё стоит, да когда ж я его в духовку-то суну?!
Дети за столом Элены наконец успокоились, отняли у старшей сестры кружку с морсом и по очереди пили.
Решение пришло само.
— София, девочка моя, не хочешь на кухне подсобить?
Она вскочила так резво, словно только этого и ждала. Элена повернулась, удивлённая её прытью, ревниво спросила:
— Чего это она, за просто так работать будет? Хоть скидочку нам посчитай за её труды. Или дай чего.
— Давай мы лучше сделаем, Эленита. Пусть София мне до закрытия сегодня поможет, а я вечером с ней как за полный день расплачусь, — сказала я, понимая, что в ином случае оплаты девочке не видать, всё у мамки в кармане осядет. — Идём, моя хорошая. Ты же не против?
София замотала головой. Она как-то сразу повеселела, даже глаза заблестели. Один из молодых артельщиков проводил её удивлённым взглядом, словно впервые увидел.
— Я за готовкой останусь, ты в зал ходи. Если будет передышка, следи ещё, чтобы грязная посуда не скапливалась. Гляди сюда, — велела я в кухне, — здесь листочки, на них заказы. Если блюдо отнесла, нужно зачеркнуть. Если новое заказали, дописываешь вниз. На этом листе — список еды с ценами, меню называется. Гм… А знаешь, можешь прямо с собой его брать, заучить всё равно некогда. Так. Не боишься?
— Не боюсь, — застенчиво улыбнулась София. — А можно будет за готовкой посмотреть?
— Нет, она стесняется. — Я засмеялась, видя её искреннее огорчение. — Ну конечно можно! А теперь всё, беги вот эти тарелки ребятам Руиса отнеси, а то они сейчас всем табуном сюда придут.
Софию никак само небо мне послало. Сразу пропала дрожь в руках, задышалось в полную силу. Погреб закрыть, противни сунуть в печь. Что там, заказ на лепёшки? Сейчас будут!
Артельщики ушли довольные, обещали заглянуть завтра вечерком. Приходили знакомые: из соседних деревень, из поместья Альваро. Несколько путников, кто силы подкрепить, кто снеди в дорогу взять. Как стемнело, потянулись работники с полей, с виноградников. Не было ни минутки за день, чтобы таверна стояла пустой, хоть один человек, да сидел за столом.
Уже ночные птицы засвиристели, когда мы, наконец, закрылись. София убрала со столов, я вымела сор. Стены зала будто впитали человеческий гомон, дышали теплом и жизнью — совсем не то, что настороженная тишина утром.
Мы прибрались в кухне. Я заварила чаёк из трав с ягодами, взяла остатки печенья — и позвала Софию.
— Сейчас будет самое интересное, — заговорщицки прошептала я и высыпала из мешочка дневной заработок.
Для красного словца сказано. Деньги всегда в радость, но они для ума больше, чем для сердца. А его другое потешило: как упрямая Аранья признала, что не только в яйцах дело; как торговец просом ушёл с лепёшками, а через минуту вернулся, чтобы в два раза больше взять; как горничные из поместья за сахарными крендельками пришли по старой памяти. «С твоего супа больной встанет, у здорового сил прибавится», — сказал Руис на прощание.
Душа моя грелась в этих словах не хуже, чем Феликс возле плиты. Сейчас он разлёгся у Софии на коленках и позволял себя чесать — признал, значит.
Я отсчитала ей часть монеток. Побольше, чем обычно за такую работу платят. Девчонка округлила глаза, завозилась:
— Не надо столько.
— Бери-бери. Ты меня сегодня от позора спасла, нечего стесняться. — Я почти насильно ссыпала деньги ей в карман.
— Не так много от меня пользы было, даже не готовила ничего…
— Да? — Глоток чая приятным теплом прокатился до желудка. Я с удовольствием захрустела печеньем. Хорошо жить на свете: в тепле, да сытости, с добрыми людьми и мохнатыми котами. — Тогда приходи и завтра — с утра готовить будем.
Глава 9: Брат по разуму
Дни летели, словно птицы на юг — один за другим, и каждый был полон суеты и забот. Я уже привыкла к постоянному движению, к шуму голосов, запомнила вкусы постоянных едоков.
— Нет идеального рецепта! — учила я Софию. — Нет идеального блюда! Всяк ищет то, к чему дома привык. Заглянуть каждому в гости мы всё равно не можем, так что опираться надо на общее. В столице с лапшой куриной что только ни делают, всё кладут, что на кухне завалялось. У нас тебе кастрюлю на голову наденут, если такое за деньги подашь. Не мудри: вода, лапша, курица, да подсолить. Тушку выбирай пожирнее и в холодную воду клади, чтобы вкус мяса бульону перешёл. Это для всего правило. Бульон важнее в блюде? В холодную. Мясо? Тогда в кипяток.
Темнеть стало раньше, ночами уже холодало. Я раскошелилась на второй огнекамень и в приступе расточительства набрала мелких светильничков. Теперь в самые промозглые вечера в таверне царил уют, а вывеска с указателем сверкали огоньками, завлекая путников. Захожие лесорубы сделали просеку от дороги, лошадям и телегам больше не было препятствий.
Людей стало заметно больше — довольные посетители в следующий раз приводили друзей. Из-за реки иногда присылали быстроногих служаночек: кого за лапшой для больной доньи, кого за рассыпчатым пирогом с пряно пахнущей тыквой.
Слухи о нас добрались до самого города; стали захаживать господа побогаче, из торговцев, заречных фермеров, звенеть пряжками на блестящих сапогах и монетами в кожаных кошельках.
В один вечер набилось столько народу, что части из них пришлось стены подпирать в обнимку с кружками. Делать нечего: скопила и поставила ещё два больших стола.
Без подспорья в виде картошки тратить крупные суммы было страшновато. А ну как дела разладятся? Но пока денежный ручеёк не оскудевал, конец дня с его подсчётами трат и доходов заставлял меня выдохнуть с облегчением.
Как-то утром София вбежала в кухню, испуганно позвала:
— Там какой-то человек вас спрашивает…
По спине побежал холодок. Она девочка тихая, но не из пугливых, так запросто до белых щёк не доведёшь. Неужто беда на пороге… Я взяла себя в руки, отложила половник в сторону. Подумала, взяла тяжёлую скалку.
— Кто таков, назвался?
— Я не спрашивала, сразу убежала. — София сделала круглые глаза: — Может, не надо ходить? Не дождётся и сам уйдёт. Я таких огромных ещё никогда не видела: что ему скалка, лопатой не выгонишь!
Слова её заронили во мне подозрения.
— А ну-ка.
Я пошла во двор, София — за мной в двух шагах. Строй замыкал Феликс, без которого ни одна суета не обходится.
У колодца переминалась знакомая медвежья фигура, хрупала краешком сапога тонкий лёд на луже.
— Нандо! — воскликнула я. — Да ты, никак, ещё выше стал?
Парень мило покраснел.
— Донья… То есть, Рита. Госпожа Рита, вы говорили, что с работой поможете, если не сладится. Вот, не сладилось… — Он смущённо потёр затылок. — Извините, что я так внезапно. Красиво у вас тут…
— А внутри ещё краше. Давай, заходи, нечего задницу морозить. Есть хочешь?
— Мне платить нечем. Извините.
— Да я вроде не про деньги спрашиваю, дурачок. Садись, потолкуем. — Я повернулась к Софии, что недоверчиво поглядывала на незнакомца. — Да не укусит он тебя. Хороший парень, работящий. Невезучий только… Но это ничего, вылечим.
Через неделю я уже и забыла, как это мы раньше обходились без Нандо. Он сколотил удобную коновязь с навесом, починил ворот колодца, что вечно заедал и скрипел, без пререканий двигал мебель каждый раз, как мне казалось, что столы можно расставить лучшим способом (это никогда не срабатывало).
Пока на дворе возился, парень успел прикормить белок и теперь страшно переживал, как бы им не окончить жизнь в кошачьей пасти. С самим котом он тоже сдружился, на удивление быстро. Феликс завёл привычку внезапно прыгать на него с крыши, что очень нервировало Софию — она боялась, что однажды кот перепутает и всей когтистой тушей свалится ей на голову.
Сперва мне казалось, что она не рада новичку в таверне. Сторонится его, смотрит косо, если тот спрашивает чего — неласково бурчит в ответ. В забитые народом часы я отправляла Нандо работать в зал, а Софию забирала на кухню — в четыре руки споро работалось. Может, ревнует, что он её место занял?
— Вот что он тебе сделал? — не выдержала я, когда девчонка в очередной раз на него нарычала. — В жизни не видела, чтоб ты человека так грызла, прямо до косточек уже обглодала. А ну-ка признавайся, что не поделили?
София не сводила глаз с остатков муки в сите, постукивала по деревянному боку.
— Ничего, — коротко ответила она.
— Как это ничего? А цапаетесь почему?
— Мы цапаемся? — крайне неубедительно удивилась она.
Я отобрала у неё опустевшее сито. Сунула в руку лопатку, варенье мешать.
— Ты мне это брось. Надоело слушать, как он вздыхает ходит, ну точно грустный пёс. Будь хоть немного поласковее. Нандо хороший человек, мухи не обидит.
Стало слышно, как лопаются сиропные пузыри в тазу.
— Знаю, — тихонечко ответила София.
Тут-то до меня и дошло. Пригляделась — ну точно. Кончики ушей у неё порозовели, плечи опустились, а взгляд туманный, что рассвет над рекой.
Всякий, кто хоть раз в жизни влюблялся, симптомы эти ни с чем не спутает.
Мне хватило ума промолчать. Не ломиться со своими советами там, где легко растоптать первые нежные чувства. Сами разберутся, как быть, как друг к другу дорогу найти.
Врать не буду, иной раз еле держалась чтоб обоим подзатыльника не отвесить. И тянутся, и боятся. Один слишком резко вперёд шагнёт — другой отскакивает, приглядываются, сомневаются. Нандо слишком робкий, чтобы прямо сказать. София привыкла, что никто на неё не смотрит, помыслить не может, чтоб кто-то её полюбил в ответ. Она его гонит, чтобы не привязываться — а он думает, что не нравится ей и молчит ещё крепче.
Засада!
Я то умилялась их юношеской неловкости, то раздражалась от неё же. Иногда грустинка накатывала: в моём возрасте уже не до этих глупостей. Отцвело, отгорело. Большая любовь мне так и не встретилась, маленькие сквозь года истаяли до крупинок — то ли было, то ли придумала.
Меланхолия касалась меня крылом — и сразу же отступала. Ведь есть дело, ради которого я встаю по утрам, есть настоящая жизнь. Некогда горевать о несбывшемся, у нас двадцать заказов на очереди! Шевелись, да следи, чтобы кот не влез лапой в сметану.
Мне казалось, что так оно и будет идти своим чередом, спокойно и плавно.
Пока однажды вечером дверь таверны не распахнулась с такой силой, что едва не слетела с петель. На пороге стоял мужчина… Впрочем, стоял-то он всего мгновение, а потом ворвался в зал. Точёные ноздри раздувались от гнева, глаза метали молнии. Последние посетители при виде него побросали ложки: на чернильном бархате плаща переливалась бляха алхимиков, змейка вокруг жезла. В наши края эти господа редко захаживали, зрелище обещало быть интересным.
Я как раз вышла в зал послушать, что скажут о толстой картофельной лапше, новинке, в которой уж больно сомневалась. А тут этот. Вломился, понимаешь ли, как к себе домой. Каждая чёрточка породистого лица, каждая волосинка золотистых кудрей излучала воинственность. Зол как тысяча чертей и красив как дьявол — то ещё сочетание.
— Ты! — рявкнул он безо всяких «добрый вечер». — Воровка!
Меня словно ушатом холодной воды облили.
Опять воровка.
Да что же это такое, люди добрые?! Сколько это будет продолжаться?!
Я тряхнула волосами, подбоченилась:
— За языком следи, милейший. Это моё заведение, и каждое скудо здесь заработано честным трудом. Какие-то проблемы?
Он аж затрясся, хватанул воздуху, словно у него все ругательства поперёк горла встали.
— Если у кого и будут проблемы, то не у меня точно, — зловеще пообещал он и сунул руку в карман. Я напряглась, подоспевший на шум со двора Нандо дёрнулся ближе. Но алхимик выдернул из кармана вовсе не нож, а… Картофелину. Большую и ровную, ни пятнышка. Очень знакомую. Он затряс ею у меня перед носом: — Твоих рук дело? Ты выращивала?
Я отодвинулась:
— Ммм... Так сразу и не пойму. Мы овощи не подписываем, и лица у них нет, знаешь ли.
— Не вешай мне лапшу на уши! — нелюбезно гаркнул он (должно быть, содержимое тарелок навело на сравнение). — Я проследил всю цепочку поставок, и она привела меня сюда. На этой картошке следы магии!
Кто-то драматично ахнул.
Алхимик закатил глаза. На секундочку отвлёкся и пояснил:
— В этом нет ничего страшного, магия земли не вредит пище и не делает её ядовитой. — Потом вернулся ко мне, уже спокойнее продолжил: — След на этой картофелине я бы узнал из из тысячи, в отличие от овощей, у магии есть лицо. Это дух земли, мой фамильяр. Он не так давно сбе… Потерялся. А потом я нахожу урожай, без сомнения, выращенный за счёт его магии.
— Так. Как тебя звать хоть, милейший?
— Виктор.
— А фамилия?
— У магов нет фамилии, — с какой-то брезгливостью ответил он. Словно я спросила, стирает ли он исподнее или ждёт, пока всё само отвалится.
— Вот что, Виктор Умаговнетфамилии, потрудись-ка объяснить, что тебе нужно? Явился, орёшь, людей мне тут пугаешь!
— Дух может принимать разные формы, — тихо и быстро заговорил он, — белый ворон, ящерица с золотыми глазами, чёрный кот. Это разумное говорящее создание, с большим магическим потенциалом и высоким интеллектом. И я знаю, что он у тебя! Здесь! Вот доказательство!
Взбешённая манерой тыкать мне в лицо, я шлёпнула его по руке. Картошка едва не засвистела в лоб Паске, что хотел подслушать, куда свернул разговор.
— Сумасшедший! Нет у меня никаких фамильяров.
— Верни, пока по-хорошему прошу!
— Ой, посмотрите на него! Оскорбления и угрозы — это у нас по-хорошему? Не удивительно, что твоя говорящая ящерица ноги сделала! Иди-ка ты отсюда, Виктор Умаговнетфамилии, кого-нибудь другого своей добротой одаривай.
Алхимик сощурился. Мамочки, а глазища-то какие, ну чистые изумруды…
— Не думай, что так просто от меня отделаешься, — сказал он с угрозой. — Я ещё вернусь.
И вышел.
— Жду с нетерпением, — буркнула я в неестественной тишине. Улыбнулась посетителям: — Чего замерли? У этих колдунов от их колдунства мозги набекрень, все знают. Волшебная картошка, это ж надо выдумать! А завтра скажет, что у него огурцы по стенам ползают и кабачки на два голоса распевают. Совсем тю-тю.
Вроде помогло. Люди вернулись к еде, а я — отошла в спальню, дух перевести.
На подушке королём лежал кот, ушки на макушке. Я села рядом, почесать мягкий подбородок, заметила, что руки слегка дрожат.
— Слышал небось всё, да? Конечно слышал. Тут каждый лось в округе слышал, как этот остолоп надрывался… Нет, ну до чего же красивый, аж жалко! — Я тяжело вздохнула. Улеглась, прижалась макушкой к тёплому боку. Лапа тут же легла на нос. Со смехом убрала в сторону: — Может ты у нас правда умник-разумник? Давай, расскажи что-нибудь из кошачьей жизни.
Феликс моргнул. Зевнул широко, потянулся.
— Допустим, мяу, — сказал он.
Глава 10: Оранжевый — вкус сезона
Я и не заметила, как слетела с кровати, обнаружила себя уже в дальнем углу комнаты. В руках оказалась подушка, выставленная на манер щита.
— Ты мне это брось, — неуверенно попросила я. — Коты не разговаривают.
— Тогда что сейчас происходит? — Феликс не двигал челюстью по-человечески, просто слегка открывал рот. И оттуда шёл звук. Высокий голос с немного мурчащим призвуком.
— Не тех грибов насобирала. Утомилась. Огнекамень на самом деле ядовитый. Алхимик меня незаметно какой-то дрянью опылил. Что угодно!
Кот сел, обернул хвост вокруг лап. Он выглядел до того нормально, что я вздрогнула, когда снова услышала из пасти:
— Твоя правда, Рита, коты не говорят. Но мне какое дело до их жизненных сложностей? Я же не кот. Просто иногда принимаю эту форму, сама слышала. Перестань отрицать очевидное, это просто нелепо.
— Поучи меня ещё, — огрызнулась я. — Выходит, этот Виктор правду сказал? Ты его фамильяр?
— Был им, — Феликс задрал нос, — но временно сложил с себя эти обязанности.
— Так из-за тебя я правда воровка, сама того не зная!
Я швырнула подушкой, кот (или кто он там) взвился на кресло.
— А вот насилия не надо, — сказал он. — И вообще, я не кусок сыра и не ночной горшок, чтобы меня можно было украсть. Договор между духом и магом подразумевает добровольное согласие обеих сторон. О чём эти людишки иногда забывают. Но я не забыл! И не собираюсь терпеть ужасное обращение!
Голос Феликса драматически зазвенел в конце, хвост стегнул воздух.
— Он что, — ужаснулась я, — бил тебя?
— Хуже... Он не давал мне есть столько, сколько я хочу. Это просто невыносимо! Я не могу работать в таких условиях! — Жёлтые глаза полыхнули обидой. — Подумаешь, гуся съел… Гуся ему жалко! А меня не жалко? Маленького голодного духа?
— Такого маленького, что уже с собаками путают, — проворчала я. — А я-то думала, как в тебя столько сметаны лезет, прямо бочка бездонная.
— Опять куском попрекают, — вздохнул кот. — Да что же это за жизнь такая разнесчастная… А я ведь тебе помог, спас эти невкусные клубни, с которыми ты столько возилась.
Дожал-таки, гад хитрохвостый, добился своего — мне стало стыдно.
— Вот что… — Я присела на кресло, сидя как-то лучше думалось. Обычно Феликс стекал мне на колени, но в этот раз остался сидеть наверху. Ощущение пустоты совсем не понравилось, привыкла уже к этому усатому проглоту. — Я тебя не гоню. Оставайся и дальше. Но раз уж за мной теперь охотится злобный колдун, а сливок ты жрёшь за троих, давай-ка отрабатывай. Кто ты есть, напомни?
— Я — дух земли, — важно ответил кот. Он всё-таки спустился, разлёгся на подлокотнике. — Древние называли нас «эспириту», на востоке — «аатма», за Монгрельскими горами — «рухы».
— Спасибо, будет, чем щегольнуть в разговоре, если встречу кого-нибудь из этих мест. Но меня больше интересует, что ты умеешь. Постой! — остановила я, видя, что кот настроен на длинный список. Похоже, вынужденное молчание ему изрядно надоело, вот он и рад был вдоволь языком почесать. — Давай по-существу. Житьё и дела мои ты знаешь, чем помочь можешь?
Тут он задумался.
— Могу петрушке свежесть подольше держать.
— И всё?!
—. Я дух земли, зем-ли! Не столов и полок! — обиделся кот. — Когда ты срезаешь стебель или достаёшь корень из почвы, их связи с праматерью быстро рвутся. Я могу сделать петрушку синей. Или немного кислее. Но вырастить яблоко из огрызка уже не получится. Не путай магию и сказки, это антинаучно.
— Удивляюсь, что ты сбежал от Виктора. Вы даже говорите похоже… Так, цыц. Мнение о нём твоё я уже поняла.
Я задумалась. Синяя кислая петрушка мне без надобности, её никто и не заметит. Мы не «Петрушечные кущи» называемся, в конце-то концов. А вот если над картошкой поколдовать… Мне всегда до ужаса нравился цвет печёной тыквы, а вот вкус только в пирогах выносить и могу.
— Оранжевая картошка, — сказала я вслух. — Оранжевая и сладковатая. Сможешь такое?
Феликс даже ухом не повёл. Усы только встопорщил:
— Разумеется.
Но потом наотрез отказался спускаться в погреб. Вот несите его величеству картошку наверх — и всё тут!
— Там ведь ближе к земле, что тебе не нравится? — надрывались я.
Но кот упёрся рогом. Не удивлюсь, если однажды он отрастёт на самом деле, под стать его упрямой натуре. Пришлось брать в оборот Нандо, чтобы поднять мешки. А где он — там и София. Посвятила я своих ребят в магические тайны, взяла клятвенное обещание молчать. Заодно напугала: мол, кто лишнего сболтнёт, у того дюжина чирьев на заду выскочит — колдунский кот обещал.
Феликс очень удивился своей новой способности, но смолчал. Догадливый, зар-р-раза, даже поругать не за что.
По картошке он топтался не больше часа, а ветчины потребовал, как за целый день. Я хотела поддеть его, мол, оплату вперёд надо было требовать, но передумала. Чего зря ругаться, обидится ещё, опять убежит. И таверна без кота уже не та будет, и алхимик этот ходить перестанет. Пока что Виктор таскался сюда как на работу: засядет в углу и ждёт, когда его драгоценного фамильяра на блюде вынесут.
Была от того и польза. Поглазеть на столичного красавца (и себя показать заодно) сбегалась вся женская часть округи, а без еды сидеть им скучно было.
Вот я и придумала на них чудо-новинку опробовать. Картофелины на разрез ярче морковки получились, цвета осенней радости. И вкус изменился, сладости набрал. Не так, чтобы вместо яблок сгодиться, но блюда из него получались в разы вкуснее и ароматнее, самое то в пирожки и к курице.
С опаской предлагала, не всем. Сперва тем, кто побойчее, всегда своё мнение имеет, той же Аранье. Если этим понравится — считай, дело сделано.
— Особое блюдо, в секрете держу. Ещё никто не пробовал, — подмигивала я. — Только вам можно. Смотрите у меня, чтоб ни полсловечка! Никому!
— Мы — могила, — заверяли дамы, расхватывая ложки. — Рот на замке!
На следующий день таверна еле выжила: народ валил валом и требовал подать оранжевых картошек.