ХРОНИКИ КЯНА: плакса постоянно смеется

***

Кто такой Кян? Можно сказать, что Кян — человек-кукла. Тотально живой, рожденный некогда обычными родителями и запущенный в жизнь, как маленькая и бесстрашная ракета. Носитель многих времен в себе и на себе, он выглядит как очень красивый молодой человек. И в чертах лица, и в самой ментальности (он твердо знает, что латинское «mens — mentis» означает ум, мышление и рассудок) проступают этнические черты того народа, среди которого он снова появился.

Как я уже упоминал, Кян ослепительно красив, но кажется немного обессиленным от своей инаковости и от тех обязательств, что принял на себя, будучи в других мирах. Ведь земель, подобных этой, великое множество.

Словом, он рождается как странник, скрытый труженик чего-то более высокого, чем простое исполнение обычных заповедей различных религий. Кян прекрасен ещё и своим физическим здоровьем. Ему благоволит сама жизнь, ведь здоровый человек может все и обладает всем, что она дает. Время для него течет обособленно, так как он пребывает во всем и в каждом, видя людей в их истинном свете. Люди для него — это и слякоть, и океан, и суша, и горы, и букашки, и травы; это нераскрытая тьма в живых и мертвых, и, собственно, краткое долголетие ввиду конечности всего сущего. Кроме того, Кян очень любит детей. Ведь, в конце концов, именно интерес и любовь к детям притягивают души Кянов в этот мир. Итак, продолжим хроники Кяна и его дедушки.

***

После завершения молитвы человек из комнаты — сновидец — молча пригласил всех присутствующих следовать за ним и вышел из дома. Тотчас же все кузнечики вскочили со своих мест, проворно встали на ножки-пружинки и зашелестели за ним живой зеленой струйкой. Шуршащий быстрый поток увлек за собой и Кяна. Последним ускакал Цодек, и за ним сама собой деликатно закрылась дверь.

Подул особый ветер, и дом начал бесшумно таять, уменьшаясь в размерах. Его будто поглотил молочный туман. Он клубился, словно дыхание лошади в пятидесятиградусный мороз, но затем неожиданно вырвался из марева и почернел от тепла летней ночи. Углы постройки «оттаяли», и дом превратился в обыкновенную заброшенную хибару посреди тайги, каких много в этих местах. Я видел печальную обреченность: скоро он рухнет и сравняется с землей. И когда поглотила земля его, из-под нее ещё долго раздавались крики-воспоминания.

Человек даже не оглянулся на дом своего детства: в его личных снах уже была заложена программа — продолжать путь, переходя с уровня на уровень. Я думаю, нежные капли сердечной тоски испарились сами собой по мере его движения и погружения в новые занятия. Такие чувства мимолетны и не оставляют следа после забытых снов. Разве что остается едва уловимый привкус некоего тайного знания или ощущение того, что все это уже было пройдено когда-то — в далеком прошлом или в грядущем будущем.

Итак, он вошёл в темень поля. Его следы, оставленные по третьей росе, напоминали маленькие темные ямки, по которым прыгали кузнечики, опытные в ночных приключениях. Мы с дедушкой шли вровень. Сперва я хотел взять его на руки, но он не дался — напротив, дед оказался на редкость крепким ходоком. Как ни странно, кузнечики не отставали: они передвигались со скоростью взрослых мужчин. Казалось, они даже не прыгали, а просто перемещались каким-то непонятным образом. Видимо, сказывались годы скитаний, путешествий по травам, долинам и таежным дебрям. Вернемся к деду. Наоборот, это он протягивал ко мне тонкие руки: перепрыгивал

невидимые кочки и приминал самые острые кусты, чтобы мне не было больно, чтобы они не ранили, не кололи моё тело. Создавал вокруг родственную суету. Долго ли, коротко ли, но мы шли, шли и шли, пока человек не остановился посреди поля. Он позвал моего деда, назвав его бригадиром, а затем произнес его имя. Я назову его позже, моими собственными устами и в более торжественной обстановке.

Мы замерли в одиноком поле. Казалось, весь мир застыл в ожидании чего-то необыкновенного. Кузнечики разом склонили головы и обхватили многотрудными руками свои шапки-ушанки. Лишь мой дед не последовал их примеру. Он вглядывался в меня крохотными зелёными глазами и едва слышно шептал: «Ай-ай, Кян, Кян… какой же ты Кян». Человек исчез — вернее, вошёл в туман и не появился, хотя я откуда-то знал: он ещё выйдет. Мы ещё увидимся в час рассвета. А потом, спустя много лет, он упадет и умрет мгновенно.

Краем уха я ловил в воздухе обрывки речи на разных языках; шум приближался, подобно тонкому шепоту крыл неведомых птиц. Невидимые птицы, однако, не были птицами, невнятные темные фигуры, сквозь туман проявившиеся через некоторое время, как фотографии, через проявитель, оказались людьми. Наряду с ними, явственно послышались звуки машин, шумный туман с эхом движения машин, и заработавшей техники, топота копыт лошадей, и вдруг туман рассеялся и из него вышли, выплыли из белесых остатков, из светлой пелены, улыбающиеся люди разных возрастов. Нарядные люди, с ищущими своих, улыбками.

Люди, кузнечики и исчезающие телеса тумана смешались в одну кучу. Только я, дед и человек остались стоять наособицу: нам некого было встречать или выудить из этой многослойной нарядной толпы. Люди обнимались с кузнечиками, плакали и смеялись, перекликаясь на разных языках. Я перекатывал эти звуки в своем сердце, и оно радовалось за них. Снова послышался шум, похожий на треск крыльев, взметнулись вверх мохнатые длинные тени — и все исчезло. Исчезли улыбающиеся люди, а на месте кузнечиков остались лишь оболочки людей в одинаковых летних одеждах. Рядом со мной стоял мой дедушка. Он преобразился в юношу не старше двадцати лет. Знакомые глаза, прежде выглядывающие из-под маски кузнечика, теперь стеснительно улыбались. В предутренней мгле я не разобрал цвет его глаз, но это было неважно. Темный костюм — вечная классика вне моды и времени — сидел на нем безупречно и сочетался с небольшим головным убором на голове. Лицо его, ясное и радостное, словно лик благородного принца в старинной раме, светилось весной. Возможно, дед в глазах своих товарищей выглядел так же, как и все они, и лишь мне он открыл свой истинный облик. Ведь здесь все были в одинаковых одеждах — и все равны.

Человек же оглядел оболочки людей и коротко скомандовал: «За работу, время!» Он постучал по запястью, ещё и добавил значение времени рукой, взмахнув ею по сторонам. Люди привычно распределились по парам, и мы с дедушкой встали в середине колонны. Я решил быть с ним до любого конца.

Ночь-властительница убывала, унося с собой звезды. У наших ног оказались орудия труда: все те же кирки, кайлы и лопаты. Будто некто неведомый принёс их сюда — а может, нанесло за ночь или добрые люди из тумана… Но думать было некогда. Впереди шумела река; в самой её середине, купая своё тело, выпрыгивал отражением остаток луны. Птицы ещё спали, подчиняясь природному ритму, и только мы, полночные работники, вышли на свежий воздух ради дела.

С реки уже доносился гул техники. Услышав его, кузнечики не побежали, а напротив — расслабились, обретая уверенные движения людей, которые хорошо знают своё дело. Человек, по ходу движения, представился Иваном. Он достал из рукава гибкую тонкую веточку и заученным жестом направил к земле. Палочка медленно пошла впереди него. Дед шепнул:

—Эта ивовая лоза — умная девушка-охотник, она знает, где прячутся жирные фазаны.

Я сразу смекнул: «фазаны» — это драгоценные камни.

Лоза Ивана вела нас точно по маршруту, не сворачивая ни вправо, ни влево, а следом за ними повалила и вся серо-зеленая толпа. Мы вышли к обрывистому берегу широкой реки. Лозоходец подвел нас к самой кромке, и люди молча, сосредоточенно стали бить кайлами вдоль расщелины, уходящей в сторону тайги. Со стороны казалось, что они просто ссыпают землю вдоль берега. Тем временем к нам приближалось судно — не то катер, не то вместительная машина с водочерпалкой.

— Водочерпалка, она же ковш, а в целом называется драга, — утренним рабочим голосом объяснял мне дед.

— Она не только «бьет по лицу реку», — со смешком добавил он, — она черпает породу (землю) и промывает её в механическом лотке. На дне лотка и остается золото — если, конечно, оно попалось с божьей помощью.

Я вздрогнул: это выражение я уже где-то слышал, а может, и сам произносил? Эти земли были новыми для промышленности, ещё не известными широким массам, но сказочно богатыми золотом — и рассыпным, и кварцевым.

— Ну, идем-идем, — позвал дед.

Мы присоединились ко второй группе, которая уже «разбудила» цветочную землю. Цветы ещё лежали в своих колыбельках-коконах, не успев проснуться. Земля под ними была мягкой, податливой и душистой. Третья же группа незаметно исчезла за излучиной реки, растворившись, как предутренние привидения.

Работники не разговаривали друг с другом — они лишь совершали мерные движения. Они напоминали стежок за стежком на швейной машинке: ровные, без единого пропуска нити. Казалось, каждый из них слышал внутренний голос этой тихой, слаженной работы.

—Мы добываем рассыпное золото, оно здесь лежит неглубоко, – вполголоса заговорил дед. — Был у нас бригадир, геолог-разработчик, ему и принадлежит открытие этого места. Он всегда приговаривал: «Копай, копай, шевели жилами!» — и при этом даже немного пританцовывал. И, правда, мы копали и копали, пока не вынесли весь красноватый грунт.

Раздался голос команды, и кто-то из людей прыгнул в траншею, исчезнув из виду. В тот же миг из леса вышли новые люди с лотками в руках. Оказывается, все окрестные земли были обитаемы: повсюду сновали сущности — то ли люди, то ли сущности, на них похожие. Исчезнувший человек вынырнул с комьями грунта, в которых тускло поблескивали желтоватые зернами. Это была почва вперемешку с булыжником, отдающая благородным золотым блеском.

— Нашли! – закричали кузнечики и стали прыгать и громким голосом звать исчезнувших за рекой, товарищей. Их крики тоже были слаженными, будто отрепетированными загодя. Радостный скрежет кузнечиков слышали сумрачные горы таежных гор. Приземистые и темные, они совсем не походили на яркие горы с солнечных открыток.

— Наши ребята вернутся с радостью, мы услышим добрые вести! — взволнованный Цодек сверкал глазами, как светлячок в кустах. — Они обязательно найдут золото!

— Золото! Золото! Рыжьё, рыжики! Голд,голделе! — на разных языках, с разным нажимом выкрикивали радостные голоса. Гул и шум этого ликования на мгновение перекрыли даже грохот работающей драги.

—Да здравствует Иван Петрович! Ваня, ты слышишь? —– кричали кузнечики в небо. — Ты слышишь, брат? — и пустые одежды плясали, радостный скрежет висел под небом.

Я понял: они звали своего бригадира — того самого товарища, который когда-то открыл это месторождение и нанес золотоносные жилы на карту ещё при их общей земной жизни.

Вскоре со стороны гор раздались ответные приветственные крики: ушедшие товарищи услышали шум ликования. К этому времени у самого берега уже вовсю ухала работающая драга. Она безостановочно черпала безразмерным ковшом обсыпанную первой бригадой землю. Помните первую бригаду, которая копала и кайлила у самого берега? Я и не заметил, как молниеносно вся земля исчезла в реке. Теперь первая бригада стояла в ожидании: по релейной бегающей ленте струилось намытое золото. Оно стекало к берегу, в заранее подготовленные глубокие емкости-сетки, и я уже видел первый драгоценный блеск.Драгой управлял такой же человек-оболочка — он был как все. Я маниакально повторяю это слово, уж извините: все они, как вы помните, были

«чистокровными» кузнечиками, ставшими лишь наполнителями для человеческих одежд. И этот рабочий был не один: у него на закорках, прямо на шее сидела нимфа — крошечная дочурка. Маленькая, как пушинка или пылинка, в этот поздний час она не спала, а вышла с отцом на рабочую смену.

Я и представить не мог, насколько индивидуальными могут быть голоса у этих «оболочек». Момент любви к маленькой нимфе выявил их истинную тональность: все приветствовали малышку голосами, полными умиления, с посылом сердца, неприкрытой любви и мимолетного счастья. Словом, все вокруг восторгались ею.

Заметив меня, девчушка нырнула за воротник отцовской одежды и лишь время от времени тайком выглядывала оттуда своей острой любопытной головкой. Она явно застеснялась и, наверняка, гадала: что это за ребенок среди взрослых? Чья она дочь? Если, конечно, она умела об этом думать. А счастливый отец своим гордым видом без слов говорил: «Все в этой жизни — только для дочки».

А на поле в это время происходило невероятное: оно полыхало, шевелилось редкими, но очень яркими зелёными огнями. Это свечение не было статичным — огни змеились и стремительно бежали по траве. «Вжик-вжик!» — отчетливо слышал я звуки ожившего поля.

—

Саламандры играют, — пояснил мне дед. — Они бегут в сторону драгоценных камней, к залежам изумрудов и золота. Настоящие живые компасы! Люди открывают дороги, размыкают губы запечатанной земли — расколдовывают, можно сказать, тайники с богатствами. И саламандры, видя это, разрешают пользоваться подземными источниками, указывая нам путь со всех сторон.

—А как люди узнают, вы же не люди дня? – неожиданно даже для самого себя спросил я, но дедушка промолчал, не услышал.

Мой дед, как и я, идёт по миру с доверием — я чувствовал это, даже когда он молчал. Доверие — это дрожащая, подобно желе, материя. И, как желе, оно состоит из множества простых и в то же время разных элементов. Чтобы лишний раз не всколыхнуть его, нужны осторожные, честные, едва касательные движения. Люди-оболочки живут этим доверием: именно поэтому они остаются живыми — всегда и при любых обстоятельствах.

— Пойдем, посмотрим на саламандр, — позвал дед.

И мы пошли на эти зелёные огоньки. Под нашими ногами шуршала трава, а мимо, в сторону гор, реки и уснувших долин, стремительно бежали живые изумрудные змейки.

— Как называется местность, деда?

— Это северная земля, внук. А река эта — Колыма; правый её рукав — Яна, а южный приток — Алдан.

От этих названий у меня слегка закружилась голова. Как мы попали сюда? Как я здесь очутился? Не помню ничего… А ты — ты помнишь? На одном из отрезков моих дорог я вдруг осознал себя здесь. Я тебя вспомнил и позвал — из ниоткуда взявшимся внутренним сознанием. Вспомнив тебя как дедушку, я пошёл следом. Впереди меня шел человек-сновидец, но на каком-то повороте он исчез, и вместо него я увидел всех вас в поле. И среди них был ты. Ты ведь пришёл на мой зов, верно?

— Это не сон был. Сновидец спит, а ты — нет. И я самый что ни на есть настоящий! — дедушка рассмеялся радостным скрежетом, потирая и немного заламывая руки. Мы шли плечо к плечу, проникая в сердца друг другу сокровенным родством душ. Саламандры затухали, гасли зелёные огни, и последняя змейка исчезла под моими ногами. Даже драга ухала уже не столь победительно. Чувствовалось, что работа завершается; предутренняя тьма начала отступать.

— Поспешим, скоро рассвет. Надо сдать смену и подбить баланс: сколько намыто первого золота. Внук, сегодня знаменательная ночь — ночь первого добычи по карте нашего Вани, Ивана Петровича. Тем самым мы отдали долг памяти замечательному человеку и всем нашим братьям по труду. Ведь мы были скитальцами, пришельцами, пропадавшими в безвестности напрасного труда. Но теперь эта земля не замкнет губы перед людьми. Она и до нас открывалась, ты увидишь это позже. Помни: сейчас тысяча девятьсот сорок седьмой год. И я работаю в сорок седьмом уже третью смену — а по моим подсчетам это длится многие годы. Здесь время утекает иначе.

За разговорами с дедом я не заметил, как стали иссякать прозрачные белые слои летней ночи. Белая северная ночь вздохнула, уступая место сверкающему летнему дню. Солнце ещё не вышло, но его лучи-спицы уже катились нам навстречу. Край неба подсветило розовым, словно выстилая дорожку перед выходом светила. И всё же этот молочный рассвет назывался ночью, и мы все ещё пребывали в ней. Где-то пискнула первая птица, пробуя голос. Драга смолкла, растворяясь в белом полотне плотного воздуха над рекой. И нимфа уплыла вместе с отцом — спать детским сном.

***

Я много говорю? Долго ли, коротко ли, но я встрепенулся от сырости и оглянулся вокруг. Глянул окрест и увидел: траншеи, ямы и все вырытые углубления приняли свой первоначальный вид — будто ничего и не было. На местах предыдущего прорастания просыпались цветы, их свернутые лепестки уже были готовы раскрыться.

Потому я не особо удивился, когда оболочки людей окончательно превратились в кузнечиков. Они тянули, распрямляли натруженные лапки, всячески занимались физическим восстановлением своих тел. Прыгали, кувыркались, всем телом до самой земли — совсем как люди. И мой родной дед стоял рядом: весь зелёный, близкий и усталый.

А куда же делось намытое золото? Оно стояло в бочонке — тяжелое, надежное и готовое к транспортировке. А человек-сновидец исчез. Человек обыкновенный, мускулистый и в своем теле исчез.

Впрочем, мне не пришлось долго ломать голову над судьбой добытого золота. Я простодушно любовался зернами разной величины — зернами богатства и непростой доли тех, кто откроет их или станет ими владеть в будущем. Зернами одиночества. Любовался не я один — все любовались. Затем бочонок запечатали, повалили на бок и покатили в сторону светлеющего леса. её толкали двадцать самых крепких кузнечиков. Как я понял, маршрут проходки был выстроен уже давно.

— Мы возвращаемся в наш дом-музей, — пояснил дедушка. Он даже не сомневался, что я иду с ним, с ними.

– Почему дом-музей?

Да потому что все там заставлено разными редкостями. Бесплатными. Поедим, поспим, отдохнем, а там будем думать, куда кости кинуть. Ты не бойся: в подземельях тоже счастье есть. Что на небе, то и на земле, и под землей. Ты своим появлением полностью изменил мою жизнь, сейчас все повернется на сто восемьдесят градусов. — Не бойся, — он сжал лапками мою руку и привел в то самое загадочное место — музей, который в просторечии называется просто норой.

Через довольно-таки узкий лаз протолкнули бочонок, и внутри его приняли чьи-то невидимые поначалу руки. Вслед за грузом вошли и мы. Спустились по крепким деревянным ступеням вниз и оказались в настоящем подземелье. Здесь нас встретили другие кузнечики — собратья нашего отряда. Они заметно отличались от тех, что были снаружи: выглядели более возрастными, что ли. Немного болезненными, а поэтому они остались при хозяйстве, подумал я.

Внутреннее убранство жилища кузнечиков напоминало крошечный городок со своими улицами, домами и, возможно, даже названиями улиц. Я попал в общую комнату одного из домов, где жил мой дед вместе с несколькими кузнечиками. Здесь стояли в ряд недалеко друг от друга кровати — спальня, я понял, и маленький отсек, где принимают еду, моются, готовят и делают свои скромные дела. В другой комнате стояло некое подобие музыкального инструмента — то ли пианола, то ли фортепиано. Рядом присутствовал миниатюрный книжный шкаф. Словом, это была полноценная квартира в отдельно взятой стране кузнечиков. Удивительно, но при всей территориальной близости, каждый сохранял свои границы. Городок, в котором у каждого был свой мир.

Быт кузнечиков, я, разумеется, разглядел другим, внутренним оком, который привык к человеческому уюту. Сообразно человеческому вкусу, я и описал своё впечатление. На самом же деле другой мой глаз видел иную картину: подземелье, набитое бочками с золотом, пронумерованными человеческой рукой. Ряд в ряд стояли бочки с датами: «1932», «1935» и далее, вплоть до нашей, «новоприбывшей», которая, вероятно, получит свой шифр и год. Странное дело: то ли погреб, то ли подземный бункер, но он и был домом-музеем моих новых знакомых и моего дедушки. Спустя время, кузнечики стали разбредаться по своим ячейкам, следуя только им известным тропочкам. А я внезапно почувствовал своим нутром, что мне надо выйти наверх,

туда, где моё солнце, воздух и вода — туда, где я настоящий. В этот миг раздался громкий скрежет. Голос из громкоговорителя, раздавшийся по всему городку-норе, прозвучал для меня предельно честно: «Смена окончена. Посторонним пора на выход. Просим освободить помещение». Я физически ощутил, как уходит время. Лица кузнечиков отчуждались; некоторые даже перестали меня узнавать. Один за другим мои ночные товарищи исчезали в лабиринте троп. На моих глазах они превращались в обычных подземных насекомых, которые двигались словно в летаргическом сне.

Меня охватил испуг, а вдруг и дедушка перестанет меня узнавать? Как я выберусь отсюда, и проводит ли он меня к выходу? Словно услышав мой немой вопрос, он тотчас же обернулся своим светящимся в темноте ужаса и всеобщего надвигающегося сна лицом и тихо сказал: «Задержись немного», — и исчез. Вслед ему мигнули настенные светильники, удивительным образом висящие в воздухе.

Вскоре он вернулся с маленьким свертком. Когда он развернул его, я увидел знакомую мне коробку с ремешками — точно такие же я видел когда-то на десяти кузнечиках, которые растаяли как подземный дым. Я наивный подумал, что дед отсыплет мне немного золота на дорогу. Но он предостерегающе поднял лапку и сказал, снова смеясь: