А за слабостью всегда следует наказание. Намеренно прохожу мимо шиноби, с деловитым лицом, сделав вид, что не заметила, какая буря разрывается в его груди.
А Джин? Где Джин? Как безумная, кидаю свой взгляд из стороны в сторону, пока не встречаюсь с глазами Токугавы. "Хотару, хотя бы сделай вид, что ты пытаешься разобраться, как обстоят дела на фронте!", — мысленно приказываю сама себе.
— Генерал Токугава. Какова ситуация?
Токугава вздрагивает. Как от удара ножа. Поднимает на меня тяжелый взгляд.
— Ситуация?.. Девочка моя, у нас нет никаких шансов. Никаких.
С этими словами генерал делает жест — тихонько кивает в сторону разрушенной стены, подгоняя нас в спины легкими шлепками. Краем глаза вижу, как испуганные воины — мальчишки, с помятыми доспехами и непомерно тяжёлыми мечами — недоверчиво косятся, глядя на нас.
— Мы бьемся уже два дня.
Шепчет Токугава, заглядывая каждому в глаза, закрывая нас руками от непрошенных взглядов.
— Пытаемся пробить защиту демона. Но они не чувствуют боли. Они идут сплошной стеной, как тупой и страшный монолит. Наши мечи ломаются о собственную недавнюю челядь.
— Я наблюдал за ними в стычке.
Джин? Это Джин! Все внутри меня радостно подрыгивает вверх. Он тоже одаривает меня взглядом – мимолетным, но в этой его секундной слабости столько скрытого тепла и тихой радости, что по телу идут мурашки. Уже через мгновение лицо гэнина возвращает себе обычный вид — непроницаемая глухая стена.
— Одержимые не нападают хаотично. Когда наши воины отступают на шаг назад, эта масса замирает. Они ведут себя точь-в-точь как пчелы в улье, когда защищают матку. Где-то в глубине цитадели сидит истинный кукловод. Все эти крестьяне и слуги — лишь мертвые марионетки, питающиеся его волей.
Кеншин сладко вздыхает, поигрывая прядью собственных волос:
— Как утомительно. Значит, нужно просто раздавить жука.
— Раздавить не выйдет, пока мы стучимся в парадный вход. У меня есть план.
Тут Джин обводит всех взглядом. Его и без того абсолютно бесстрастное, делается железным. Он выдыхает:
— Нужно пожертвовать воинами. Они пойдут в лобовую атаку, умрут наступая, сомкнут плотное кольцо вокруг центрального зала, заставив демона и его рой стянуть все силы туда. В этом мертвенном кольце мы оставим самую главную силу. Того, кто сделает единственный, точный ход. Прорвется сквозь мясо и отрубит голову истинному врагу.Тогда осада падет. Иначе к закату от нашего отряда останется только удобрение.
Слова Джина повисают в сыром воздухе мертвым грузом. Из-за обломка стены раздается судорожный, всхлипывающий вздох.
Молодой самурай — юнец, чьи доспехи велики ему в плечах, — роняет копье. Оно с глухим стуком падает в грязь. Лицо мальца блестит от слез и пота. Сорвавшись с места, он буквально летит вперед и с размаху бросается ко мне в ноги, хватая пальцами завязки моих поножей.
— Госпожа Хотару! Вы… вы же помните меня? … Я держал вас, когда вам вправляли ногу, вы тогда еще были сильно слабы. Вы обещали… помните, вы сказали, что я вернусь домой?!
Столбенею. Это же Исуке! Боже мой! Боже мой, что мы делаем? Мы отправляем чьих-то детей на смерть!
— Я пошел за отца! Он ослеп, его бы казнили за отказ от призыва! Я прибавил себе три года в бумагах, чтобы спасти семью! Я не должен, не могу умереть в этой проклятой глуши, превратившись в мясо для демона! Помилуйте, госпожа! Вы ведь самурай, у вас ведь есть сердце!
Стою, не в силах придумать ответ. Среди бойцов поднимается глухой, панический ропот. Один за другим они опускают мечи.
— Они сделают из нас щит… Нас просто скормят мертвецам!
— Я не хочу так умирать! Мой дед брал столицу, а я сдохну от вил какого-то одержимого крестьянина?
Кеншин наблюдает за этой сценой с легким, почти брезгливым любопытством. Он переводит насмешливый взгляд с ревущего Исуке на меня, ожидая, как поступит его суровая невеста. А я…стою и молчу. Как полная дура. Что я могу сказать им в ответ? Что они умрут во имя чего-то великого? Во имя родины? Как глупо, глупо и невыносимо стоять вот так и смотреть, как рушатся чужие жизни. По щелчку пальца. Как тростинка, сломленная на ветру. Уже не знаю, кто здесь истинное чудовище — я или Ямата Кагура.
Рэн подается вперед, готовый силой оттащить сопляка от моих ног, но его опережает громовой рев Токугавы:
— Заткнитесь! Слизняки!
Понурость старика моментально слетает с его фигуры, сменяясь яростью старого пса, загнанного в угол. Он выхватывает катану из ножен и с силой плашмя бьет ею по щиту ближайшего паникующего самурая. Грохот заставляет всех вздрогнуть.
— Щенки, не нюхавшие пороха! Вы смеете скулить перед лицом врага?!
Генерал подходит к Исуке, хватая его за загривок, как паршивого котенка, и силой отрывает от моих ног.
— Помиловать?! Отрезать себе возраст ради чести семьи у тебя ума хватило, а теперь ты бежишь к женщине под защиту?! Вы все — трусливое стадо! Забыли, чьи имена носите? Забыли, чья кровь течет в ваших жилах?!
Старик обводит воинов бешеным, налитым кровью взглядом. Парни сжимаются, их плач переходит в прерывистые вздохи.
— Сёгун лично подписывал приказ об этом походе! Если вы повернете назад, если проявите слабость — вы думаете, вас просто казнят?! Ваши семьи навсегда заклеймит позор! Ваши дома сожгут, земли отберут, а ваших матерей и сестер пустят по миру побирушками! Вы этого хотите?! Чтобы ваши великие деды переворачивались в могилах от стыда за свое семя?!
В шатре воцаряется мертвая, звенящая тишина. Токугава задел то, чего они боялись больше всего — потерять честь в глазах отцов и сегуна.
Исуке падает на колени, но уже не плачет вслух. Его плечи мелко дрожат.
Джин делает последний штрих. Его слова буквально придавливают могильной плитой всех, кто отчаянно желал жить:
— Проще говоря, у вас нет выбора. Смерть здесь, с клинком в руке — это бессмертие вашего рода в хрониках. Смерть от позора — это стирание вашего имени из истории. Решайте быстро. Рой демона не будет ждать, пока вы вытрете сопли.
Молчание. Они все еще бояться. И вдруг…слова сами рождаются из моей глотки. Будто это не я говорю, а кто-то другой… за меня.
— Я помню свое обещание, Исуке. И не забираю слов обратно. Ты вернешься домой…
Исуке поднимает на меня взгляд, полный больной надежды и отчаянной веры, в то, что я не предам. Но то, что происходит дальше, выбивают почву из-под ног.
— Ты вернешься домой…Твое имя вернется.
Голос будто не мой. Что я такое говорю? Но поздно. Слова, слетевшие из моих уст, застревают в сердце каждого воина, словно яд, зарождают в них отчаянную, безрассудную верность, на грани безумия. Каждый смотрит с восхищением, с щенячьей преданностью…Но ради чего?
Пока стая недобитых щенят самовольно идут на смерть, на моем лице — маска из белого нефрита. Такая же красивая, как весь этот фарс про воинскую доблесть, про честь…Я готова кричать, кричать, чтобы они бежали, чтобы Токугава всех немедленно распустил, ведь гибнут дети! Дети погибнут на войне! Но рот сам произносит то, от чего кровь стынет в жилах:
— Встань воин. Самураи не умирают на коленях.
Исуке, словно заговоренный, поднимается с земли. В глазах — слепая, фанатичная преданность. Остальные воины тоже переглядываются. Паника сменяется тяжелым, обреченным оцепенением.
И кто-то произносит, тихо, сглотнув ком:
— … Мы сделаем это, генерал! Мы зажмем их в кольцо!
А затем второй голос, грубее, увереннее:
— Пусть демон подавится нашей кровью! Лишь бы до рассвета все закончилось!
Они начинают выстраиваться в боевой порядок. А я смотрю в оцепении на детей, которым только что вынесла смертным приговор и сама подвела ко плахе. Я — чудовище. Не Ямата Кагура. Я.
К моему уху наклоняется рядом стоящий Джин. Шепчет, и его голос полон восторга и уважения:
— Как ты это сделала? Генерал Токугава не мог привести в чувства этих трусливых псов, а твои слова заставили их идти на смерть. И ради чего?
Поднимаю взгляд на гэнина. Безумный. Полный ужаса от своих же деяний. Как он может? Как он может восхищаться мной — палачом, убийцей, лицом смертью?
— Скажи…
Тихо спрашиваю я, опуская голову, с затаённой обидой и грустью.
— Ты когда-нибудь о чём-нибудь жалел?
— Жалел? О чём? Разве что о том, что сакэ в этом походном мешке разбавлено водой, а самураи умирают так громко и бестолково. Не строй из себя святую, Хотару. Мы режем мясо ради победы, а не ради слёз.
— Опять беседуешь с тенью, моя дорогая?
Вздрагиваю, будто через меня пропускают ток. Кеншин? Как он так незаметно подкрался? Аристократ натягивает на лицо фирменную ледяную улыбку — верным признак того, что Джин его раздражает.
— Смотри, этот демон-джин ещё научит тебя сомневаться в кодексе, и тогда наш великий план рухнет быстрее, чем бамбук под бурей.
Не успеваю, что либо ответить, как вмешивается Рэн. Его голос, как сама совесть, не кричит, а спрашивает, тихо, вкрадчиво:
— Кто будет стоять в центре?
Тишина. Гробовая.
— Так кто из нас станет этим куском мяса?!
Я молчу. Сглатываю ком в горле.
— Я, верно?! Скажи это вслух, Хотару! Твой верный пёс, который вытаскивал тебя из петли, должен умереть, чтобы твой блистательный жених и этот высокомерный Джин могли праздновать вашу общую победу?!
Кеншин брезгливо кривит губы, делая шаг наперерез гэнину и закрывая меня собой:
— Следи за языком, грязь под ногтями. Ты говоришь со своей госпожой и моей невестой. Если твоя ничтожная жизнь послужит щитом для нее— считай это величайшей честью, на которую твой воровской род мог рассчитывать. Или ты просто струсил, благородный ниндзя?
— О-о-о…
Протягивает Джин, издавая короткий, сухой смешок. Мужчина скрещивает руки на груди и лениво переводит ледяной взгляд с Кеншина на Рэна.
— Графские сынки заговорили о чести. Как трогательно. Один готов сгнить заживо от ревности в тылу, а второй дрожит за свою шкуру под маской верности. Кеншин, твоя спесь разобьётся о первого же демона Ямата Кагура а ты, Рэн, слишком много думаешь для слуги. Вас обоих убьёт не Кагура, а собственный страх.
— Заткнись, тварь подзаборная!
Рэн резко выхватывает кунай, его глаза наливаются бешеной, загнанной яростью. Джин даже не меняет позы, лишь его ладонь едва заметно ложится на рукоять меча, а в глазах вспыхивает опасный, жестокий огонёк.
— Попробуй, дотянись, мальчик.
— Хватит!!!
Мой крик намертво разрезает воздух. Все трое замирают. Тяжело дышу. Как они могут? Как могут обсуждать свое уязвленное Эго, когда погибнет столько людей? Опускаю глаза. Тихо, обречённо выдавливаю:
— Я пойду щитом. В первом ряду. Я обещала Исуке, что он вернётся домой.
— Ты с ума сошла?!
Взрывается Кеншин. Его лицо мгновенно дурнеет, теряя всю аристократичную спесь.
— Ты — моя невеста, ты не имеешь права так глупо дохнуть!
Поднимаю на него взгляд. Полный слез и отчаяния. Я…Я не могу даже умереть?
Джин будто читает мои мысли, гновенно отвечая:
— Исключено. Это не героизм, Хотару, это глупый суицид. Ты нужна живой для финального удара.
Мой взгляд….страшный, безумный, полный ужаса от рокового понимания — даже смерть в этом мире нужно суметь заслужить.
В этот момент с ветки старого дерева кто-то бесшумно спрыгивает. Это Тэнгоку! И как я ее не заметила? Лук за спиной, в глазах — холодный огонь. Она резко преграждает мне путь, скрестив руки на груди.
— Посторонись, святоша. Опять играешь в спасительницу?
— Тэнгоку? Нет, я вовсе не это…
— Думаешь, ты одна можешь щеголять перед ними своим геройством и жалостью?
Мелко моргаю. Словно на меня вылили ушат грязи.
— Хватит строить из себя мученицу! Ты просто выскочка, которая жаждет всеобщего поклонения!
— Что? Я не понимаю…
— Закрой свой рот! Эту бойню закончу я. Только я со своей скоростью и маневренностью способна одолеть этих одержимых. Остальные будут лишь мешаться.
— Ну что ж…
Кеншин слегка улыбается, подбрасывая в руке веер, в глазах — стальной холод.
— Раз наша гордая лучница так рвется в пасть к демонам, кто я такой, чтобы лишать ее этого зрелища? Я согласен. Пусть идет. Тебе, Хотару, незачем марать руки в этой грязи.
Да как он может так говорить? Хочу возразить, но меня опережает Джин. Гэнин кривится в усмешке.
— Разумно. Тэнгоку так громко кричит о своем величии, что заглушит даже крики демонов. Я «за». Пусть докажет, что ее язык равен ее стрелам. Хотару останется здесь.
Они с ума сошли? Отправлять Тэнгоку туда — это чистое самоубийство!
— Вы… вы все сошли с ума! Это самоубийство! Тэнгоку…
Оборачиваюсь к женщине, пытаясь объяснить этой бедняжке, что это западня, что ее выбрали как смертницу, но лучница даже не оборачивается, она сосредоточенно натягивает тетиву на ходу.
— Тэнгоку, послушай….
— Заткнись, Хотару.
Отшатываюсь, как от пощёчины.
— Я не просила твоего разрешения. Жди меня здесь и смотри, как сражается настоящий мастер.
Тут лучница резким движением отворачивается и растворяется во мраке замка. За ней — все шесть самураев, некогда умоляющих меня, чтобы их не отправляли на эту бойню.
— Что вы наделали?! Теперь она умрет!
Кеншин лениво скрещивает руки на груди, уголки его губ трогает издевательская улыбка.
— Умрет? Какая трагедия. А я-то думал, она идет освобождать нас от скуки. Не переживай так за чужие амбиции, дорогая. Глупость — это личный выбор каждого, а Тэнгоку в этом деле просто мастер спорта.
— Кеншин прав.
Подначивает Джин.
— Если у человека в голове пустота вместо стратегии, пускай её заполнят чужие стрелы. Меньше слов — чище воздух. Она сама выбрала этот путь.
Рэн резко отрывается от ствола дерева, сжимает рукоять меча; глаза лихорадочно блещут от гнева и усталости.
— Хватит! Хватит вам обоим паясничать! Вы смотрите на неё как на цирковую зверушку, а мы все здесь сгнием из-за этой проклятой войны! Мне тошно от ваших шуток, тошно от крови и от того, что этот мир катится в пропасть! Хотару права — мы сидим и ждем, пока все сгорят!
Перевожу взгляд на Рэна — страшный, полный ужаса одиночества в этом аду, где каждый сам за себя. Рэн, только ты мог понять меня сейчас. Рэн — хороший парень, славный малый, тот, кто всегда идет грудью на амбрузу, кто получает мечи в ребра как расплату за собственную глупость и желание быть честным в этом безсчестном мире. Рэн, милый мой Рэн.
— Господин Кеншин....
Это голос Саюры? Совсем забыла про нее! Как же она выживет в этой бойне?
— Господин Кеншин, вы не восстановились после того пожара. У вас серьёзный ожог. Пожалуйста, останьтесь.
Мужчина морщится, словно Саюра — надоедливая навозная муха.
— Опять твои стенания, Саюра. Ты хоть понимаешь насколько скучна?
— Я знаю....
Протягивает фрейлина, глядя в костер, и его блики отражаются в ее влажных, темных зрачках. Они, словно спелая слива. Как Кеншин не видит насколько она красива?
— Я знаю, Кеншин. Вы думаете обо мне как о пустой кукле... Избалованной девке, которой важны лишь балы да сплетни. Но послушайте....
Девушка изо всех сил натягивает на себя вежливую улыбку. Сквозь слёзы. Тут ее лицо на мгновение искажается. Видно, как она борется с собой, задыхаясь от собственной сдержанности. Затем, превозмогая себя, мягко касается рукава аристократа, не глядя ему в глаза, словно незрячая.
—Послушайте меня...Не ходите в тот замок. Это ведь бойня...И ради чего?
Кеншин брезгливо вырывает свою руку. Слишком резко. Саюра падает. В грязь. К его ногам.
— Я....я....
Тут лицо фрейлины искажается в странной, нечеловеческой муке. Что-то давно сдерживамое, как тугая пружина, которую тянули слишком сильно, трескается, выходит наружу с оглушительным звоном. Не обращая внимания на чужие любопытные взгляды, девушка, задыхаясь от слез, надрывно кричит:
— Я ...я готова унижаться! Пожертвовать ради вас всем: своей женской честью, репутацией, семейным положением! Только....заклинаю вас, не ходите на эту войну! Живите!
— Встань, Саюра. Ты себя мараешь.Слова, как пощёчина. Жестокие. Безапелляционные.Девушка замирает. Слезы, боль, отчаяние — все это моментально схлапывается. Фрейлина натягивает защитную маску, ее лицо каменеет в вежливой улыбке. Она поднимается. Тихо. Механически. Будто внутри - натянутая струна. Вот так, тихо, чинно, благородно разбивается человеское сердце...
— Кхм… кхм.
Смущенно кашляет Токугава, прикрывая рот рукавом.
— Я... я присмотрю за вами, Саюра. Клянусь — ни один вражеский меч не коснется вас в этой бойне.
Уголки губ девушки едва вздрагивают вверх в знак признательности. Но я знаю, это улыбка вымученная.
— Я знаю, что вы — человек чести.
Саюра кланяется и отступает назад.
Наконец до нас доносятся жуткие, раздирающие душу крики, хруст костей, предсмертные хрипы верных воинов, которых заживо рвут на части.
Значит, Тэнгоку и шесть самураев ее авангарда уже пробили своими телами заслон из одержимых, открывая проход через массивное разбитое окно первого яруса.
— Мы теряем время! Окно открылось, шевелитесь!
Джин выхватывает катану и бежит на перехват. Только и успеваю, что глотнуть редкий вдох, между тем, как догоняю нашу ораву во главе с генералом. Кричу, что есть мочи, но ветер и звуки бойни уносят мои последние слова:
— Джин, что ты там разглядел?!
— В глубине зала…
Кричит Джин, перепрыгивая трупы павших.
— … мелькнул хвост. Огромный, тварный. Похоже, это и есть сама матка этого улья. Уничтожим её — и вся эта серая масса одержимых рухнет.
Токугава обнажает тяжелый фамильный клинок, его голос гремит над полем боя:
— За мной! В окно! Не дайте их жертве пропасть даром!
Поредевшйй отряд самураев во главе с Тэнгоку встают живым щитом, открывая нам коридор в замок. Но на них тут же обрушивается новая лавина из тварей. Да сколько же их здесь?
Кеншин бросает быстрый взгляд назад, на гибнущий щит; в голосе проскальзывает редкая серьезность:
— Ну что ж, они купили нам билеты в первый ряд.
Но тут…Что это? Из темноты лезут еще и ещё. Сотни! Нет — тысячи одержимых! Их лица стерты черной слизью, глаза горят фальшивым светом. Они двигаются как марионетки на ржавых нитях. Токугава кричит, обнажая клинок.
— План мертв! Нас окружают! Хотару, пробивайся к входу! Мы держим брешь!
— Я не оставлю вас!
— Какая же ты дура, Хотару!
Кеншин смеется, но в глазах — лед и… отчаянная нежность.
— Моему лицу положено стареть в постели, а не в этой грязи. Но ради твоих глаз, пожалуй, я согласен на фарш.
Мужчина делает шаг вперед. Его безупречный шелковый хаори мгновенно пропитывается кровью первой волны. Он дерется изящно, как танцор смерти, рапирой срезая головы одержимым, но их слишком много.
Рэн сплевывает кровь. Бросает на меня — один короткий, яростный взгляд, полный ненависти к этой войне и горькой любви…
— Надоело. Надоело за тобой бегать, Хотару. И воевать надоело. Сдохну здесь — хоть высплюсь.
— Рэн, стой!!!
Моя протянутая рука замирает воздухе. Гэнин бросается в самую гущу одержимых. Самоубийца!
— Беги, дура!
Живая стена врагов взрывается и подпрыгивает вверх: десятки одержимых отлетают к небесам, их изувеченные тела раскидывает в радиусе нескольких метров, открывая чистый коридор. Рэн дерется как безумец. Он крутит клинок, превращаясь в мясной вихрь. Одержимые лезут со всех сторон, штыки и когти рвут его одежду и кожу, но он будто не чувствует боли.Наконец, тяжелый удар огромного одержимого сбивает его с ног. Костяной клинок пронзает его бок, пригвождая к земле. Рэн падает, захлебываясь кровавой пеной, замирает с протянутой рукой ко мне — неосуществимой мечте…а затем пропадает под завалами мертвых тел. О боже, что я наделала?
Внизу, прямо у моих ног, извивается Исуке. Его живот распорот. Он хватается за мои полы одежды, захлебываясь кровью, умаляюще, жалобно хрипит:
— Хотару! Вы обещали… вы обещали…что я вернусь домой… мой отец…мой отец…
Рука смертника падает в грязь. Из пробитой Рэном бреши на нас снова налетают враги. Сколько же их здесь? Целое полчище?! У Джина кунаи сломаны, в руках — тяжелый армейский тесак. Он бледен. Ни тени сарказма — только абсолютный, ледяной покой.
— Ты опоздала, Хотару. Если бы ты любила Кеншина, а не свои обязанности… или меня. Всё равно. Иди. Матка ждет. Вытащи нас из этого ада.
Кеншин поворачивается, подмигивая окровавленным лицом:
— Передавай чертям наверх, что мы шли красиво.
Мужчины синхронно врезаются в оставшуюся стену из тел, закрывая проход спина к спине. Кеншин парирует удар за ударом, смеясь в лицо надвигающейся тьме, а Джин хладнокровно отрубает руки тем, кто пытается дотянуться до меня.
Генерал Токугава тяжело падает на колени, пронзенный копьем из живой плоти замка, но из последних сил защищает замеревшую от ужаса Саюру.
— Хотару, идиииии! Вся надежда на тебя!
Хрипит мученик.
И я заношу ногу вперед, над порогом. За моей спиной исчезают голоса умирающих друзей. Я стою в огромном, погруженном во мрак тронном зале, где стены покрыты пульсирующей скверной Ямата Кагура.
Здесь абсолютная, удушающая тьма. Кажется, что стены сжимаются и давят на легкие, как в горах. Со стороны слышу свое рваное, тяжёлое дыхание. Мечусь в темноте, как безумная, делая выпады наугад. Где же ты, Ямата Кагура? Покажись! Там, наверху, умирают мои друзья, а я здесь, как дура, играю с тобой в прятки. Наконец терпение лопается. Срываюсь на крик:
— Где ты?! Выходи, трусливая тварь!
Эхо бьется о невидимые своды и затихает. Никакого ответа. Как тогда, в доме моего отца, одиннадцать лет назад.
— Хватит прятаться за спинами марионеток!
Ступаю наугад, щупая пространство руками, словно слепая. Нет времени! У меня совсем нет времени! Наконец по воле судьбы из-за провала крыши падает тоненький слабый луч света. На каменных рельефах оживают жуткие мифологические сюжеты древней Японии. Мелкие детали пробирают до костей: многоглавые чудовища, гигантские змеи, выныривающие из пучины, и… люди. Чудовища заживо пожирают испуганных крестьян, ломают кости воинам, заглатывают плачущих женщин. На камне искусно высечены гримасы первобытного ужаса жертв. Даже замедляю шаг, чтобы рассмотреть это кровавое искусство.
Но…Что это? Откуда в глубокой тени эти два мерно горящих фонаря? Подхожу ближе. Протягиваю руку.
— Ах!!!!!
Ужас осознания прибивает меня к месту. Лёгкие — тугой жгут. Тело — тяжелый неподатливый свинец. Хочу кричать, но вместо этого издаю жалкий свистящий звук вроде хрипения. По спине — град пота. Ткань прилипает к коже. Все тело пронзает раскаленной иглой. Мозг взрывается от панического сигнала «беги или умри», но остаюсь пригвожденная к месту.
Какая же ты — дура, Хотару! Это не фонари! Это глаза! Чудовищные, гигантские глаза. Как два огромных блюдца. Бездушные. Холодные. Но ….живые! живые!
Не могу… двинуться. Воздух… как свинец. Это конец. Мы все… зря.
Но тут в голове голос. Он бьет, как пощёчина:
«Я так устал, Хотару! Устал от этой проклятой войны и от того, что ты никогда не посмотришь на меня!»
Рэн? Откуда здесь Рэн? В этот же миг перед глазами всплывает кадр— последний раз, когда я его видела. Отряды одержимых взрываются, взлетая в небеса от удара меча. Рэн, как безумец, мечется в самой гуще врагов. И снова фоном звучит его голос:
«Но если моя смерть заставит тебя жить… пусть будет так! БЕГИ!!!»
Я…я слышу его мысли? Не успеваю нечего сообразить, как картинка растворяется в воздухе. И лепется другая — теперь передо мной Джин — привычный, холодный Джин, которого я всегда ненавидела, но любила своей болезненной, жалкой любовью.
«Надо же, великая самурайка испугалась. Какая глупость. Я всегда знал, что твой характер тебя погубит…»
Звучит голос Джина за кадром. Гэнин оборачивается. Весь в крови. На губах играет едва заметная, горькая усмешка.
«Но… я не позволю тебе умереть раньше меня. Прощай, дурочка!»
Что это? Что я вижу? Картинка снова растворяется в воздухе. На ее смену приходит другая. Лицо Кеншина. Этого безупречного аристократа- красавчика, от которого меня тошнило весь военный поход. Мужчина смотрит на меня высокомерно, но то, что я читаю в его мыслях выбивает почву из-под ног:
«Ты презираешь меня, аристократа, не знавшего голода. И не мудрено. Мой титул, мое тело, моя кровь — всего лишь маска испуганного мальчика, всю жизнь прятавшегося за широкой спиной отца. Но, пожалуйста, скажи, ты хоть раз…любила меня?»
Картинки калейдоскопом сменяют друг друга. Не успеваю опомниться, как вижу Токугаву.
«На войне нет места жалости, девчонка! Ты подчинишься приказу или сдохнешь!»
А потом, в тайне от себя, с нежностью:
«Я стал тебе врагом, чтобы ты выжила. Стань оружием, Хотару. Возглавь этот строй».
Другая картинка — Саюра. Эта хрупкая, бледная фрейлина. Она улыбается, держит спину ровно, пряча свою робость за ширмой стержня.