Книга Сказание о Ямата Кагура - читать онлайн бесплатно, автор Маргарита Сергеевна Пятецкая. Cтраница 19
Сказание о Ямата Кагура
Сказание о Ямата Кагура
Оценить:

Рейтинг: 5

Сказание о Ямата Кагура

— Эй! Эй, стойте! Мы так не договаривались! Зачем поджигать?! Там же лорд Кеншин! Если его семья узнает… И где мои деньги за девок?!

Бандит поворачивается к лекарю, на его лице играет зловещая ухмылка.

— А нам не о чем с тобой договариваться, старик.

Вспышка стали. Тесак работорговца с глухим звуком вонзается Гэнпуку прямо в грудь. Травник хрипит, из его рта идет пена, и он замертво валится в пыль у колес повозки. Вот так тот, кто думал что перехитрил смерть, погибает первым.

Повозка трогается. Опустошенно смотрю вдаль. Хижина полыхает, как огромный погребальный костер. Стены рушатся внутрь, поднимая снопы искр.

— Помогите!

Кричит обезумевшая Саюра. Отражение неистового пламени пляшет в её широко раскрытых, полных слез глазах.

Опустошенно смотрю на полыхающий дом. Произношу:

— Я ничего не могу... Совсем ничего...

Слышу свой голос как из-под воды. Шум в ушах усиливается. Наконец я проваливаюсь в абсолютную, глухую тишину. Тишину разрезает знакомый, лукавый и вкрадчивый голос, от которого по спине пробегает мороз.

— Ты действительно ничего не можешь, дитя?

Из вязкой черноты медленно, плавно выплывает огромная морда белого змея. Он невероятно, сверхъестественно прекрасен. Его безупречная чешуя мягко светится жемчужным, перламутровым светом, разгоняя мрак вокруг себя. Глаза змея — узкие, с лукавым лисьим вырезом — смотрят на меня с мудрой, древней насмешкой. В глубине этих зрачков, кажется, застыла вся вечность и все тайны этого мира.

—Кто ты такой? Что ты за тварь?

Белый змей приближает свою морду почти к самому моему лицу, обдавая призрачным холодом.

— Я — это ты, Хотару.

Срываясь на раздраженный, злой крик, в котором сквозит глухая защита.

— Что ты мне врёшь? У меня нет чешуи! У меня две ноги и две руки, я человек!

Змей тихо, утробно смеется, отчего тьма вокруг нас идет волнами.

— Смотри глубже, дитя. Кожа и кости — лишь одежда, которую ты носишь в этом воплощении.

— Ты демон?! Отвечай! Я... я одержима тобою?! Это ты сидишь во мне?!

Змей слегка склоняет голову набок, его лисьи глаза сужаются еще сильнее.

— «Демон»... Какое грубое, неотесанное название для такой симпатичной мордашки, как у меня. Тебе не кажется? Зови меня лучше другом. Так ведь привычней, правда?

— Другом?! Значит... значит то, что говорила тогда Тэнгоку про меня... про мои интрижки с демонами... всё это было правдой?! Я проклята?

Змей смеется низким, бархатным голосом, который обволакивает сознание, словно шелк.

— Ну не надо так, Хотару... Не говори о нас в таком тоне. Я ведь расстроюсь. А когда я расстраиваюсь, вокруг гибнут города.

Да что он смеется надо мной? Сжимаю кулаки, голос дрожит от бессилия и злости.

— Зачем? Зачем ты явился сейчас?! Почему ты меня искушаешь? Чего ты ждешь от меня?! Что... что я должна сделать, чтобы прекратить этот кошмар?!

Белый змей замирает. Он медленно отстраняется, его жемчужное свечение начинает угасать, растворяясь в наступающей темноте. Голос звучит уже как эхо, доносящееся со всех сторон:

— А разве ты сама не знаешь, самурайка?.. Разве твое сердце уже не сделало выбор?

Морда змея окончательно исчезает во тьме.

Резко распахиваю глаза. Все та же повозка. Деревянные колеса глухо стучат по камням. Резко пытаюсь сесть, но тяжелая веревка на запястьях натянута до треска в суставах. Лодыжка тут же вспыхивает белым огнем боли.

Падаю обратно на солому, глухо сжав зубы, чтобы не закричать. Рядом, сбившись в комок, дрожит все таже Саюра. Ее лицо перемазано сажей и слезами. Она всхлипывает, зажимая рот ладонью, чтобы заглушить рыдания.

— Хотару… Нас… Нас везут на юг. На рынок… К чужакам. О боги, что будет… Кеншин… Он же…

— Замолчи, Саюра. Не скули.

Грубо перебиваю девушку. Та вздрагивает, как от пощёчины. Приподнимаюсь на локтях. Губы искривлены в гримасе презрения — не к похитителям, а к самой себе.

— Ненавижу… Ненавижу это бренное, жалкое тело. Кости, которые ломаются от одного удара в спину. Мышцы, которые подвели, когда мир рушился. Тэнгоку права. Я не воительница. Лежу здесь на заклании, как свинья!

Чья-то тёплая ладонь осторожно ложится на мой лоб.

— Хотару, да у тебя жар! Ты не в себе! Пожалуйста, ложись! Тебе нельзя тратить силы!

— Я сказала, заткнись!

Фрейлина закрывает рот ладонью, беззвучно плачет. Сжимаю кулаки так сильно, что ногти вонзаются в ладони, выступают капли алой крови. Плечи трясутся от гнева.

— Какая же я воительница? Пустой сосуд. Слабая, беспомощная девчонка, которая не смогла уберечь даже шаг. Мое тело — преграда. Мои слезы — позор. Будь проклята эта плоть! Если я не могу защитить тех, кто дорог, зачем мне эта жизнь?!

Перевожу взгляд сквозь щель в брезенте повозки на далекое зарево — там, на холме, догорает поместье. Кеншин… Он остался внутри из-за моей ошибки. Из-за меня.

Вскидываю голову к тяжелому, свинцовому небу, которое видно через щель.

— Слышишь меня, Бог?! Ты, там, наверху?!

Дергаю больную ногу, игнорируя боль, заставляя себя выпрямиться на коленях.

— Почему не поможешь?! Почему не спасешь его?! А?! Или тебя не волнуют человеческие страдания?!

Торговцы лениво прикрикивают на меня:

— Заткнись, девка! Последнее предупреждение!

Всматриваюсь в небо. Жду ответа. Еще и еще. Но в ответ — пустота. Ну, конечно. Как я могла быть такой дурой? Никакого ведь Бога нет? Правильно?

Сжимаю кулаки до треска костяшек. Кричу, срываясь до хрипа, в самое небо, распахивая раненую душу.

— Если Бог не может дать мне силу, чтобы я защитила любимых людей… то пусть это сделает ДЕМОН! Ямата Кагура, забери мою душу! Возьми всё! Дай мне мощь, чтобы сжечь этот мир и вытащить их из огня!

Саюра в ужасе шепчет мне под ухо:

— Хотару… ты сошла с ума…

— Ну все, девка! Ты напросилась!

Повозка останавливается. Но удар молнии разрывает тишину степи, оставляя после себя шок у извозчиков.

Да! Наконец-то! Меня услышали!

Черные тучи с бешеной скоростью затягивают горизонт, сжимаясь над повозкой в тугой узел.

Вспышка! Ослепительно-фиолетовая молния полосует небосвод. Гром ударяет так близко, что доски повозки вибрируют. На землю обрушивается стена ливня. Вода бьет тяжелыми, ледяными капле-пулями, мгновенно превращая дорогу в месиво. Пожар на холме — то самое поместье, где горит Кеншин — гаснет под напором разъяренных небес, заливаемый тоннами дождевой воды.

— Эй! Эй, ты откуда?! Откуда этот шторм?! Демоны! Это проклятие!

Кричит один работорговец на козлах. Лошади в упряжке дико косятся белыми глазами на небо, встают на дыбы, срывая кожаные ремни. Повозка кренится и с грохотом валится на бок, ломая оси. Мы падаем в грязь. Лошади бешено ржут, отбивая копытами земляную кашу. Сам Ад сошел к нам на землю. Но я рада. Да! Наконец-то они почувствуют мою боль…и боль мертвецов, которых я любила, но не смогла спасти. Сожги все, Ямата Кагура! Все в округе! И я сама готова сгореть вместе с тобой до тла!

Как будто по моему заказу, ослепительный столб белой молнии со свистом пробивает полог повозки, пронзая меня тысячами иголками. Мир схлопывается в одну ослепительную, абсолютную вспышку белого изнутри.

Воздух в легких вышибает с такой силой, словно на грудь рухнула скала, а челюсти сводит мертвым, железным спазмом — не могу издать ни звука, даже чтобы просто закричать от ужаса. Проклятье! Мышцы одновременно сокращаются со страшной, неестественной силой, до треска в суставах. Кровь закипает, как суп.

Кости, словно стальные прутья в кузнечном горне, раскаляются до бела. Похоже, я не выживу. Я не перенесу этой боли!

Но тут что-то щелкает. И потихоньку отпускает. Вспышка исчезает. Вправленный перелом начинается гореть — кажется, кость пересобирается и срастается в этом диком, очищающем жаре. В ушах раздается оглушительный, сводящий с ума металлический скрежет, будто миллионы клинков одновременно трутся друг об друга. Кожа на запястьях, там, где давили веревки, давно лопнула и обуглилась, но тут же, по невиданной мне причине, шрамы затягиваются, переплавляясь в новую, гладкую, словно фарфоровую плоть.

На секунду наступает абсолютная, леденящая пустота и онемение — шкура лягушки — старой версии бедняжки Хотару — сожжена. И из этой пустоты, прямо из раскаленных электричеством костей рук, молнией вспыхивает и выковывается меч.

Гляжу на чудо в моих руках. Лезвие нового меча непрерывно пульсирует ослепительным, неоново-голубым и серебряным светом. По самой кромке меча, непрерывно сменяя друг друга, пробегают крошечные электрические разряды. Они тихо и угрожающе трещат, рассекая сам воздух. Гарда оружия выполнена в виде переплетенных грозовых туч из темного, как безлунная ночь, обсидиана. Держу его в руках и чувствую, как демоническая энергия откликается на мою волю: сияние клинка становится яростным, таким же как карающая месть в моих глазах. Клинок хочет крови? Значит, быть морю крови!

Один из работорговцев в ужасе пятится назад по грязи, выхватив кривой тесак. Его зубы стучат от страха.

— Ч-что ты такое?! Откуда у тебя это оружие?! Демон... Ты призвала демона!

Делаю шаг. Улыбаюсь — широко, оскалив зубы.

— А ты думал твои действия окажутся безнаказанными?

Исчезаю с места — быстрее, чем видит человеческий глаз. В воздухе остается лишь яркий электрический росчерк. Ух, ты! Мне нравится мое новое тело!

Один взмах — и тесак главаря с диким звоном разлетается на мелкие осколки.

Еще один — и отсеченная рука бандита падает в грязь. Тот кричит, пялясь на обрубок, как безумный:

— Пощади! Мы просто везли товар! У меня семья...

Медленно обхожу его по кругу, как гиена, ждущая первой крови. Наклоняюсь к самому лицу. Газа в глаза.

— Сжалиться? А когда Кеншин горел в огне; Саюра плакала от страха, вы сжалились? Нет! Вы смеялись и считали монеты! Поплачьте же сейчас! Поплачьте над мертвецами, над теми невинными, чьи жизни вы забрали навсегда. Ради забавы. Ради дешевой игры. Поплачьте, ибо там, наверху, плакать будет уже поздно! Боги вам не простят!

— Ах, ты сука!

Смертник предпринимает жалкую попытку спастись. Одним мощным движением, он бросает в меня камень, затаивший в зажатом кулаке. Но камень даже не долетает до меня. Выпрямляюсь.

Взмах за взмахом наношу точные, хирургически выверенные и мучительные удары новым клинком, превращаясь в мясника.

— Ммммм. Я не знала, что хруст надрезаемых сухожилий может так ласкать душу.

— Тварь! Гори в Аду! Гори!

Визжит красное месиво — живое анатомическое изваяние, лишенное своего кожи. Обнаженные мышцы, похожие на переплетенные жгуты сырого мяса. По ним, словно тончайшая паутина, струятся разветвленные русла синих вен и алых артерий, пульсирующих в такт бешено бьющемуся сердцу.

— Я сняла с тебя скальп. Смотри, ты ведь стал так красивее?

Подношу к его глазам клинок. В отражении — неестественно яркий, глянцевый от покрывающей его сукровицы и редких капель крови, которые медленно стекают вниз, обнажая белые кожи.

— А-а-а-а! А-а-а-а-а!

Вырывается истошный вопль.

— Где там второй?

Спрашиваю саму себя, не обращая внимания на чужие страдания.

Второй работорговец пытается уползти в кусты. Как бы не так! Взмах. И дуга чистой молнии срывается с острия и намертво пригвождает ногу мужчины к земле, заставляя визжать от боли и заживо поджариваемой плоти.

— А-а-а-а-а! Сука! Тварь!

— Не кипишись. С тобой я сделаю тоже самое.

Под вопли моей жертвы с хирургической точностью и хладнокровием проделываю снимаю кожу с костей.

— Это знак, что ты — вор и преступник. Твое преступление — кража чужой свободы.

Визги и плач все еще слышатся в степи. Брезгливо отворачиваюсь. Пахнет. солью и мясом. Фу!

Буря вокруг уже стихла. Благодать. Небо прояснилось. Кусочек голубого виднеется из-под редких тяжелых облаков. Из остатков повозки, забившись в самый дальний угол, на меня смотрит Саюра. Фрейлина не смеет вымолвить ни слова, её трясет от первородного ужаса.

— Не бойся, Саюра! Выходи! Теперь все будет хорошо!

Подхожу ближе, подаю руку, но девушка истерично всхлипывает, бьет по руке, сильнее забивается в угол, кутаясь в растерзанное кимоно.

—Эй, ты можешь мне доверять. Я спасла тебя. Я спасла нас. Пожалуйста, пойдем...

— Изыди, демон!

Разочарованно отворачиваюсь. Вскидываю голову в сторону холма, где под проливным дождем наконец погасло поместье.

— Саюра, приди в себя! Там, в хижине , остался Кеншин!

При имени возлюбленного фрейлина вздрагивает. Она превозмогает себя, замолкает, осторожно, словно дикий зверь, озираясь, выходит из повозки. Пятиться от меня. Бежит к хижине. Ну вот, другое дело.

Глава 24. Лицо демона — Ямата Кагура

Осторожно ступаю по остывающим углям. Дождь уже погасил пожарище. Рухнувшая хижина превратилась в дымящуюся кашицу из грязи и золы.

Иду и считаю шаги. Раз. Два. Три…А у самой только одна мысль в голове: «Только бы он был живой».

Наконец дохожу до обгоревшей балки. Спина Саюры скрючилась над каким-то телом. Неужели это…? В ужасе закрываю ладонью рот. Медленно, как в картине ужасов, обхожу фрейлину. По пятам. Ни дышу. Все внутри отмирает, когда вижу ничем неубиваемую ухмылку моего экс жениха. Как ни в чем ни бывало Кеншин сидит на руинах сгоревшего дома и с издевательской ухмылкой наблюдает за действиями фрейлины. Та старательно перевязывает ему больное плечо чистой полосой ткани, которую она только что пожертвовала из своего дорого кимоно. Слезы на ее лице еще свежи. Юноша брезгливо отворачивается:

— Хватит, Саюра. Перевяжи покрепче и оставь. Не нужно этих слез. Твоя дрожь только мешает.

Девушка тихо выдавливает:

— Кеншин-сама… вам нужно беречь силы, пока вы не поправитесь. Пожалуйста, не двигайтесь.

Мужчина вырывает свою руку, досадно вздыхая:

— Ты ведешь себя как избалованное дитя! Нас окружает пепел, враг где-то рядом, а ты плачешь из-за царапины! Лучше приготовь лошадей. Нам с Хотару предстоит долгая дорога.

Саюра тихо встает, чуть кланяется, уходит, не проронив ни слова. При виде этой жестокой картины на мгновение жалею о том, что Кеншин не умер. Вдруг мой взгляд фокусируется на ожогах. Они неглубокие, но все равно выглядят неприятно — как квашенные помидоры, гордо рдеящие на идеально белой коже благородного аристократа. По краям ран — черный обуглившийся налет.

При виде меня Кеншин оживляется, подается вперед. Взгляд вспыхивает неподдельным восторгом. Мужчина легко соскальзывает с балки. Вальяжной, грациозной походкой подходит ко мне, обаятельно улыбаясь.

— О, ты опоздала, женушка! Я уж думал, ты решила оставить меня этой скучной Саюре. Посмотри, какая трагедия: хижина сгорела, а моя доблестная невеста заставила меня ждать. Где же твоя хваленая самурайская верность?

Молчу, затаившись, как мышь. Наивно полагать, что Кеншин не заметит мою новую игрушку — меч — приобретённый с громом и молниями. Но я, конечно, стараюсь оттянуть трудный договор до самого конца, чтобы не искать слова оправдания.

Но, конечно, как на зло, мой экс жених все замечает - вздрагивает. Лицо мужчины становится серьёзным, моментально смахивая с себя весь налет мальчишеской влюблённости..

— Хотару, ты выглядишь так, будто сменила кожу. Или заложила душу по дороге сюда. Что вообще стряслось?

— И то, и другое.

Скупо отвечаю, отвернувшись, делая вид, что всецело занята разведением костра.

— Значит, сделка с демоном?

Кеншин наигранно поднимает бровь.

— Какая глупость. Впрочем… если за это не нужно платить звонкой монетой, я готов нанять твоего демона бухгалтером. Я никому не расскажу, сколько стоит твое новое платье, моя грозная защитница.

Перевожу взгляд, полный шока, на юношу. Даже в этой ситуации он… защищает меня. Может я действительно была слишком строга с ним?

Поодаль от нас, ведя под уздцы двух освобожденных от повозки коней, останавливается Саюра. Она смотрит на нашу «сладкую парочку", моментально подмечая, как легко мы находим общий язык. Я знаю: сердце девушки разбивается, но она лишь крепче перехватывает поводья, улыбается, делает вид, что все хорошо.

— Хотару, ну признайся честно!

Воодушевленно продолжает Кеншин, даже не замечая фрейлину.

— Ты ведь узнала меня? Того бестолкового мальчишку, что проиграл сыну мелкого военного чиновника? Помнишь тот день? Поместье твоего отца? Лето? ты тогда заставила сидеть меня тихо. Меня - выскачку из богатого дома. Ты заставила остановиться и…просто слушать. Птиц, шелест ветра в листве, звон подвесных колокольчиков.

— Мы были детьми. Мало ли какой бред я несла.

— Нет. Ты тогда сказала мне истину.

Тут в насмешливых глазах юноши гаснет всякая ирония, оставляя лишь обнаженную боль.

— Ты сказала, что весь этот мир — титулы, власть, наследие — пустой звук. Что обычный цветок может оказаться ценнее пустого самолюбования. Но….если это так, почему ты все еще прячешься от меня за доспехами и своим глупым долгом?

Сжимаю палку для переворачивания углей крепче.

— А может…ты просто боишься мужчин?

ХРУСТ! Палка просто ломается в моих руках. Ули уже раскалены докрасна. С придыханием выдавливаю:

— Я…я нечего не боюсь.

— Ага. Конечно.

Вот и все. Он припер меня к стенке. Как в зале суда. Говорите правду и ничего кроме правды. Набираю воздуха, чтобы говорить как можно спокойнее и выглядеть убедительно:

— Дело вовсе не в этом. Просто я…

А потом понимаю - я не справлюсь с очередной порцией лжи. Обреченно вздыхаю. Сдаюсь:

— Я завидую вам, мужчинам.

Кеншин самодовольно вскидывает брови, хочет возразить, но я опережаю его жестом, перебивая:

— Нет, серьёзно, Кеншин. Посмотри на меня. Бог сыграл со мной злую шутку. Я - женщина. Это тело никчемное, жалкое. Когда мне вправляли сломанную ногу, я орала как резаная, теряя рассудок от боли. А что сделал ты, очнувшись здесь, на пепелище, чуть не сгорев в пожаре? Первое, что ты сделал, продолжил флиртовать, будто нечего не произошло, будто для тебя пожар — это пустой звук, фарс, еще один скучный факт твоей биографии. А посмотри на меня. Все, что я делаю…

Тут я досадно качаю головой:

— …. Я лишь повторяю трюки демона. Жонглирую между жизнью и смертью. Для меня война — идти вслепую, с завязанными глазами. Я не знаю, что будет завтра. Мне страшно.

Какое-то время между нами висит тишина. Смотрю в огонь. А Кеншин — на меня. Словно хочет просверлить дыру в моем образе. Чувствую себя голой. А затем… происходит ЭТО. Мужчина грубо, одним рывком, не терпящим возражений, поднимает меня на ноги. Встряхивает.

В этот момент понимаю — я стою на уцелевшем фрагменте массивной дубовой балки, возвышающийся над руинами. Это случайное сплетение дерева и камня выглядит как пугающий, величественный трон.

— Говоришь — жалкая?

Спрашивает меня Кеншин, с вызовом глядя в мои глаза.

— А я считаю, твое место — принимать присягу в залах из мрамора, а не собирать кости на пепелище. Вот твой масштаб.

— Но это фарс! Я — меч своего клана! За моей спиной люди, которые…

— За моей спиной люди, которые останутся одни?

Замираю с открытым ртом от удивления. Как ему удалось залезть в мои мозги? Тем временем Кеншин продолжает с издевательской иронией:

— Я знаю эту эпитафию наизусть. Крестьяне, слуги, верные вассалы. Кто спасет их, если великая Хотару выберет сытую жизнь? Но давай честно, моя дорогая. Они — взрослые люди. И они сами выбрали быть декорациями в этой трагедии.

Тут меня буквально распирает от негодования. Вспыхиваю:

— Сами выбрали?! Сами выбрали?! Выбрали рожать детей, чтобы на следующий год хоронить их в мерзлой земле? Выбрали смотреть, как сборщики налогов топчут сапогами рис, выбивая из стариков последние гроши, пока мы сидим в тепле?

— Да, сами, Хотару! Сами!

Кеншин буквально взрывается. Он наседает, прижимает меня к странному трону так, что я падаю на седушку и не могу подняться. Этот трон становится моей ловушкой и личной тюрьмой. Его взгляд — вызов и тяжелое, сканирующее наблюдение. Под этим прожектором я будто….голая. Чувствую себя ребёнком, сжатым до масшатобов крохотного карлика. Как же стыдно. Тем временем мужчина будто не замечает моих душевных терзаний, кричит в лицо:

— Считаешь их беззащитными жертвами? Какая глупость! Люди сами спасают или казнят себя. Каждый день. Те же крестьяне, о которых ты плачешь, завтра выдадут тебя страже за мешок того самого риса, чтобы спасти свои шкуры. Когда они поднимают бунты — они сами идут на копья. Когда они молчат и терпят — они сами выбирают подчинение ради выживания. У каждого из них достаточно сил, чтобы зарезать сборщика налогов в темноте или сбежать в горы. Но они выбирают стоять на коленях.

Наконец Кеншин разжимает свою хватку, отступает, и я снова дышу. Боже правый, это случилось! Мой "жених" снова нормальный — тихий, насмешливый, ироничный. Но вслед звучат слова, которые буквально прибивают меня к земле:

— Сила есть у всех, Хотару. Даже у последнего нищего в Эдо есть сила умереть стоя или жить ползком. Они сами казнят себя своим страхом и сами спасают себя своим эгоизмом. Ты не можешь сделать этот выбор за них. Зато ты можешь уничтожить себя.

Мужчина взглядом обводит мой образ, давая понять — посмотри, в кого ты превратилась. Непонимающе взглядываюсь в его лицо. Что он там увидел? Ищу для себя зеркало, чтобы понять, что происходит. Этим зеркалом становится сталь клинка. Там, на гладкой поверхности металла отражается женщина, лицо которой осунулось от постоянного голода. На правой щеке глубокая яма пореза. Под рванной рубашкой цветком выступает тот самый шрам, полученный при битве с Хиро. Волосы растрепаны, как у ведьмы. Глаза безумные, воспаленные. В голове проносятся последние слова Кеншина: «.... ты можешь уничтожить себя…».

В ужасе бросаю меч на землю, будто это змея. Отшатываюсь. Сознание словно парализовали. Нет… Это не я! То, что я видела там, в отражении….это не я!

Из страшных раздумий выводит голос Саюры. Фрейлина все это время была невольным свидетелем «нашего милования». От этого осознания голова идет кругом, готова сгореть со стыда. Саюра же будто не замечает моих мук, как ни в чем ни бывало, будничным голосом обращает к Кеншину:

— Господин Кеншин…я знаю, что это не самая подходящая ситуация. Но…ваш разговор….с Хотару. Вы ведь говорили о том, что хотите все бросить? Верно?

Тут интонация ее голоса меняется, срывается в отчаяние. Девушка подается вперёд, хватает руку Кеншина, навязчиво, жалобно заглядывает в лицо.

— …Мои родители, мои бедные отец и мать….Они остались там, в самом сердце ада. Умоляю, не бросайте их! У меня совсем никого не осталось и я не знаю, что мне делать!

Кеншин хмурится. А я наконец возвращаю себе самообладание. Ровным голосом говорю:

— Конечно, Саюра. Мы отстоим город и освободим твоих родителей. Не бойся.

Фрейлина с облечёнием выдыхает. Но я слышу другой вздох — тяжёлый, полный скорби. В тишине зимы он звучит наиболее отчётливо. Неужели Кеншин действительно надеялся на то, что я брошу бедных людей на растерзание демону, а сама буду пить чай с ним во дворце, готовиться к свадьбе и веселиться? Трясу головой. Нет. Не может этого быть. Кеншин не такой. Не смотря на внешнюю черствость и привычку сводить все на смех, уверена — в душе он добрый мальчишка, до смерти влюблённый в ту глупую восьмилетнюю версию меня, обожавшую слушать звук подвесных колокольчиков.

Седлаем коней и скачем до захваченного города. Проходит три грустных и унылых дня, прежде чем мы добираемся до горячей точки.

Рядом с захваченным замком все небо затянуто свинцовыми тучами, пахнет гарью и сыростью. Сам замок погружен в жуткую, неестественную тишину. Подъезжая на коне, мгновенно замечаю — отряд самураев порядел. Из десяти воинов на ногах лишь шестеро! Бинты в крови, доспехи изрублены. Токугава стоит у костра, опустив плечи. Его лицо изрезано морщинами глубокой усталости; он понурый, словно уже несёт траур по всем живым. Кеншин запрокидывает голову вверх, сосредоточено изучая "слепые зоны" замка. Наигранно вздыхает:

— Какая прелесть. Архитектура определенно выиграет, если сжечь пару этих уродливых крыш. Как думаешь, Хотару? Твой будущий муж ценит эстетику пламени.

Пропускаю бесполезный вопрос мимо ушей. Все, что сейчас меня волнует — живы ли мои гэнины среди этого парада смерти?

Отчаянно ищу их глазами. Раз. Два. Три. Это все воины Токугавы. Но где мои? И когда мое терпение срывается в отчаяние, наконец, сквозь плечи расступившихся понурых самураев, вижу….силуэт Рэна. Да! Это точно Рэн! Живой! Лицо в саже, одежда порвана. Но…живой!

Рэн тоже поднимает голову. Смотрит на меня. И…в его взгляде вспыхивают неподдельный искренний интерес, детская радостью от того, что я цела. Он подается вперед, навстречу ко мне. Но… секунду спустя лицо каменеет. Гэнин замечает идущего рядом со мной Кеншина. Взгляд становится тяжелым, ядовитым. Ревность — всегда была главной слабостью гэнина.