ХРОНИКИ КЯНА: плакса постоянно смеется

***

Солнце мелькнуло, выдохнуло остатние лучи и царским неспешным движением скрылось за горизонтом. Деревья недолго золотились, и одинокий дом, где ночью были нежданные и привычные гости из зимы и туманов, погрузился в темнеющий и беспокойный сон. В сон — ожидание.

Внутри дома, где ночью мелькали темные фигуры и гомонили о производстве за широким деревянным столом люди с обмороженными лицами, играли сполохи уходящего солнца. Когда солнце ушло, на полу все ещё играли блики ясного света. Такой уж был дом. А производственная карта

местности осталась лежать на столе. Может, она всегда там и лежала. Смена суток для живых и мертвых особой роли в этих местах значения не имела. Барак, покинутый людьми и пришельцами, недолго остался в одиночестве.

Вечером того же дня, когда затихли золотистые поля и свернулись простолицые лютики, по первой вечерней росе пришёл один человек. Покинутые северные края обладают одним выдающимся очарованием — бодрствованием, смесью силы и кротости. Они, словно большое окно, за которым терпеливо и из года в год ждут всех. И на этот земной, понятный манок идут люди и звери. Человек поднялся в барак по деревянной неширокой лестнице, которая нисколько не одряхлела, а лишь

потемнела от времени. Дверь человеку была знакома с детства до каждого невидимого эластичного изгиба, но время, время прошило его лишь темнотой древесного покрытия. Некогда, в далеком детстве, он жил в этом доме.

Когда он приоткрыл дверь, на него глянули знакомые — незнакомые люди при свете керосиновой лампы. Дом оказался обитаемым, и вокруг людей клубился морозный пар. Лиц было множество, и они сидели, прижавшись друг к другу. Люди не обратили никакого внимания на человека и говорили на странном языке, и только тогда увидел человек их второе лицо. Лица людей таинственным образом перетекали в лица кузнечиков, за столом сидели обыкновенные кузнечики, те, которые прыгают в зеленой траве в теплое время года — летом.

Человек нисколько не удивился, ведь он сюда вернулся, пришёл сумеречными дорогами в одно из своих тайных мест, где отсутствует время, испуг, удивление и бытовые привычки, под названием обыкновенная жизнь. Ведь почти вся жизнь — это хорошо налаженная бытовая жизнь.

Люди-кузнечики сидели за столом вокруг карты местности и о чём-то оживленно беседовали на своем жаргоне. Стрёкот стоял нешуточный, и по нему можно было выделить индивидуальный характер каждого. И голоса были различные: были тенорки, слышны были хриплые басы поживших людей и совсем юношеские ломкие голоса.

Человек, подойдя ближе, увидел, да, действительно, на столе лежала расстеленная карта местности, помеченная в некоторых местах синим химическим карандашом. Выпуклые глаза кузнечиков горели человеческим огнем, и движения лапок сопровождал трескучий жаргон. Жаргон то усиливался, то задумчиво приостанавливался, как бы размышляя.

Человек бегло сосчитал их количество кузнечиков, счет вышел чуть больше двадцати единиц. И все они сидели на тальниковых стульях. Размеры их тел не имели значения. На взгляд человека, они всё же имели вполне человеческие очертания и средний неплохой рост. Кроме лиц и конечностей. Наконец кузнечики увидели, вернее, почувствовали появление человека. Наступила выжидательная тишина. И погасла их зелень лиц и конечностей, и только один, видимо, самый главный, продолжал отливать природным костюмом. При свете керосиновой лампы он весь сверкал как королевский изумруд1.

(1. В Каббале изумрудный цвет часто ассоциируется с высшим пониманием с Биной (Бина— одна из десяти сфирот.)

— Я попал в царство необыкновенных кузнечиков, в царство божьих посланцев, у них сейчас нечто вроде собрания или фарбренгена 2 или встречи глав семейств, — быстро смекнул человек и не успел донести до глубины сердца, как услышал приятный голос, идущий из глубины сверкающего королевского изумруда—кузнечика.

Голос оказался необычайно приятным и с мужским достоинством.

— Добро пожаловать к нам, — просто сказал он.

В тот момент человек понял, что он был один все это время. Никаких кузнечиков не было, а он стоял посреди комнаты родного дома наяву, и что он попал в один из детских ветвистых и сладких снов, которые ему снились время от времени. Сон, который, однако, продолжается с ним уже наяву и сейчас. И, действительно, вот только сейчас поднимается по лестнице родного дома, вот он входит, в дом, который остался много десятилетий назад за его тогдашней юношеской спиной. Человек ищет глазами метку роста на притолоке двери, свою метку, метку братьев и сестер, идущих вслед за ним по году рождений. Видит ничуть не присевшую от времени бело-голубую печь, а за ней длинный и широкий обеденный семейный стол. Во главе стола должна сидеть мать в величавой красоте хозяйки дома, а на противоположном конце стола — отец. Все правильно, и вся обстановка и убранство дома сохранилась на своих местах в зачарованном порядке, ожидая дорогих детей. Деревянные шкафы и детские кровати остались стоять на своих местах, и комната родителей тоже соответствовала образам детских воспоминаний.

Человек присел к столу и обратил внимание на оставленную карту, будто специально оставленную производственную карту. Карта была датирована: «1947 год, СССР». На обратной стороне химическим карандашом была нарисована другая карта, обозначенная четкой синей краской и геолого-разведочной твердой рукой места пролегания ценных металлов, видимо. Она

2 Фарбренген (идиш — это традиционное хасидское собрание, которое объединяет в себе совместную трапезу, душевное общение и духовный подъем.

представляла собой карту определенной местности, с краткими надписями, терминами, датами, скрупулезно и остро вбитыми несмываемой синей краской.

Отложив карту, человек подходит к знакомой до счастливого вздоха, родной печи, тихо гладит, открывает дверцу и видит, что некто неожиданный и прекрасный, начинил печь дровами и даже подложил бересту — сухую березовую кору для растопки, для первой искры огня — бога северян.

— Не пропадает неизменный обычай северян, — и от радости, и покоя даже напел вслух эти слова человек и растопил печь. Сухие дрова загудели, взялись от огня за минуту в печи, и человек присел перед печкой, и некогда светлые юношеские волосы отсвечивали серебром ясного и целомудренного света из приоткрытой дверцы печи.

— Я сижу совсем как мать, мои плечи и спина отдыхают только перед печью. С годами все больше становлюсь похожим на мать, — и едва не прослезился, пожелав, чтобы хотя бы на миг промелькнула мать перед ним наяву.

Да почему прослезился? Он заплакал от души, а человек был скрытых эмоций. Профессия обязывала, профессия военного летчика в прошлом, по внешней стороне жизни, а изнаночная сторона жизни его родила сновидцем, редким сновидцем. Хотя с ним уже случилось чудо — он во сне набрёл на дом своего детства. Если жизнь — это всего лишь сон-симуляция, то почему бы в её многочисленных вариантах и изломах не попасть в свои измерения?

Долго ли, коротко ли, человек сидел перед затухающей печкой, туманы сумерек установились за окном, наступал час второй летней росы. Невдалеке заухал полночный лунь — охранник беспредельной тайги и далекой реки. И вдруг чуткое летчицкое ухо уловило шум — шелест поднимающихся трав.

Шепот поднимающихся густых трав знают лишь северяне, он ни с чем не сравним, как жители морей и океанов слышат вздохи водных пространств. Человек вышел на крыльцо и увидел, как бурно поднимается трава перед домом, за хозяйственными пристройками из детства, за отдаленным амбаром,над тайным ледником под землей, где хранились продукты, всюду шевелилась и крутилась трава, травы.

Солнце давно скрылось. Вместо него и ушедшей луны само небо светило перистыми облаками, поэтому было светло и молочно. Травы играли насыщенным глубоким светом и отливали росным сиянием, и среди буйства красок слышалось яростное шипение кузнечиков.

— Кузнечики… Кажется, я видел их сегодня? — человек замер, чтобы убедиться

в своей догадке. Сомнений не было: неспящие кузнечики скакали в сторону его дома. Их яростный жаргон приближался и будоражил окружающую природу. Затихла сова.

Сквозь зеленую завесу трав и уснувших цветов, сквозь бритвенное сияние резкой растительности, при сеющем свете неба, мелькали блестящие тела гигантских кузнечиков. Впереди них двигался прозрачный маленький человечек, навскидку двадцати-тридцати сантиметров ростом. С каждым шагом он становился плотнее, телеснее, уже четко были видны руки-ноги и очертания кукольной головы. Не уродливый карлик, а настоящий маленький человек с соразмерным телом ослепительной красоты. Даже при сеющем белом свете ночи было видно, насколько он неописуемо хорош собой истинной человеческой красотой. Похожий на ожившую куклу из другой реальности, из ожившей грезы. Человек все ещё стоял на крыльце и видел мельчайшие подробности травяных насекомых. Да, пришли, а не прискакали настоящие кузнечики во главе с крохотным человеком. Поле двигалось под их ногами, а человек качался от сырости и неправдоподобности происходящего.

Кузнечики, не переставая скрежетать свою волю, вышли из поля и зеленой волной приближались к крыльцу. Тем временем происходили изменения и в окружающей природе: край неба осветился от постепенно зажигающихся огней из ниоткуда, и близлежащий лес, как бы постепенно выступающий треугольником, охраняющий их укромный хутор, хутор человека, зашумел звуками запускаемых механизмов — тракторов, грузовых машин и далекими криками человеческих голосов.

Лесная окраина оказалась обитаемой. И поле будто выдохнуло, зашелестело напоследок за последними кузнечиками и человек увидел, как все они превратились в людей. Они постепенно стали превращаться в людей, эти кузнечики, сначала появились неясные очертания тел просто людей, затем ночь одела их в рабочие одежды, а именно в телогрейки, и на руках оказались кирки.

Кирка — это ручной ударный инструмент для тяжелого физического труда, которым долбят землю, и для забоя в шахтах, чтобы резкими и сильными ударами выдолбить драгоценные металлы, чёрный уголь для народного хозяйства.

Человек стоял и вслушивался в новый мир всем своим хорошо натренированным и организованным телом. Единственным телом, которое подарила ему судьба.

Северные расстояния — это не вздохи под луной. Близкое может оказаться далеким, но далекое никогда не бывает близким. Следуя этой логике, люди из поля все шли и шли к дому уже долго по привычно протоптанной траве. На небе вовсю теперь блистала переливчатая луна, а люди топтали блеск жидкой луны и переговаривались рабочими голосами, будто шли на первую рабочую смену на свои заводы или шахты. Только человек-кукла оставался неизменным. Теперь он держал в руке детскую деревянную игрушку — лошадку.

Человек не знал, как реагировать на ночных гостей, но осознал, что дом его детства принадлежит и им, и подобным гостям. Поскольку время не терпит пустоты, он был даже рад, что дом обжит, и, возможно, потому не развалился. Чтобы почувствовать, что не во сне он, стал тереть свои руки друг об друга. Руки слушались, тело полностью подчинялось законам природы, и человек понял, что он находится в одном из реальных миров. Дом детства, куда он пришел, и дверь, которую он открыл своими мясными и уже без возраста руками, принадлежат ему, сколько бы времени ни прошло.

Вот он снова поднимется в который раз по лестнице, как во сне наяву, и вспомнил, что вокруг их хутора были расположены многочисленные исправительные северные лагеря, принадлежащие всемогущему Дальстрою.

— И местность наша называется Колыма, сынок! вдруг крякнула сова, до этого схоронившаяся в деревьях и которая ухала в том, в первом сне.

Но показаться не пожелала, тварь лесная. И человек знал, что давно прекратили своё существование и исправительные лагеря, и родина, которую он помнил. И, в подтверждение этому, он вспомнил, что добрался до дома по памяти сердца — через поля, тропки и по пению птиц. По солнцу, как сказали бы таежники, и да, по солнцу. Ведь сердце памяти и есть настоящий компас, который никогда не подводит.

Когда люди приостановились перед крыльцом, увидев его, опять же вперёд выступил маленький человечек-кукла.

—Я Кян, — и протянул свою маленькую руку для пожатия.

Тогда человек, по родительскому инстинкту, просто взял его на руки и удивился ни с чем не сравнимой младенческой тяжести. Не стал здороваться. Он был родителем и знал младенцев по весу, кому сколько месяцев или лет. Кян пухлой ручкой указал на дверь и даже пришпорил для верности. Человек немедленно повиновался по родительской памяти и снова вошёл в свой дом.

За ним, как по команде, повалили в дом люди в рабочих одеждах, так и не выпустив из рук свои инструменты. Для недавних кузнечиков выглядели очень даже неплохо. Разве только очень и даже чрезмерно утомленными. Едва войдя в дом, человечек спрыгнул с рук и радостно произнес:

— Да, да, снова, снова! — на что старые бревенчатые стены ответили скрипучим полувсхлипом-полустоном. И ещё раз повторил:

— Я — Кян, меня так зовут и называют. И я настоящий. А вот, они — нет, — он указал на свой отряд и добавил, — они кузнечики сейчас, но были людьми когда-то, а некоторые — очень давно.

Не успели слова Кяна заглохнуть в лучистой темноте, как лежащая на столе карта встрепенулась и зашелестела страницами, словно живая. Будто по

комнате прошелся ветер ожидания и сильной тоски. Будто невидимая рука, либо ветер сильной тоски, приподняли карту над столом, и, выждав небольшую паузу, положила обратно на место.

— За этой простой бумагой, за этой картой стоит жизнь всех этих людей, которых ты сейчас видишь, — сказал Кян.

Люди вздохнули и обнажили головы, а головы оказались покрыты инеем. Несмотря на счастливое лето снаружи, они оказались одеты по-зимнему. В шапках-ушанках и в чем-то наподобие кирзовых сапог.

— Они работали здесь, затем умерли. Умерли все, — сказал Кян.

Люди снова вздохнули и как-то разом вдохнули сгустившийся воздух жизни и смерти. И стояли молча, опустив головы. Человек заметил, что все они были очень коротко острижены.

—Чтобы не завелись вши, — снова пояснил Кян, опередив вопрос и подтвердив догадку человека. — А ты зачем здесь?

Голос Кяна зазвучал в остывающем доме. Холод наплывал из ниоткуда и в то же время отовсюду, и было понятно, что этот вопрос не требует ответа со стороны человека.

Дом совсем недавно был тёплым, жарко протопленным, с распрямившимися от радости встречи стенами детства — уютным прибежищем после долгой дороги. Человек опустился в мягкую перину очередного сна и увидел, как весь дом его детства исчезает.

Напоследок перед глазами мигнули дверь, косяк двери с цифрами — метками роста его самого, братьев и сестер. Мелькнуло синее в горошек платье матери — без самой матери: просто ткань пролетела в воздухе, и тепло её тела на миг обдало его с ног до головы.

Дом с морозным шипением стал расширяться, по углам выступили снежные наледи.

Люди-кузнечики — их было уже около полусотни, откуда только взялись остальные, сбились в одну тесную кучу. Дрожа от внутреннего холода, который, видимо, их ни на миг не отпускал, и от холода внешнего, они пытались согреться теплом товарищей. Кое-кто снова попытался стать кузнечиком и заскрежетать на своем жаргоне, но товарищи зашикали на него, не давая ему ускакать и замерзнуть в адском холоде в одиночку, и он пристыженно и благодарно замолк.

Вдруг из толпы жмущихся друг к другу людей, получив первую порцию тепла, вышел носатый старик, которого Кян называл дедом. Он направился уверенным шагом к печи и растопил её дровами, заготовленными загодя чьими-то благодарными руками. Дрова ловко и радостно вспыхнули в объятиях сухой и нежной бересты.

Появились из ниоткуда тальниковые стульчики — нехитрые, прочные северные сиденья. Люди присели вокруг стола с картой. Огонь от печи хорошо освещал их лица.

Постепенно установилось тихое тепло, в котором костям было хорошо. И люди начали разговаривать оттаявшими губами и сердцами, и вспыхнули мягким светом их разноцветные глаза. Кян понимал этот язык, он всегда был в нем, хотя и не помнил, когда в последний раз пробовал его вкус своими обветренными и всегда алыми, как сама жизнь, губами. Было давно и совсем рядом.

Человек же остался стоять немым свидетелем — невидимым для всех, кроме Кяна. Он оказался в смежной сквозной комнате. Его живое дыхание улавливали кузнечики — нервно трепетали бывшими усами, ставшими теперь человеческими носами.

Ещё человек видел, как под телогрейками они шевелили остатками крохотных крыльев. Спины их в районе лопатки вздрагивали нервными отростками.

***

Я называю этого человека без видимого возраста дедом, дедушкой. Потому что он и есть мой дедушка — один из моих настоящих земных дедушек из тёплых краев. Мне говорили, что его кости давно истлели в этих северных землях, смешались с корнями трав и драгоценностей. Тем не менее я давно его знаю: он всегда был рядом, несмотря на то что его время давным-давно прошло и не осталось людей, помнящих его хотя бы отдаленно. Но я-то есть. И я познакомился с ним, скажем так, позавчера в «отряде кузнечиков». Я сразу узнал, выделил его по смеющимся навстречу мне глазам, по семейному смеху при виде меня. Родня есть родня. Он, конечно, попытался приобнять меня тоненькими лапками, но это было несерьезно — объятия кузнечика. Я сам его приобнял, очень осторожно, чтобы не переломать его последний облик. И вот, он в доме — почти человек и говорит неправдоподобным для человека речевым аппаратом. Он смешной, он добрый, с человеческими реакциями. Но всё-таки, у него настоящая челюсть травяной твари. Я смеюсь ему в ответ от природной доброты и любви, и в ответ получаю свой смех. Наши горловые аппараты одинаково вибрируют смехом.

— Ты что-то сказал, паренек? — спросил дедушка смешным голосом по-человечески. Люди-кузнечики как по команде повернули головы на голос лидера-деда и окончательно превратились в людей. И я увидел людей разных возрастов, национальностей, молодых и старых, красивых и не очень. «Как же меняются события», — подумал я.

—Как долго ты здесь находишься, деда? — с любопытством разглядывая весь его облик, спросил я. Я уже входил в новую систему отношений «дедушка – внук».

—Давно, — буднично ответил дедушка. Его речь вполне выровнялась, голос был быстрый, что называется темпераментный и приятный.

— А сколько тебе лет? — продолжал я.

—Я разный, — и рассмеялся совсем молодым смехом. — Увидишь в своё время каким сюда попал и когда превратился в местного… И люди подхватили как эхо: «Мы местные… в местного… в непостоянного».

Дедушка царственным движением указал на товарищей и объяснил, что все они — кто давно, кто недавно — вполне привыкли к новой системе кровообращения, света и тьмы. И бодрствования, конечно. А главное — они хорошо переносят устойчивые морозы. «Потрогай меня, я весь ледяной, — и я ощутил холод его тела под телогрейкой. — И мои товарищи — не горячие ребята». И, действительно: у людей-кузнечиков тела остались телами холоднокровных насекомых, хотя лица… лица были человеческими.

Я был окружен приязненными человеческими лицами; разного размера носы, и разноцветные глаза с симпатией пожирали мой прекрасный облик, нисколько не похожий на их.

Оказывается, даже у насекомых виден возраст. По ломким и быстрым движениям, по неуловимым признакам юности и свежести взглядов я

определил средний возраст присутствующих: от двадцати до пятидесяти. Самому старшему было около пятидесяти, старше, видимо, не выживают. Один, на вид двадцатилетний, оказал мне знак внимания: как самый расторопный и быстрый, он пододвинул поближе тальниковый стульчик.

Холод, слоями струящийся по поверхности дома, стал убывать. Люди оттаяли и лицами похорошели. Тогда дедушка обратился ко всем присутствующим и, ни на кого не глядя, сказал в пустоту: «Готовы ли вы к труду и преображению?» Воздух задрожал тёплыми волнами многочисленных голосов: «Да!» И в доме стало окончательно тепло. Карта снова раскрылась, на ней проступили метки и знаки. Пахнуло счастьем и отсыревшей бумагой. Карта вдруг замерцала разноцветными точками, полыхнула мягким, как северное сияние, огнем — но только без неба.

Кузнечики сгрудились вокруг карты и стали говорить на человеческом жаргоне.

Мой дед быстро-быстро говорил с ними и нервно указывал в сторону спящей природы за домом. Затем, обернувшись ко мне, сказал:

—Мы сегодня с тобой, внук мой, пойдем по землям золотой жилы. Покажем тебе тайные залежи кладов и подземных богатств.

Ты только не бойся, я буду рядом. И буду часто менять свой облик по обстоятельствам. А когда придет время расставаться окончательно, я покажу тебе свой настоящий облик: истинное лицо и фигуру тела, с которыми когда-то попал в эти края. Понял? Я молча кивнул в знак согласия, но в сердце некто — то есть я сам — тихо заплакал.

В это время от стен отделился человек с современным лицом. Его лицо не напоминало ни лица моего деда, ни лиц его друзей. Истинный человек. Крепкий и хорошо кормленный — в отличие от моих кузнечиков. Он нес в руках небольшую блестящую сумку. От толпы отделились десять человек, включая моего деда. Они вынули из сумки темные коробочки с кожаными ремешками; каждый молча обмотал левую руку, приладил коробку на лбу и встал в ряд.

Раскачиваясь, они стали произносить слова молитвы — как я понял, поздней молитвы в этот поздний-поздний, вроде бы летний вечер.

Я знаю, что такое молитва, всю жизнь молился на разных языках и по разному поводу, правда, все забыл, забыл...

Голоса стали гибкими и окрепшими; казалось, от стен дома им вторит ещё множество голосов незримых теней. Бабочки темного света заметались по полу, по стенам. Я метался в такт голосам от радости и даже хлопал в ладоши. Восторг и счастье обвили мне горло, как шелковый платок, пахнущий хорошими духами — современным парфюмом.

Я с родительской гордостью смотрел на этих разумных кузнечиков, земляков по рождению на этой земле. Я чувствовал себя их отцом — сам не знаю почему. И человек, отделившийся от стены, тоже, оказывается, молился. Как он попал сюда? Почему он настоящий человек, в отличие от этих травяных обитателей?

Дед, словно догадавшись, о чём я думаю, поднял зеленую лапку и с улыбкой оглянулся на меня. Повернул голову, посмотрел исподлобья и улыбнулся своими зелёными огоньками. Я ведь тоже так улыбаюсь на молчаливые вопросы — с таким же наклоном головы. Он поднял лапку и изобразил цифру три. Вслед за дедом остальные тоже показали цифру три. Они прекратили качаться в такт молитве, отступили назад мелкими шажками и, выждав некоторое время, вернулись в изначальное положение — такими же тихими, кроткими шагами.

Тогда человек из угла так же молча забрал молитвенные принадлежности и, не говоря ни слова, удалился в свою тень и исчез, пропал, будто его никогда не было.

***

В это самое время за столом происходили другие действия. Помните, я упоминал ещё об одном человеке, который спрятался в соседней комнате? Не

как соглядатай, а исключительно от неожиданности нашего появления, вынужденно и поспешно скрывшись. Я сразу понял, что он местный, коренной. Из этого самого дома. Оказывается, он уже давно вышел из своего укрытия и наблюдал за остальными. Кузнечики сидели плотно, касаясь друг друга плечами, и играли в кости — в дайсы, по-современному.

Карта местности спокойно лежала на краю стола, мерцая точками в определенных местах. Кузнечики не видели этого человека, но он видел всех нас. Видели его я, мой дед и парень, который мне подал стул. Он быстро-быстро подбежал к карте и передал её деду. При беге его ноги неестественно выгибались в разные стороны.

—Цодек, Цодек, гаси скорость, — негромко рассмеялся дед и подозвал его к себе. Человек несмелыми шагами приблизился, его глаза были полны детских слез.