Хочу исчезнуть! Пусть все исчезнет.
Дзиро перехватывает мое запястье здоровой руки, мягко, но крепко, и наклоняется к самому уху, переходя на ядовитый шепот:
— Да, и о нашем разговоре, Хотару…Попридержи-ка свой язычок. Твое положение итак слишком шатко. Представь, что будет если генерал узнает о твоем маленьком секрете? От твоей чести самурая не останется ни следа. Тебя казнят как чудовище, Хотару. Ну же, девочка. Что ты мне сделаешь?
Перевожу взгляд на Дзиро. В глазах — застыло стекло ужаса. Без звука. Но внутри — отчаяние человека, попавшего в тихое, вязкое болото приличий, где нужно улыбаться и умирать медленно, чтобы другие могли спать спокойно.
Еще чуть-чуть и…Пружина отчаяния лопается, перерастая в дикий, панический страх. Разворачиваюсь на носках и бросаюсь прочь.
Смех — чистый, раскатистый и пугающе громкий — эхом разносится по деревянным настилам гарнизона, догоняя меня и вонзаясь в спину сотней раскаленных игл.
— Какое великолепное зрелище! Беги, беги, маленькая грозная девочка.
Ноги сами несут меня, не разбирая дороги. Бегу и бегу, покуда не падаю от усталости в темный, никем не замеченный угол. Руки крупно, бесконтрольно дрожат. Прямо как у сумасшедших. Хотару, соберись. Ты — не тряпка. Это всего лишь маленькое недоразумение. Всего лишь недоразумение.
Прячу ладони в широкие рукава кимоно. Вот так. Молодец. Никто не заметит.
Маленькими, но уверенными шагами направляюсь в госпиталь. Раз. Два. Три. Расстояние сокращается, а внутри нарастает напряжение. Будто перед казнью. Дежурная улыбка получается нервной.
Это даже забавно — считать чьи-то шаги. Похоже на детскую игру. Что-то вроде Хитори Какуренбо (прятки в одиночку).
В ванне капает вода, кукла ждёт впотьмах,
Игла с ниткой замерла в ледяных руках.
Я насыпал в куклу рис, я закрыл глаза…
«Первой мне водить сейчас!» — крикнули уста.
Я в шкафу, вокруг туман, сердце бьёт в груди,
Слышу шаги, с ножом в руках. Кукла шепчет: «И-и-и-щи…»
Замираю. В конце коридора две маленькие фигурки. Кажется, это Токугава и Токаока. Последний исступленно жестикулирует перед лицом генерала, то сжимая кулаки до побелевших костяшек, то резко тыча указательным пальцем в воздух, словно протыкая невидимого врага. От ярости у Токугавы мелко, но мощно дрожит нижняя челюсть. Углы рта опускаются вниз, обнажая плотно сжатые, пожелтевшие зубы. Да они же спорят! Из-за чего?
Замечаю моих гэнинов — Рэна и Джина. Они стоят поодаль, ожидая исхода этой битвы. Точно стервятники.
Рэн устало облокотился на несущую стену. Взгляд злой, цепкий, как черный уголек. В развороте плеч — злость в перемешку с усталой маленького человека. Кажется, его окончательно добили проблемы сытых дворян и тотальная фальш во всем, чему его учили.
Джин, напротив, стоит идеально прямо, заложив руки за спину, словно фарфоровая статуя. Его поза безупречна, холодна и собрана. В этой неподвижности нет агрессии, но есть абсолютный, расчетливый контроль, за которым он тщательно прячет свою тайную, губительную страсть.
Глядя на них, понимаю. Один стоит другого. Что страшнее: святоша, ведущий двойной счет, или игрок, готовый сгореть дотла?
В этот момент мой взгляд случайно выхватывает еще одного мужчину в тени. Это же Дзиро! О боги, о боги, он здесь! Сидит на корточках прямо возле одного из распластавшихся пьяных самураев. Одной рукой брезгливо держит спящего за запястье, замеряя пульс, а в другой лениво крутит медицинский скальпель. Спина расслабленно изогнута, на губах играет мягкая, почти ангельская улыбка, совершенно не вяжущаяся с безумным, лихорадочным блеском глаз. Только не он. Не здесь, не сейчас…
Рэн мгновенно выхватывает меня из тени зала.
— Хотару!.. Ты цела? Где ты была всю ночь, черт тебя дери?!
Неслышно вскрикиваю. Дзиро медленно поднимается во весь рост, не отводя от меня цепкого, хищного взгляда. Одно его слово…одно лишь слово — и моя жизнь навсегда превратиться в пепел.
— Хотару, я с тобой разговариваю? Язык проглотила?
— Спокойнее, Рэн. Наша порхающая бабочка, кажется, слишком близко подлетела к огню своего… драгоценного жениха.
Мое тело — стекло. Не пошевелиться, ни крикнуть. Я, как Кацуро, заживо замурована под образом глупой пустышки, способной разве что на маленький девичий бунт. Это все сон. Только сон.
Дзиро наклоняет голову, оценивающе, с явным пренебрежением разглядывает меня с головы до ног. Будто я какое-то насекомое.
— Хм…Вправлено не плохо. Но я бы сделал аккуратнее. Кеншин бьет наотмашь, даже когда любит, верно?
Мои глаза — стекло, как у куклы. Механически улыбаюсь. Может, они все правы? Может, я и, правда, грязная? Дочь демона? Женщина- искусительница?
— Плевать на твои военные посты, Токугава!
Подпрыгиваю от испуга.
— Плевать на посты! У меня здесь ад! Мужчины, женщины, дети истекают кровью! Мне нужны эти двое гэнинов и Дзиро здесь, в операционной!
Крик Токакоки мгновенно вытаскивает меня из собственных переживаний. Как холодный душ.
— Эти мальчишки — солдаты, Токаока! Они встанут в караул у ворот. Если мятежники прорвутся снова, твой госпиталь станет их братской могилой. Без моего приказа и контроля эти воины — просто испуганные дети. Они пропадут без меня!
— У тебя пол-отряда трупов, генерал! Оглянись, О-Мицу и О-Рин работают без сна вторые сутки. Но их рук мало! Дзиро — врач, он должен резать и зашивать, а не махать катаной на стенах!
— У вас есть две медсестры, этого достаточно для тыла.
Токугава осекается при виде моего бледного, испуганного лица.
— А, Хотару! Вовремя. Где Кэншин? Каждый человек на счету.
Все ждут от меня ответа. Токаока требует отчета, Токугава — конкретики, Рэн едва сдерживает вспышку ревности и ярости, Джин сканирует мое лицо своей проницательной иронией, а Дзиро самовлюбленно ждет, когда я сломаюсь под грузом своей тайны. А я…я чувствую, что схожу с ума!
— Глядите! Она же сейчас упадет в обморок!
Стены и потолок сужаются до одного узкого тоннеля, в конце которого виден свет. Благочестивый. Чистый. Как свет мамы, когда она меня держала.
— Да что с тобой такое?! Кэншин, чтоб его…
— Тихо. Не ори. Ей нужен воздух.
Вдох! Выныриваю, словно сквозь толщу воды. Передо мной — озабоченные лица моих гэнинов. От Рэна пахнет тухлой рыбой, а от Джина — перебродившим сакэ. Они уложили меня на соломенный мат. Своими руками. Грязными. Мужскими.
— Час от часу не легче!
Разражается негодованием Токакока.
— Только благородных девиц мне тут не хватало. О-Мицу, займись ей.
— Слушаюсь, Токаока-сама! Сейчас же всё сделаю.
Токугава смеряет меня тяжёлым, разочарованным взглядом.
— Девчонка слаба, как и всё ваше поколение…
Моя жизнь, мои чувства, моя боль — всё это для них пустой звук. Я заперта в этом теле, как в фарфоровой оболочке, и никто не слышит мой крик о помощи. Все тоньше и тоньше размываются границы между жизнью и смертью. А может, я уже умерла? Или это всего лишь сон маленькой девочки тринадцать лет назад в поместье ее отца?
— Токаока-сама… генерал…
Мужчины замирают.
— Я займу место ординатора.
Дзиро перестает крутить скальпель и с любопытством прищуривает свои нарциссичные глаза, поправляя срезанные волосы.
— Ты? Изнеженная госпожа?
— Мое плечо в порядке, я могу перевязывать, разносить лекарства и помогать О-Рин и О-Мицу. Моя голова цела, я буду вашей опорой.
Внутри меня — полная пустота. Я скала. Не человек.
— Подумайте. Это ведь логично. Мятежные крестьяне хитры. Рэну, Джину и Дзиро нужно прочесать окрестности, узнать, нет ли поблизости засады, трезво оценитьх ситуацию вокруг замка и, главное, — продумать безопасный путь, как нам всем вернуться домой. Без их ума и скорости мы здесь просто запертые в ловушке мишени.
Гробовая тишина.
— Это не баба — дьяволица!
В тишине отчетливо слышно сухое кашляние какого-то раненого.
— План здравый.
Замечает Джин.
— Сидеть в осаде и ждать, пока нас выкурят, — безумие. Генерал, мы выступаем.
— Цыц! Будто без вас не знаю…Парни, слушать мою команду. Выступить скрытно. Оценить численность крестьян. Если найдете засаду — в бой не вступать, доложить мне. Ищите чистую дорогу к столице. Вперед.
Дзиро разочарованно вздыхает, изящным жестом убирая скальпель в ножны. Он бросает короткий взгляд в осколок зеркала на тумбе, оценивая свои обрубленные волосы:
— Жаль. Мой гений медицины сегодня пригодился бы здесь куда больше. Спасать неотесанных мужиков в поле — сомнительное удовольствие. Но так и быть, стратегическое мышление Хотару-сама меня покорило.
Мои чувства — кулак. Мои мысли — кулак. И я сама один большой сжатый кулак. Никакой жалости. Даже к себе.
Токаока поворачивается ко мне. Его мощная фигура буквально подавляет. Он смотрит на меня сверху вниз, а затем холодно и требовательно замечает.
— Раз уж ты сама вызвалась, госпожа Хотару, забудь о своем происхождении. У меня в госпитале нет титулов. Есть только живые и трупы.
Он резко разворачивается и указывает на дальний, самый страшный угол зала, где лежат самураи с тяжелыми ожогами и колотыми ранами.
— О-Мицу! Выдай ей чистые фартук, корпию и уксусную воду. Пусть идет к тяжелораненым в третьем ряду. Будет промывать раны и менять повязки. Если я увижу, что ты брезгуешь, плачешь или жалуешься на свое плечо — вылечишься отсюда в ту же секунду. За работу!
О-Мицу ревниво и злобно зыркает на меня, но перед Токаокой сгибается в низком поклоне:
— Будет исполнено, Токаока-сама! Я лично прослежу, чтобы она не бездельничала.
О-Рин испуганно семенит мимо меня, суя мне в руки тяжелый таз с водой, и шепчет одними губами:
— Держись… Главное — не перечь ему…
Беру таз. Вода колышется, отражая мое бледное лицо. Плечо ноет, сердце бешено колотится от страха перед этой грязной, кровавой работой, но назад пути нет — репутация спасена, мужчины ушли на важное задание, и теперь мне нужно доказать деспотичному доктору, что я чего-то да стою.
Чего встала, как каменное изваяние?
Шипит О-Мицу.
— У Токаоки-сама каждая секунда на счету! Шевелись, если ты пришла сюда не просто прохлаждаться!
В дальнем конце зала Токаока, уже по локоть в крови вправляет кость какому-то кричащему солдату. Рядом с ним, покачиваясь от усталости, подаёт инструменты О-Рин. Эта маленькая хрупкая девочка. Замечаю на ее руке что-то странное…Сине-багровое, мертвенное пятно. Что это? Просто грязь? Или…?
— О-Мицу, займись ампутацией в третьем ряду!
Голос Токаока — гром среди ясного неба. О-Мицу послушно удаляется прочь. А я опускаюсь на колени перед футоном, где лежит старая крестьянка. Всё её лицо и руки — в страшных ожогах. Взгляд злой и колючий. Наверняка, она просто ненавидит самураев. Губы плотно сжаты в узкую, горькую линию.
Обречённо вздыхаю. Смачиваю тряпку в тазу с водой. Та отливает синеватым огнём, когда с напором выжимаю.
— Думаешь, я не знаю, деточка, что тебе плевать на меня?
Вздрагиваю. Энергично машу руками в знак протеста, но старуха недоверчиво щурится, смотрит, словно читает мою душу.
— Что вы! Что вы! Это не так!
— Я знаю, знаю, о чем ты сейчас думаешь. Поскорей бы избавиться от меня. От этой грязной старухи. Отработать свое да закопать еще одну бабку в землю.
— Это вовсе не так!
— А я ведь когда-то я тоже была молодой. У меня были тяжелые шелковистые волосы, белая тонкая шея и шёлковое кимоно, которое я хранила до сих пор. Как дорогой подарок от любимого мне человека.
Воспоминание вспышкой врезается в мое сознание. Молодая девушка, чье лицо по-прежнему от меня закрыто, мягко ступает по настилу из осенних пожухлых листьев. Волосы собраны высоко на затылке в сложную, тугую прическу, открывающую шею и изящный профиль. Сложные элементы заколки — из состаренного серебра или черненого золота — позвякивают при ходьбе, издавая такой родимый, до чертиков знакомый звук. Где же я его слышала?
— Эй, девка! Куда ты смотришь?
Вздрагиваю. Старуха испепеляет меня осуждающим взглядом.
— Что не интересно слушать про жизнь одинокой бабки?
— Что вы, бабушка, это очень интересно!
— То-то и оно.
— Как его звали…этого вашего любовника?
— Садао. Мы тайно встречались у ручья. Но наш брак был обречён — отец отдал меня за старосту ради мешка риса. Потом пришла война. Я потеряла троих детей… одного за другим. Смерть забрала их, а меня оставила жить. Зачем?
Подумать только. Три сына… Три оборвавшиеся жизни, унесенные войной. Муж, который не вынес этого горя и ушел следом. И теперь — эта звенящая, леденящая пустота. Она осталась совсем одна в этом огромном, холодном мире.
«Не плачьте, всё наладится…»? Нет. О боги, нет. Это прозвучит как издевательство. Это слишком жестоко, слишком пусто для женщины, которая похоронила всё свое будущее. Ничего уже не «наладится» так, как было прежде. Эту рану невозможно затянуть глупыми утешениями. Ей не нужны фальшивые надежды. Ей нужно что-то, на что можно опереться, чтобы просто сделать следующий вдох…
Делаю глубокий вдох. Этой женщине нужна моя помощь.
— Каждый ваш ожог, каждый шрам — это память о тех, кто ушел навсегда.
Беру руку старухи. Рассматриваю. Кожа в месте ожога вздулась плотными, толстыми валиками, точно веселая гармошка. Переливается глянцем. А шрам побелел. Взпучился. Надулся, как парус! Того и гляди скоро лопнет.
Аккуратно провожу по волдырю намоченной тканью. Старуха отдёргивает руку, но я крепко держу. Вода стекает по деформированной коже, смывая въевшуюся дорожную пыль и копоть.
Не прячьте их. Ваши шрамы — это ваша земная слава и честь.
В глазах, минуту назад горевших злобой, вдруг появляется растерянность, сменившаяся детской беспомощностью.
— Это прямое подтверждение того, что вы по-настоящему жили эту жизнь, лицом к лицу, а не пережидали её в безопасном углу, прячась за комнатными цветами.
Старуха отводит глаза, храбрится, но видно, как ее нижняя губа по-детски уродливо дрожит. Вопреки гордости. Вопреки образу взрослой женщины.
— Вы шли напролом. Через мужское насилие, через войну и эту серую, непарадную семейную усталость. Ту самую, о которой не пишут в книгах, где нет места подвигу под софитами и лаврам, а есть только липкий, одинокий быт, день за днем выедающий душу. Вы любили — отчаянно и до конца. И, конечно, такая судьба не могла оставить вас тонкой да звонкой. Но эти отметины — знак вашей силы, а не позорное клеймо. Носите их как ордена мужества. Вы их отвоевали.
Поднимаю глаза. Вздрагиваю от испуга. В полумраке комнаты меня выжигает колючий, загнанный в угол взор. Черный, как уголь. Старуха сгорбилась. Ощетинилась. Словно черепаха, готовая вот-вот втянуть свою шею.
— Думаешь, я не знаю, что ты делаешь? Хочешь поднять на смех! Растрогать старуху так, чтобы она размякла, как кисель, а потом надругаться!
— Что вы! Я и не думала…
— Замолчи! Я не нуждаюсь в твоих ответах. Яйцо курицу не учит.
Старуха отворачивается к окну, тяжело опираясь руками о подоконник. Упрямо. Словно надувшийся ребёнок. В тусклом свете лампы, падающем сбоку, на ее бледной, напряженной щеке замечаю девчачьи веснушки —их-то, наверное, целовал ее Садо.
— Хватит. Зачем вы это делаете? Зачем заставляете меня вас ненавидеть?
Плечи старухи вздрагивают, словно от удара бича. Она не оборачивается. Лишь тяжело, со свистом дышит. Будто каждую секунду борется за свою жизнь.
— В этом мире уважают только силу. Будешь мягкой — сожрут. Растопчут. Не заметят.
Опускаю взгляд на грязную тряпку в своих руках. Мне становится грустно.
— Кажется, я понимаю, о чем вы?
Тут старуха поднимается. Ее лицо искажается дикой злобой, пальцы сгибаются, как когти. Она страшно и властно кричит:
— Что ты можешь понимать?! Ты, сосунок, не видевший, как земля горит!
Я похоронила мужа! Я своими руками зарывала в землю троих сыновей, которых забрала война! Они ушли один за другим! Ты понимаешь этого? Понимаешь?
Смотрю на нее, а у самой — слезы.
— Я понимаю это.
Лицо старухи медленно старухи разглаживается. Властная осанка исчезает, плечи опускаются. Она вдруг становится меньше ростом, словно живая кукла — не человек.
А я продолжаю смотреть. Открытым, невинным взглядом. С ранящей нежностью.
— Вам ведь до сих пор страшно? Там, в темноте. Одной.
Сквозь возрастные пигментные пятна отчетливо проступают девчачьи веснушки — те самые, которые когда-то целовал ее муж, те самые, которые она так тщательно прятала за слоями напускной суровости.
— Они ушли… И не вернулись.
Говорит старуха, опустив голову в пол. Словно сама с собой.
— Лампа погасла. Стало так темно.
На последнем слове ее голос ломается. Переходит в тонкий, беззащитный, почти девичий. Будто это было только вчера.
Она смотрит на свои дрожащие старые руки. Смотрит на эти шрамы. И словно не узнает себя. Кто эта взрослая, суровая женщина, прошедшая мясорубку?
Плечи мелко беззвучно дрожат. Плачет. Беззвучно. Как научили. Чтобы не привлекать внимание.
— Эдак, как заливает!
На соломенном мате на локтях поднимается раненый самурай. Во взгляде — злая усмешка.
— Вы, бабы, только и умеете, что лить слезы про любовь, про память, да про великую душу. А на войне, девка, выживает тот, у кого сердце холодное, как клинок по утру.
— Ах ты, приблуда калечная!
Срывается старуха, задыхаясь от гнева.
— Земная слава ему не угодила! Да что бы ты понимал в шрамах, сопляк в бинтах? Вы только и горазды, что чужие дома жечь да бахвалиться своими железками! Мои сыновья были в три раза шире тебя в плечах, а подохли в грязи из-за таких вот «холодных клинков»!
— Цыц, бабка. Распустила тут сопли на пару с этой девкой. У вас, баб, чуть что — сразу слезы, крики да великая скорбь. Вся ваша суть — это вечные гормоны да пустые эмоции. Чуть прижмет — и давай придумывать «ордена мужества» там, где обычная бабья дурость и неумение вовремя закрыть рот перед мужчинами. Твои сыновья подохли, потому что были слабы. Вот и вся твоя «память».
— Ах ты пес смердящий!..
Старуха срывается с места, готовая вцепиться в лицо своими покалеченными пальцами-гармошками. Но я преграждаю ей путь, как незыблемая скала. Не хватало еще драки в госпитале.
Зачинщик конфликта лениво и глупо улыбается. Он явно рад, что вывел старушенцию на эмоции. Эпоха Эдо возвела этих людей в абсолют, но сейчас передо мной — лишь испуганный, полуживой человек. Смеряю самурая взглядом. С ног до головы обмотан серыми, пропитанными сукровицей и дегтярной мазью бинтами. Как мумия. Из-под слоёв ткани виднеются лишь угловатые скулы да злой, лихорадочный взгляд. И это ему судить о чувствах? Тьфу!
Наверняка, вся эта напускная жестокость, эта хлёсткая, презрительная тирада про «холодные клинки» — не более чем щит. Ему страшно. Нет. Ему невыносимо больно. Здесь, в глуши, лишившись своего коня, своих доспехов и своей свиты, он судорожно цепляется за единственный знакомый ему способ оставаться мужчиной — быть сильным, агрессивным и напрочь лишённым жалости к себе и другим.
Качаю головой и усаживаю напротив. Срезаю пропитанные бурой кровью старые повязки. Ткань с хрустом отделяется от живого мяса — глубокой рубленой раны на груди. Мягкие кусочки остаются на прилипшей поверхности грязного тряпья. Выбрасываю их в корзину, как какой-нибудь мусор. А самой жутко. Мужчина при этом ни издает ни звука. Но я вижу, как его костяшки белеют от напряжения, как вены, словно пучеглазые киты, вырываются из-под кожи, мышцы каменеют, а дыхание сбивается. И вот сквозь это придушенное, прерывистое дыхание слышу слова мальчишеской бравады. Грубой. Глупой. Испуганной.
— Я…я замок от этих проклятых бунтовщиков защищал! Да я… Да я в одиночку троих на копьё насадил! Отец меня с пяти лет деревянным мечом лупил, спуску не давал. «Ты должен стать сталью!» — говорил. У нас с ним такие отношения были, суровые, но…
Да замолчи ты со своей сталью!
Срывается какая-то женщина. Оглядываюсь. Ей около сорока лет, лицо огрубело от солнца и работы на рисовых полях, а на лбу резко обозначились сердитые складки.
— Не забивай девке голову, ей твои железки не интересны! Вот послушай меня, госпожа самурайка! Мой муж ушёл на промысел и не вернулся, а свекровь… Эта ведьма старая меня каждый день попрекала, что я бесплодная, а когда я первенца родила…
— Да кому сдалась твоя свекровь?!
На куче гнилой соломы приподнимается мужчина средних лет. Его лицо наполовину обожжено, а ухо превратилось в бесформенный пельмень после набега мятежников. Он лихорадочно блестит глазами, пытаясь перетянуть мое внимание на свою сторону.
— Вот у меня — история! Мятежники пришли в деревню в самый разгар сбора риса. Всю страду под чистую спалили! Меня к столбу привязали, заставили смотреть, как… Госпожа самурайка, вы послушайте! Они ведь не просто грабили, они…
— Заткнись ты со своим рисом! У тебя хоть жизнь осталась! А у меня?
Тут в зале поднимается невообразимый шум. Раненые кричат, перебивая друг друга. Тянут ко мне руки — сожжённые, замотанные в грязные тряпки, иссохшие от старости.
Мечусь между рядами футонов, чувствуя, как по спине струится холодный пот.
— Сестра… выслушай… они подожгли мой дом.
Хватает меня за рукав пожилой торговец, чья кожа на груди превратилась в сплошной багровый ожог.
Накладываю мазь, бережно очищая обожжённое место, а в ушах — голоса десятки умирающих: " Воды! Ради бога, воды. "
В паре шагов от меня хрипит молодой самурай. Его благородное лицо иссечено осколками, бок пробит крестьянскими вилами.
— Посмотри на мою рану, женщина! Я должен вернуться в строй!
Падаю перед ним на колени. В грязь. Пальцы привычно и быстро промывают глубокие колотые раны, а у самой только одно в голове — сколько еще осталось чистой ткани в корзине?
Едва закрепив узел на его повязке, бегу к следующему — молодому крестьянину с глубоким рубленым ранением от катаны. Он дрожит от лихорадки, лепеча что-то о голодных детях и несправедливых налогах.
Кажется, у меня сто рук, но ни одна не справляется. Раны горят, люди кричат, требуя, чтобы я выслушала их боль, их правду, их ужас пережитого штурма. А я…я просто бегу дальше, разрываясь на части, сжимая в окровавленных руках очередной чистый бинт.
И вот, когда последний из раненных наконец затихает, стою посреди зала с окровавленным тазом в руках. Мои колени подкашиваются. Мне только кажется или я вот-вот упаду?
Таз с грохотом падает, вода и бурые бинты растекаются по доскам. Бессильно опускаюсь на пол, едва успев подставить дрожащие руки.
Из темноты коридора выходит Токаока — высокий, суровый, с безупречной осанкой. Его хаори забрызгано кровью, но взгляд холодный и ясный.
— На сегодня хватит. Время ушло за полночь.
— За полночь?.. Уже?..
Гляжу на разбитое окно. В чернильном небе — бледная луна. Не могу поверить. Я провела здесь весь день?
— Идите к огню. Все.
Гляжу на удаляющуюся спину Токаоки. Какая волевая осанка. Сильная, крепкая спина. Он не ломается здесь, среди этого ада? Каждый день?
К очагу покорно подходит О-Мицу. Она садится подле Токаоки, глядя на него с безграничным, почти религиозным почтением. Покачиваясь, занимаю место и я.
Токаока протягивает руки к пламени. На его лице играют резкие тени.
— Ну что, Хотару… Теперь ты понимаешь, почему я такой? Почему в моих действиях нет жалости, только автомат?
Не отвечаю. Просто нет сил. В голове — крики пациентов, перевязанные раны и десятки, нет, сотни глаз, которые просят, взывают, умоляют о спасении. Словно я всесильный Господь.
Вдруг…Это срабатывает, как щелчок.
— А где Рин? Разве она не должна быть с нами?
О-Мицу и Токаока молчат. Их лица загадочно пусты. Просто устали?
Нехотя, тяжело, с хрустом в костях, поднимаюсь. Отхожу от костра в тёмную глубь зала. В полумраке, прислонившись спиной к деревянной опоре, сидит моя хрупкая девочка.
— Рин, ты так и будешь здесь спать?
Девушка бессильно уронила голову на грудь, так что верхняя половина лица скрыта в тени — глаз не видно.
— Не глупи, моя девочка. Пойдем же к огню.
Вдруг слабый свет горящей свечи в моих руках выхватывает образ из тьмы. Что такое? Не уж то…?
Толи это тени так странно ложатся на ее спящее лицо, толи это моя глупая девичья фантазия дорисовывает до боли знакомый образ. Юки? Рин смсхивает на Юки?
А ведь и правда. Одно лицо. Отчаянная, трагическая красота поселилась в этой хрупкой, маленькой девочке. Черные волосы. Мертвенно белая коже. Сажа на лице. И эти тени, словно на мраморе античной статуи. Такие же, как у Юки. Перед ее смертью. Сглатываю ком. Успокойся, Хотару. Это всего лишь тьма. Во тьме всегда все кажется загадочным и незнакомым — другим.
Но…вглядываюсь в ее черты и не могу не отрицать. Это красота надрыва, рожденная на стыке изящества и полного разрушения. В измученном, спящем силуэте есть странное, недосягаемое величие человека, который упал на самое дно, потерял всё, но вопреки всему — даже собственной сломленности — остался ослепительно, болезненно прекрасен.