Картофельный рай госпожи Риты
— Взрослые — те же дети, — сказала я Софии, у которой от ножа для чистки уже мозоль появилась. — Предлагай им новинку, заставляй, бесплатно давай — ещё и нос воротить будут. Но стоит запретить — сразу захотят и побольше. А если запретили не всем… Тут уже и гордость взыграет: я что, хуже чем-то?
— Разве это не обман?
Я улыбнулась:
— В чём обман-то? Цена не сильно выше, сытно и вкусно, выйди в зал посмотри — так накинулись, что за ушами трещит. Хорошо готовить — значит любить и уважать тех, кому тарелку ставишь. Не обвешивать, не сбывать тухлое мясо под прикрытием чеснока, не прятать в салатах гниль. А маленькие хитрости вроде этой просто помогают людям находить дорогу к тому, что им понравится. Если блюдо так себе, второй раз не купят.
В этот момент в кухню сунулся замыленный Нандо, приколол очередной листок к доске:
— Ещё семь заказов.
— Видишь? — кивнула я. — Распробовали.
Сказать честно, даже я не думала, что оранжевая картошка такого шума наделает. Первый интерес не спадал, слава о нас расходилась всё дальше. Приходили торговцы, хотели перекупить запасы. Но тут я отказала. Чудо-овощ стал лицом нашей таверны, визитной карточкой. Если начнут его в других местах подавать, вся слава закончится — кому охота тащиться за километры от дома, когда на соседней улице такое же готовят?
Я поставила ещё два стола. На этом место в зале кончилось. Башковитый Нандо придумал сдвинуть их поближе в проход, а вдоль по стенам пустить доску, как узенький столик. После этого место в зале кончилось окончательно и бесповоротно.
Теперь Виктор (такой же упёртый, как его фамильяр) не мог посиживать на любимом месте в углу. На пару дней он даже пропал. Я так сильно привыкла к ежедневным перебранкам, к присутствию этого человека в зале, что немедленно заскучала.
А когда снова увидела в зале приметный профиль — обрадовалась. Вечер стоял промозглый, в окна барабанила заунывная мокрядь. Народ болтает, что над магической братией дождь не идёт, но Виктор изрядно вымок. Аж с концов волос капает. И носом красным всё шмыгает.
Мне стало жаль его. Такое уж свойство у промокших насквозь людей, сразу хочется их обогреть и приголубить. Даже если они вредные колдуны.
— Держи вот, болезный, — я поставила перед ним гуляш. Наваристый да густой, пряный, а с новой картошкой ещё и чудо какой нарядный. — Хоть погреешься.
Вместо «спасибо» — взгляд исподлобья:
— Я не заказывал.
— Подарок от заведения, — фыркнула я, расстроенная этим холодком больше нужного. Ну и чего ты ожидала? Сидел бы дальше, твоя какая забота.
Я повернулась и ушла, не стала ждать, какую ещё нелюбезность он мне брякнет. Потом не удержалась, выглянула: так и оставил нетронутым?
Алхимик ел. Сперва недоверчиво колупнул, будто червей с тараканами выискивал. Потом бросил кочевряжиться и налёг как следует.
Что за чувство во мне разгорелось! Как будто самый противный царапучий кот с руки кусочек взял!
Когда я вышла в следующий раз (якобы за тарелкой, хотя обычно это делали София или Нандо), Виктор уже смотрел по-другому. С интересом.
— Это ведь он над картошкой постарался? — спросил он.
Тут я опять приуныла.
— Снова-здорово… Не воровка я, сколько раз говорить? Сам пришёл. Говорит, ты его голодом моришь самым злодейским образом.
— Голодом?! — Виктор аж подскочил. — Где этот негодяй, я ему покажу голодом!..
— А ну-ка сядь, — велела я строго. — Сама знаю, что жрёт он в три горла. Но у вас же уговор был, знал, на что идёшь.
Виктор потёр руками лицо. Нет, ну до чего же мужик красивый: уставший, простудный, а всё равно глаз не отвести. И как такие родятся только? Небось, в этих своих лабораториумах специально выводят.
Я представила себе грядку, на которой растёт с десяток таких Викторов и прыснула.
Он поднял воспалённые глаза и неожиданно сказал:
— Ты вкусно готовишь. Очень вкусно. Теперь понимаю, почему Феликс здесь ошивается. Но только голодом я его не морил, эта скотина врёт без зазрения совести. Дело было совсем не так.
И Виктор поведал мне подлинную историю поруганного доверия, предательства и гибели одного гуся.
— Я долгое время шёл к тому, чтобы войти в круг помощников главы гильдии. Дед он подозрительный, въедливый, за любую ерунду ранг понизить может. Чтобы подняться так высоко, приходится следить за собой даже в мелочах, соблюдать каждое правило. А их у него так много, что хватит на печатный том: как стоять, как говорить, как договор заключать и о чём сны видеть. Вот ты смеёшься, а это не шутка, дед правда запретил сны, в которых ему наносят увечья. Сдаётся мне, это правило нарушают чаще всего… И вот он я, весь из себя молодец, три года живу этой паршивой жизнью, сам себя на поводке вожу. Добился своего, повысили в ранге! Теперь допущен до настоящего дела. Но перед тем, как заведено, должен проставиться — перед всем руководством и коллегами. Разумеется, на этот счёт тоже полно правил. Мне пришлось заказать новый стол, потому что он короче нужного на полтора сантиметра. Скатерть вдоль и поперёк осмотрел, чтоб ни единого пятнышка. Своими руками приборы выставил. Еда — какое-то искусство уже, а не еда, подойти страшно. — Виктор перевёл дух. — И представь себе. Веду я всех этих гильдейских шишек с дедом во главе, открываю двери столовой в предвкушении, как там всё идеально и совершенно. А там… — Его голос дрогнул. — А там, посреди стола и ошмётков еды, давится жареным гусём кот!
От смеха я чуть не сползла на пол.
— Потрясающе!
— Да, отличное слово. Очень точное. Потому что я был потрясён. Этот варвар уничтожил всё, над чем я так старался, превратил торжественный ужин в какую-то гастрономическую оргию! — Виктор шлёпнул руками по столу. — И после этого он смеет говорить, что его морят голодом?! Нажрал на три жизни вперёд.
Я утёрла выступившие слёзы краешком передника. Плеснула нам по кружечке эля, раз уж такой душевный разговор завязался.
— А дальше?
— Да что дальше… — уныло отозвался Виктор. — Карьере конец, дед чуть на тот свет не отправился от такого оскорбления. Как в себя пришёл, запретил за 50 километров к столице приближаться. Разумеется, я разозлился. Наговорил всякого. Феликс разобиделся и сбежал. А без фамильяра я практиковать не могу, бесконтрольная магия куда угодно завернуть способна. Вон в начале лета дождичек над огородом у меня попросили, в итоге ливни зарядили на месяц. Из гильдии такой штраф пришёл, что еле расплатился. И ладно деньги, это ж не самое страшное. А если бы наводнение?
— Так это ты был? — изумилась я. — Ну дела… Да за такое я тебе и вторую порцию положу.
Виктор наклонил мою кружку.
— Вроде тот же эль…
— Без дождей этих у меня бы таверны сейчас не было. Ну или была, но поплоше, из тех, куда приличный человек не сунется. Вы с Феликсом — моя удача, — сказала я и отобрала кружку.
— И возвращать ты его не хочешь, понятно.
— Так я и не держу.
Зелёные глаза сверкнули:
— Неправда. Ты его кормишь.
— Я и тебя только что покормила. Что, чувствуешь невыносимое желание навсегда остаться? — сварливо ответила я.
То, как сильно задумался Виктор, заставило меня поскорее собрать посуду и сбежать в кухню. Ох, что-то жарко сегодня, хоть окно открывай.
Глава 11: Повышение в ранге
Духам земли милосердие было неизвестно. Феликс чувствовал приход Виктора, когда тот ещё только сворачивал с дороги. И всякий раз чёрной тучей выскакивал в окно, чтобы раствориться в кустах.
— Ты слишком жесток с ним, — выговаривала я, когда среди ночи кот возвращался и плюхался на одеяло. — Подумаешь, накричал. Это он ещё натура сдержанная. Если б ты со мной такое выкинул, я бы тебе вообще хвост открутила.
— Не страшно: моё физическое тело иллюзорно, — ответил кот. — А вот тонкая душевная организация самая что ни на есть настоящая. Пусть извиняется. И поднесёт дары. И трое суток стоит на коленях под дождём. Тогда я ещё подумаю. В прежние времена люди закалывали быка на жертвеннике, чтобы воззвать к нам!
— Ещё и быки страдали… — сонно пробормотала я. — А всё от гордыни.
— Да, у меня есть чувство собственного достоинства. Чего и тебе желаю.
— А если он другого фамильяра найдёт?
Феликс завозился, улёгся под бочок.
— Не найдёт, — а голос довольный-предовольный, — договор нельзя разорвать.
Я постучала по шерстяной макушке:
— Ты человека без работы оставил, без дома. И ещё выделываешься. Ты сам-то извинился за то, что натворил?
— Пусть живёт в лесу и ест подножный корм, — фыркнул кот. Показалось, что уже не так уверенно, как раньше, но утверждать не могу.
Может, даже у самых упрямых духов есть зачатки совести?
Каждый день я вставала до рассвета, день деньской крутилась по хозяйству, встречала новых людей и радовала старых знакомых. Отдельным удовольствием было то, как со временем поменялся звук, с которым монетки падали в большой кувшин. Я скопила уже приличную сумму и начала думать — не сделать ли весной пристройку, ещё один зал? И робко поглядывала на крышу. Вот бы второй этаж построить! Пустить на комнаты для постоя, уж больно часто спрашивают после того, как ребята Руиса наконец-то мост доделали.
Теперь народ в таверне собирался разношёрстный. Но однажды явилась особа, которую я никак не ожидала здесь увидеть.
Глаза у Софии и от природы довольно большие, но когда она влетела на кухню, они занимали не меньше, чем половину лица.
— Что? — всполошились я. — Что такое? Опять гуртовщики налакались? Сразу Нандо зови!
— Нет! Там!.. — страшным шёпотом сказала она и обернулась, словно боялась, что её преследуют. — Там!.. Она.
— Кто?
— Она!
— Да кто «она»? Смерть с косой? Говори нормально.
— Та красивая донья из-за реки! С дочкой! — Глаза Софии совершили невозможное и стали ещё больше. — Обе в шляпках!
Эти шляпки меня добили. Заставили поверить, что происходит что-то невероятное. Я отложила полотенце, отряхнула передник. И вышла в зал.
Донья Исабель Касадо и правда была чудо как хороша: в модном платье с турнюром, ясноглазая, с убранными наверх волосами. Она так отличалась от наших привычных посетителей... Словно роскошный цветок на морковной грядке вдруг вырос. Я успела подумать: «Хорошо, что Виктора пока нет», — и очень этой мысли удивилась.
Девочка её, вся в крутых локончиках и бантах, испуганно жалась. Не привыкло дитё к таким местам, сразу видно. А вот сама донья с любопытством осматривалась, сжимая кружевной зонтик.
Шляпки и правда были. Две штуки. Такие крошечные, что совершенно не ясно, какую роль они выполняют. Но краси-и-и-ивые, страсть!
— Добро пожаловать, — сказала я, указала на свободный стол, — присаживайтесь, донья Касадо, очень рады вам.
Все посетители таверны пялились так, словно на порог к нам заглянул призрак и потребовал ведро медовухи. Разговоры стихли, повисла неловкая тишина.
Донью словно и не смущало всё это. Она пропустила дочь вперёд, сама присела (даже не проверила, чистая ли скамья!) и приветливо улыбнулась:
— Вы ведь Рита, да? Я знаю, вы работали у дона Альваро раньше. Мы с отцом несколько раз бывали в гостях, ещё до моего замужества. Не знаю, вспомните ли… Я была чуть старше моей Глории тогда. — Она с нежностью посмотрела на дочку. — И очень трудно переживала смерть матери. Хотела извиниться за хлопоты, что доставила тогда. И повидать вас.
Память моя всегда была что решето. Но девочка со злым и грустным лицом, что среди обеда сбежала плакать под лестницу, задержалась в ней. Меня тогда только-только взяли работать, ещё зелёную, не обученную порядкам богатого дома. И потом устроили взбучку, потому что самовольно заговорила со знатной гостьей, отвела в кухню и вместо снеди для господ дала сладостей, которые мы для себя держали.
— Как же не помнить, донья. Такую сластёну не забыть, — улыбнулась я. Не хочу напоминать ей о грустном.
Она слегка порозовела:
— Ваши медовые пряники до сих пор вспоминаю, ничего вкуснее в жизни не ела. Я уговаривала мужа переманить вас, но он унаследовал слуг от отца и не захотел ничего нового. А теперь у вас своё дело… Я услышала от одного из наших арендаторов про это место и сразу же почувствовала неодолимое желание зайти. Надеюсь, вас не обременят мои визиты?
Какие глупости только не приходят в голову этим доньям. Обременит! Отказаться от неё — как выбросить кусок золота, потому что нести тяжело.
— Заходите в любое время, я всегда рада. К тому же, давно раздумываю, что бы сладкого добавить в меню — а вы мне напомнили про отличный вариант.
Донья Касадо сама не понимала, как много для меня сделала. Таверна, порог которой не гнушается переступить аристократка, особа с положением и чистейшей репутацией — это уже совсем другой разговор.
Чтобы соответствовать, я закупила новую посуду: тонкостенные кружки, тарелки в глянцевой глазури, расписные горшочки. Софии особенно понравились новые ложки и вилки, покрытые алхимическим составом: не ржавеют, не царапаются, годами блестят как в день покупки. На столы постелила скатерти, повесила красивые занавески. Таверна сразу преобразилась, как женщина, что переодела рабочее платье на праздничное.
Теперь и подругам доньи Касадо зайти не зазорно. Места здесь тихие, всех развлечений — по гостям кататься, да в лесу гулять. Так что заскучавшие дамы охотно присоединились к той, что рискнула первой сделать что-то необычное. При их появлении настроение в таверне немного менялось: разговоры чутка стихали, заканчивались скабрёзные шутки, а кошельки раскрывались гораздо охотнее — даже смешно, как сильно иные мужчины пытались впечатлить своей щедростью и вкусом тех, кто с рождения не знал даже подобия нужды.
Эти дни стали для меня временем перемен. Не только в таверне, но и внутри меня самой. Я начала понимать, что успех — это не только деньги в кувшине или новые посетители, а ещё и те маленькие радости, которые приносят каждый день. Улыбка Софии, благодарный взгляд доньи Касадо, даже ворчание Феликса — всё это стало частью моей новой жизни. И хотя вопросы о будущем всё ещё тревожили меня, теперь я чувствовала, что готова встретить его с открытым сердцем.
За дело я очень радовалась. Но чем чаще доньи из-за реки сталкивались с Виктором, тем сильнее давило смутное беспокойство. Его красота бросалась в глаза, а для веры в непреодолимую стену замужества я слишком долго жила на свете.
В один из таких дней я положила Феликсу совсем уж неприличный кусок парной говядины:
— Дружочек, а расскажи мне о своём хозяине.
— У меня только один хозяин — я сам, — фыркнул кот. От мяса, разумеется, он не отказался. — Хочешь послушать?
— Как-нибудь в другой раз, когда бессонница нападёт. Ты же понял, о ком я.
— Это называется «напарник». Или «компаньон». Маг не управляет фамильяром, он может только просить. А фамильяр — милостиво снизойти до просьбы.
Больше всего мне хотелось огреть его полотенцем, но вместо этого я льстиво заулыбалась:
— Не мог бы ты милостиво снизойти и до моей? Расскажи про Виктора.
— Конкретнее.
— Ну, как он живёт…
— Ещё конкретнее.
— Он женат? — в лоб спросила я.
Кот даже оторвался от куска. Посветил янтарными глазищами, сощурился:
— Нет, не женат. Только не говори, что ты… Фу, нет. Даже знать ничего не хочу. — Он замолчал, замотал хвостом по сторонам. Хотел вернуться к мясу, но всё-таки не выдержал: — Одна малюсенькая просьба. Будь добра, не превращай это место в гнездо разврата!
— Ты что несёшь, дурачина? — охнула я.
Феликс нахохлился:
— А то я не знаю, что людишкам только одного и надо.
Тут я всё-таки шлёпнула его полотенцем, заслужил.
— Язык твой… — проворчала я. — Какие развраты, в моём-то возрасте? Мне работать надо. Некогда глупостями заниматься.
— Ну-ну, — сказал кот. — Ну-ну. Тогда чего это ты так покраснела?
От второго шлепка он увернулся. Вот гад пушистый!
Но чем больше я пыталась отмахнуться от его слов, тем сильнее они застревали в голове. Не потому, что я действительно думала о чем-то подобном — нет, конечно! Просто было интересно: а что вообще за человек этот Виктор? Что будет делать, если так и не сможет вернуться в столицу? Быть может, он совсем не против осесть в спокойных и тихих местах возле провинциального городка…
Все эти размышления малость выбили меня из колеи. Настолько, что я не сразу обратила внимание на подозрительного субъекта, заглянувшего к нам вечерком.
Глава 12: Чёрные вести от Белых крыс
Он появился среди остатков вечерних завсегдатаев, но чем-то неуловимо отличался от них. По человеку всегда видно, зачем он пришёл: отдохнуть, поболтать, попробовать новое или вернуться к хорошо знакомому. Еды не брал, только кружку эля, которую цедил весь вечер. Ни с кем не заводил разговоров.
Ждёт кого?
Увидела — и забыла. Но когда вышла забрать посуду, он всё ещё торчал в зале. София соскребала остатки с противней и котла, со двора доносился лязг — Нандо менял колодезный ворот. Все уже разошлись, а этот сидит, словно никуда и не собирается.
Глаза мне его не понравились сразу. Так и рыскают, словно оценивают всё вокруг. Такие обычно у торговцев или воров. И что-то товара на продажу я при нём не заметила. В сердце колыхнулась тревога: надёжно ли деньги припрятаны? Обычно рядом с заветным кувшином Феликс ошивался, но сейчас он в очередной раз удрал наводить шороху в лесу.
На мужике была потёртая куртка, самая простецкая, да ещё изношенная до трещин. Рожа опухшая, небритая, повадки суетливые, сам вертлявый — настоящий шнырь. Ничего примечательного, если бы не белоснежные перчатки.
Смотрелось дико, как хрустальная ваза посреди коровника. Я так и прилипла взглядом: ну кому в голову придёт так одеться? Будто хотел, чтобы его точно заметили, запомнили по этим нелепым перчаткам.
Шнырь поднял глаза и посмотрел прямо на меня. Обычно люди становятся красивее от улыбки, но с ним вышло ровно наоборот. Шрам на щеке скукожился, показался выбитый зуб:
— Это ты тут хозяйка? — произнёс он и отставил пустую кружку. Спокойненько так, почти дружелюбно, но в голосе чувствовалась угроза. Как падающая из-за угла тень силуэта с ножом. — Дельце есть, побалакать надо.
Сильно сомневаюсь, подумала я. Но всё-таки подошла, стараясь не выказывать беспокойства. Мало ли, вдруг всё-таки торговец? Из тех, у кого дела не шибко хорошо идут, потому что рылом не вышли: все покупатели со страху разбегаются.
— Я слушаю.
Он опять усмехнулся, почувствовал моё напряжение. Развалился на лавке, выразительно оглядел зал:
— Хорошо у тебя тут, уютненько. И скатерти какие, даже край вышит… Заведение высший сорт. Слыхал, даже жёнушка дона Касадо захаживает? Жалко будет, если какая пьянь в драку полезет и при донье начнёт крыть по-матерному. Ещё и столы поломать могут, ай-я-яй. — Он зацокал и покачал головой, словно его донельзя расстраивало такое падение нравов. — Вышибала тебе нужен, хозяйка. А то мало ли, что случиться может.
— Это ты, что ли, в вышибалы метишь? — фыркнула я. Шнырь он шнырь и есть, мелкий да узкоплечий. Такие в драке цепкие да опасные, но видом никого не напугают.
— Не, у меня работа другая, — ничуть не смутился мужик. — Я посланник. С дружеским приветом от Белых крыс.
И смотрит так с прищуром, будто что важное сказал, перчаточки свои поправляет.
— А от грязных псин ничего нет? Я всю почту за раз получать люблю.
— Не мороси, хозяйка. Не слыхала о нас, что ли? Весь левый берег держим, под Риком Трибатой ходим. Мы люди с понятиями, обид зазря не чиним. Кто к нам с уважением, тому угрозы никакой.
Намёк был таким жирным, что меня передёрнуло.
— И что же случается с другими?
Ухмылка стала совсем уж паскудной:
— Ну, знаешь… Всякое. — Он почесал затылок и что-то сощёлкнул на пол. — Воспитываем, как умеем.
— От меня вам чего нужно? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— Будешь под Белыми крысами теперь ходить. От нас тебе защита великая и слава, всякий будет знать, что сюда нельзя соваться, — сказал он. — Своего человечка поставим, чтоб приглядывал. И всё удовольствие за скромную плату. Мы заботимся о местных заведениях. Процветать им помогаем. Все довольны. А если кто-то слишком осмелел и в отказ идёт, то… Сама понимаешь. Такие люди долго тут не держатся.
С каждым его словом во мне всё больше нарастала злость, смешанная с противным страхом. Это моя таверна, трудом и любовью выстроенная. Почему какие-то ублюдки, которые в жизни ничего полезного не сделали, берутся мне указывать?!
— Скромная плата, — процедила я. — И сколько же стоят услуги таких замечательных людей?
— Могли бы и всё забрать, но я ж говорю: обид зазря не чиним. Зачем ссориться? Треть берём как оплату за вышибалу. Ещё треть — за имя. А уж остальным распоряжался, как хочешь, тут мы тебе полную свободу оставляем.
Я онемела. Натурально, язык отнялся, одни глаза моргают. Должно быть, шнырь принял это за согласие, потому что встал и довольно потёр руки:
— Кубышку скопила, небось? Этим тоже делись, всё равно найдём. — Он вдруг глянул поверх моего плеча, криво усмехнулся: — Эй, носатая! Ну-ка иди сюда, чего спряталась? Иди-иди, не кусаюсь. Пока сама не запросишь, хах!
София! Вот же дурёха, не догадалась спрятаться. Вот когда стало по-настоящему страшно, как будто внутри огнём по всем потрохам лизнуло. Я шагнула в сторону, заслонила девчонку от него.
— Ни гроша не получите, — сказала я тряским от злости голосом. — Ни единой паршивой монетки. Убирайся отсюда, вымогатель сраный.
— Не хотим по-хорошему, значит. Жалко, я думал, ты баба разумная. А теперь представь: что случится с этой милой девчоночкой, если ты продолжишь упрямиться? — он перевёл масляный взгляд на Софию. — Не красотка, конечно, но среди ночи все девки на одно лицо. Будет неприятно, если ей придётся встретиться с нашими ребятами в темном переулке. Они у нас до девок всегда голодные, да только лаской не отличаются.
София побледнела и попятилась, но не успела уйти. Шнырь схватил её за руку.
— Со мной пойдёшь, — прошипел он, притягивая её к себе. — Пока хозяйка твоя думать будет, в гостях посидишь.
Я бестолково схватила Софию с другой стороны, бросила, готовая выцарапать шнырю глаза.
Но тут дверь распахнулась. Нандо оттирал руки тряпкой, а как увидел нас — так и выронил.
— Что здесь?..
Шнырь осклабился, молниеносно выхватил нож.
— Стой на месте, парень, если не хочешь, чтобы я проделал в этой уродке дыру, — просипел он и потащил Софию за собой. — Мы тихо-мирно уходим. А через недельку за ответом пришлю. Если глупостей не наделаете, вернём вашу девку в целости и сохранности. А если нет — уж извиняйте.
Нандо не стал отвечать. Он просто шагнул вперёд, размахнулся от плеча и ударом пудового кулака отправил шныря на пол. Раз — и всё, так быстро, что я даже испугаться не успела. Уже задним умом выхватила звук, мерзкий удар плоти о плоть. Затем Нандо схватил его за шиворот, поднял взрослого мужика как тряпичную куклу, и выволок на улицу. Дверь хлопнула. В окно я увидела, как наш парень тащит неудачливого вымогателя через просеку, куда-то к дороге.
София вцепилась в меня дрожащей рукой. Она не плакала, только тряслась с ног до головы, даже зубы стучали.
— Что т-теперь будет? — спросила она. — Ег-го же не отправят в тюрьму?
В первый момент я не поняла. Решила, что у девчонки ум помутился, за шныря переживает. Потом дошло.
— Да не насмерть он его зашиб, успокойся. Отлежится и пойдёт.
А может и зря, подумала я мрачно. Хотя… Это же банда. Один зуб выпал, новый вырастет.
Когда Нандо вернулся, в зале повисла неестественная тишина. Никто и слова не говорил. Я пошла к стойке, налила всем по кружечке. Нандо схватил свою и выдул залпом.
— Что? — спросил он, заметив наши взгляды. — Бросил в навоз у поворота. Дерьмо к дерьму.
Мы снова глубокомысленно помолчали.
— Они ведь не оставят нас в покое, правда? — тихонько спросила София.
Мне бы хотелось успокоить и её, и себя, но спасительная ложь как-то не шла.
— Нет, — ответила я честно. Навалилась на стойку, уткнулась лбом в полированное дерево. — Вот что, ребятки. Нанимала я вас при совсем других условиях, пойму, если захотите уйти. Я хоть за своё стою, а вам за чужую тётку собой рисковать…
— Я остаюсь, — заявил Нандо с такой уверенностью, что никто бы не посмел спорить. — И ночевать теперь буду здесь, постелю в зале. Если кто полезет — встречу так, что второй раз не сунутся.
Ох, какие же глаза сделались у Софии! Счастлив тот человек, на кого любимая так посмотрит: с гордостью и сердцем, будто никого лучше в мире для неё нет.
— Я тоже остаюсь, — сказала она столь же непоколебимо.
— А если случится что? Как я матери твоей в глаза смотреть буду? Как жить буду?