Значит так, господин Токугава? Пожил в тёпленьком местечке рядом с сегуном да и был таков? Нет, чертов старик! Ты будешь жить! Будешь жить, даже если не хочешь! Мне не нужна добрая память о павшем воине. Мне нужен реальный человек, готовый взять на себя управление и нести ответственность за гарнизон, даже если весь мир рушится!
Злость, здоровая бордящая злость, крепчает мои мышцы, подобно русскому морозу на стекле. Из пальцев с хрустом вырастают когти. Кривые. Загнутые крючком. Это коготь дракона. Воздух в комнате мгновенно становится ледяным. По полу разрастается корка льда. Именно оттого места, где я стою.
БАТЦ! Вбиваю генерала обратно в стол. Стол жалобно трещит и покрывается глубокими трещинами.
— Невероятно… Ни одна женщина в мире, ни один самый сильный мужчина не удержал бы Токугаву в таком состоянии. Что ты такое?
— РЕЖЬ!
Мой голос в два тона — девичий и утробный, демонический.
Какое-то время лекарь смотрит на мои тонкие руки, которые держат бьющегося в агонии огромного воина так, словно он сделан из соломы. А затем…
— Консервативные старики сказали бы, что он мертвец. Девы бы молились за упокой. Но бог медицины сегодня здесь. И это я.
Мальчишка начинает яростно, со свистом пилить кость.
— СУКА-А-А-А! УБЬЮ-У-У!
Тело совершает безумный рывок, пытаясь перевернуться и смять меня под собой. ХРУСТ! Еще чуть-чуть, и мои запястья точно бы сломались!
Вжимаю генерала еще сильнее. Черные когтистые лапы из дыма оставляют на коже мужчины черные опалины. Приближаю свое лицо к лицу его. Глаза в глаза. Тихо, но твёрдо, властно говорю:
— Отставить истерику, Токугава. Ты не сдохнешь в этой грязи. Лежи!
Генерал хрипит, словно умирающая лошадь. Заходится пеной у рта.
Наконец раздается финальный, зачетный хруст. Черная нога отделяется от тела.
Дзиро тут же хватает ковш с кипящим дегтем и заливает культю. Комнату заполняет удушливый запах паленого мяса. Зажимаю нос. Как же мерзко.
Наш пациент издает последний, затихающий хрип и окончательно теряет сознание, обмякая на кровати.
А я медленно сползаю по стеночке. Наконец-то. Это закончилось. Этот Ад. Смотрю на руки. Когтей больше. Только мелкая дрожь, как у психически больной. Синеют глубокие следы от пальцев генерала. Проклятье! Этого еще не хватало!
В глазах Дзиро проблескивает острый аналитический ум.
— Генерал спасен благодаря моему божественному таланту, это бесспорно. Но давай поговорим о тебе, самурайка. То, как ты предсказывала каждое его движение, как сдерживала эту лавину мышц… В твоем теле скрыто то, что не поддается законам медицины.
Ну, конечно, ты не мог не заметить мой новый маникюр. Разворачиваюсь и шаткой, но гордой походкой прохожу во тьму, в глубину комнаты.
— Я такой же воин, как и ты, Дзиро. И единственной моей гордостью является то, что в моих жилах текут гены моего отца, великого Кэндзиро. Ты ведь слышал о нём?
Дзиро делает шаг вперед. Факел выхватывает его бледное, напряженное лицо. Он переводит взгляд с потерявшего сознание великана-генерала на меня.
— Слышал. Монахи поют баллады о том, как великий Кэндзиро усмирил повелителя демонов. Одним лишь смирением, молитвой и чистотой своей праведной души. Красивая сказка для крестьян, Хотару.
— Это правда. Отец победил его дух.
— Тогда почему секунду назад я видел, как ты удерживала Токугаву руками, которые дымились черной скверной? Генерал втрое сильнее тебя. Но ты вбила его в этот стол. Это не «чистота души», Хотару. Это сила твари из бездны.
Проклятье! Внутри меня все холодеет. Если Дзиро донесет судьям ордена или дознавателям сегуна— меня ждет костер без суда и следствия. Мои пальцы тянутся к рукояти скрытого танта, внимательно ловя каждое движение врага.
— Ты устал от войны, Дзиро, и тебе мерещатся тени в полумраке. Вспышка молнии, дым от котла с дегтем… Нам обоим показалось. Генерал выжил — вот что важно. И если ты верный слуга Токугавы, ты сохранишь этот «призрак» в этой комнате.
На лице лекаря расцветает вежливая, едва заметная улыбка. Но за этим выверенным изгибом губ и мягким, почти ласковым прищуром глаз скрывается жестокое, пружинящее напряжение. Он смотрит на меня так же, как на этого распластанное существо — с вежливым, высокомерным любопытством исследователя. Он заметил и танто, и то, как я держусь за катану.
— Дым от дегтя, говоришь? Ну конечно. И молния ослепила меня в самый неподходящий момент. У меня всегда было плохое зрение в темноте, Хотару.
Сильне сжимаю пальцы вокруг рукояти.
— Рада, что мы поняли друг друга.
— Мы поняли друг друга еще тридцать минут назад, когда заключали наш маленький уговор. Моя часть сделки выполнена: я вытащил раненого генерала из лап смерти. Теперь он без ноги, но дышит. Твой черед, самурайка.
— Это еще не все.
Киваю в сторону глубины комнаты. Там, на кушетке по-прежнему лежит Оно. Существо, что выглядит неестественно, жутко: одежда провалилась внутрь, будто под ней нет ничего, кроме кожи и костей. Человек абсолютно плоский, словно вырезанным из картона, но при этом его грудь судорожно, едва заметно вздрагивает — ещё жив.
Пристально вглядываюсь в лицо моего лекаря. Ну, что теперь скажешь, выскочка? Это тебе не стрелы вытаскивать и не гнойники вскрывать, как твой хвалёный отец на фронте. Тихо, но твёрдо произношу:
— Эта мерзость заразна. Если ты испугаешься и решишь отказаться, можем отменить сделку.
— Испугаться?
Дзиро подходит ближе, с интересом рассматривая пациента.
— Хотару, ты слишком долго общалась с обычными лекарями и переняла их плебейские привычки.
Почему его лицо абсолютно спокойно? Нет. Не просто спокойно! Он что? Улыбается?
— Какое великолепное… какое совершенное уродство.
Дзиро склоняется над телом. Решительно, но аккуратно разрезает ткань рубахи пациента.
— Посмотри на это… Демоническая магия заместила собой всю анатомию. Она поддерживает в нём искру жизни, используя саму пустоту как орган. Это же гениально! Архитектура небытия!
Этого не может быть! Он касается этой мерзости так, словно перед ним шелковое полотно, а не живой труп, выеденный демоном.
Лекарь берёт серебряный скальпель, его рука не дрожит ни на миллиметр. В каждом движении сквозит самолюбование.
— Мой отец гордился тем, что мог сшить разорванную печень за три минуты. Ха! Жалкий ремесленник. Сегодня я, Дзиро, буду оперировать то, чего не существует. Я заставлю эту пустоту работать на меня.
Боги, да он безумен! Он абсолютно, непоправимо сумасшедший. Обычный человек уже бежал бы отсюда, сжигая за собой шатер, чтобы не подцепить заразу.
— Я сделаю это! Я сотворю чудо на твоих глазах!
В свете свечи лицо парня становится уродливым —чёрные тени залегают под веками, а глаза….Эти безумные глаза….Я никогда таких не видела.
Делаю глубокий, судорожный вдох. Оцепенение лопается, как натянутая струна. Резко отпускаю рукоять катаны, но лишь для того, чтобы уверенным, жестким движением перехватить рукоять запрятанного в рукаве танто.
— Довольно, Дзиро-сама. Хватит этого безумия.
Брови лекаря едва заметно приподнимаются, выражая искреннее, почти детское разочарование.
— Вы хотите покромсать его. Вскрыть эту пустоту, залить туда ртуть… без обезболивающего! Вы хоть понимаете, что он в сознании? Посмотрите в его глаза! Он всё слышит. Он всё понимает. Вы не спасаете его. Вы просто хотите потешить свое эго, ставя эксперименты над тем, кто даже не может закричать.
В глазах картонного человека застыл первобытный ужас. Белки беспощно дрожат. Мужчина активно, с хрипом и пеной, отрывает рот, как рыба, выброшенная на берег. Но вместо звуков — тишина. Он заживо замурован в прокаженном склепе Ямата Кагура. Как куколка. Неслышно. Жестоко. Словно и нет там нечего.
— Я отказываюсь помогать вам в этом святотатстве.
Твердо отрезаю:
— Мой долг — защищать людей, а не потакать безумию нарцисса. Этот человек заслужил право умереть и быть похороненным по-человечески, с честью, а не остаться изуродованной игрушкой в руках самопровозглашенного божества. Опустите скальпель. Я не позволю вам издеваться над умирающим.
Какое-то Дзиро по-прежнему держит скальпель, и его ледяное спокойствие подавляет меня сильнее, чем оскорбительный выпад железа.
Лекарь делает шаг вперед. Доски пола зловеще скрипят. На секунду мне кажется, что тени в углу оживают. Призраки? С жаром выхватываю меч и направляю его на врага.
— Стоять!
Но Дзиро продолжает приближаться. Каждый его шаг — это демонстрация абсолютного контроля. Проклятие! Он смотрит на меня так, как взрослый смотрит на капризного ребенка, устроившего истерику из-за ночной тени.
— Какая же ты скучная, Хотару. Не хочешь чтобы я его лечил? Ладно. Я прощу тебе твою человеческую слабость. Но помни —скорое повышение, главный пост для моего отца.
Лекарь исчезает в проходе. А я остаюсь одна. Гляжу на старика с рёбрами-прутьями. Он тяжело дышит, но глаза ….Эти яркие, голубые глаза. Как краешек неба.
— Ты почему на меня так смотришь?
Вместо ответа — взгляд.
— Хватит притворяться, что хочешь жить.
Снова взгляд.
— У тебя нечего не осталось. Слышишь? Саюра твоя сбежала.
Взгляд. И вдруг….Не выдерживаю.
— Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ ОДЕРЖИМ! НЕ ПРИТВОРЯЙСЯ! ВЫХОДИ! НУ?!
Судорожно сжимаю шею старика. Душу. Не слушая отчаянный хрип. Умри. Ну же, просто умри. Чтобы было легче. Всем легче.
Но…Боже, боже! Какая тонкая у него шея! Как стебель нескошенного цветка. Раз — и нет его.
Медленно разжимаю ладони. Опускаюсь вместе с ним на футон. Бок о бок.
Лежим. Два тела. Два человека. На общей кровати. Равные. Ни в жизни, так в смерти.
Поворачиваю голову. В анфас старик смотрится еще ничего. Благородный греческий нос. Мягкие седые волосы. Впавшие скулы. Это черты уставшего старого льва. Гордого аристократа.
— Когда-то ты был красив.
Хрипло шепчу. Провожу по щеке, словно читаю карту сражений. Сеть мелких морщин. Ложбинка между носом и губой. Вздернутая вверх. Скулы — марсианские впадины — следы гордой усталости. Интересно, с какими демонами в своей жизни он боролся?
— Ты, наверняка, был любимчиком света. Правда?
Мертвец молчит.
— Наверняка, женщины и дети любили тебя. Ведь у тебя было все. Деньги. Власть. Признание. Ну, скажи, ты когда-нибудь думал закончить вот так? Жалко? В собственном же замке?
Мертвенно серое лицо в анфас в темноте отливает синими красками.
— Сейчас с тобой только я — глупая бесполезная Хотару, которая даже не знает, что будет завтра.
Приятная тишина повисает в пространстве. Шепчу в темноте, а у самой слипаются глаза.
— Я не знаю, что будет завтра.
Закрываю глаза. Сворачиваюсь калачиком на ложе. И мне снится сон.
Мир вокруг залит мягким, золотым осенним солнцем. Слышен легкий беззаботный смех. Опускаю взгляд и…вижу свои руки. Нет. Не свои. Мужские. Кожа здоровая и молодая. Ни сверны демона, ни тяжелых ранений. На запястье дорогой шелковый наруч…Чистый. Без крови и грязи войны. Я что вижу чье-то воспоминание?
По правую руку от меня идет женщина. Мне виден лишь ее идеальный затылок, тяжелые темные волосы, уложенные в изысканную прическу, изящная шея. Она ступает по ковру из опавших листьев клена. Элегантная. Тихая. Как прекрасный цветок. Ее запах кажется мне почему-то знакомым. Где-то я точно его уже слышала.
Ускоряю шаг, пытаясь ее догнать, но…Как странно: она идет неспешно, в своем мягком темпе, однако расстояние между нами не сокращается. Что за чертовщина?
Женщина поднимает свою тонкую и белую руку, почти что стеклянную, и раскрывает ладонь. В центр ее ладони падает крупный желтый лист. Влажный. С прозрачными кровяными жилками. Сквозь них — солнечные просветы.
— Посмотри, как красиво, Кацуро.
Кацуро? Так его зовут Кацуро.
— Посмотри на него… Он такой хрупкий. Совсем как наше утекающее время.
— Я не понимаю тебя, Химэ. Ты очень красивая, но, знаешь. Иногда это меня пугает.
— Кацуро, посмотри на этот листок.
И она разворачивает лист на солнце. Сквозь прозрачные веточки жил вырисовываются кровяные капилляры — словно тело человека.
— Это тело человека. Вены. Кровь. Сердце. Как мое. Ты будешь любить меня даже после смерти?
Кацуро накреняется к ней, как скошенный дуб. Под корень. Тяжело и глухо выдавливает, в ухо:
— Я уже…уже люблю тебя. Глупая.
А затем — в шею. Впадину между ключиц. В кожу. Горячо, томно.
— Кацуро, а разве у нас есть будущее? Мой муж — Губернатор провинции…
Тут сон обрывается. Резко открываю глаза. Будто выныриваю из под толщи воды. Не успеваю опомниться, как меня сковывает новый кошмар — уже на яву.
Кацуро…Этот безжизненный, дряхлый старик…Он сдвинулся! Раньше он лежал лицом к потолку, а теперь повернут ко мне. На бок.
Не могу пошевелиться. Страх парализовал все мое тело. Лежим друга на против друга. Глаза в глаза. Расстояние всего пары ладоней.
Его взгляд глубок и всецело прикован ко мне. Он знает. Но что?
Наконец вскакиваю. Прохожусь по комнате из в стороны в сторону, как зверь, загнанный в ловушку. Что же всё-таки происходит? Зачем дар показал мне этот сон — воспоминание чужого умирающего человека?
Сейчас это не важно. Нужно немного отдохнуть. И без меча. А то я сойду с ума. Оставляю катану в комнате.
С нижнего яруса доносится пьяный гогот. Как раз то, что нужно. Выпить и забыться. Забыть все.
Спускаюсь по ступенькам вниз. Мрак. Тусклая свеча выхватывает из глубины тьмы редкие очертания стен и ступенек. Но даже этого достаточно, чтобы не споткнуться. Во время военных походов я научилась слушать — скрип старых половиц, воздух в округе, как он меняет свою плотность при приближении врага. До меня доносятся громкие мужские голоса:
— Да я сам себе кишки обратно заталкивал, пока эти одержимые твари зубами щелкали! Поднял иглу, раз-два — и как новенький! Кто тут бог медицины? Я бог медицины!
— Ты бог самолюбования, Дзиро. И выглядишь при этом как разбойник, сбежавший с виселицы. Волосы хотя бы причеши.
— Заткнитесь оба! Мозоли от ваших бредней уже не только на руках, но и в ушах. Весь день этот старик Токаока гонял нас как проклятых, словно мы не ниндзя, а прислуга.
Узнаю почерк своих гэнинов. Рэн раздраженно запрокидывает себе саке в рот. Ну и сборище.
Вокруг огня на соломенных матах сидят мужчины с глиняными пиалами. Рэн. Джин. Дзиро. И…Кеншин? Неужели аристократ удостоил своим вниманием?
Чуть дальше, в тени колонн, на футонах мирно спят раненые. Их тела лежат там и сям, доносится тяжелое, прерывистое дыхание и тихие стоны тех, кто находится при смерти.
В самом темном углу, скрестив руки на груди, спит и главный врач Токаока. Даже во сне он выглядит грозным и авторитарным.
Дзиро первый замечает меня в темноте. Мальчишка расплывается в пьяной улыбке, растягивает с издёвкой:
— О-о-о… глядите-ка, кто пожаловал! Наша прекрасная госпожа самурайка! Подсаживайся к огню, не стесняйся!
Молча киваю в ответ и сажусь на край циновки ближе к огню.
— Ну что, можно меня поздравить? Операция генерала прошла идеально. Мои гениальные руки снова спасли эту глупую войну. Так что, Хотару, когда там твой брат подпишет указ о моем повышении? Я уже пью за свою новую должность! Наливай!
Парень демонстративно поднимает пиалку вверх, но из глубины мрака тут же доносится ответ — жесткий, холодный, как могильная плита.
— Не торопись праздновать, лекарь. Награды в это время пахнут мертвечиной.
Оглядываюсь туда, откуда доносился этот звук. Кеншин? Что с ним случилось? Мужчина мрачно уставился в пустую пиалку. Языки пламени отливают на его коже танцующими тенями — танго маленьких заводных чертенят. Раз. Два. Три. Раз. Два. Три.
Тут мой взгляд натыкается на странную маленькую фигуру, мельтяшащую между рядами мужчин. Она, как яркое пятно света, посреди серого и скучного уродства этих грубых, пьяных мужчин.
Стоп! Это же Рин. Ее рабочая смена давно закончилась, но она продолжает заботливо разносить напитки с упорством маленького ребёнка, готового на любой подвиг. Ради приближения общей победы.
Глядя на нее, на эту хрупкую маленькую девочку, во мне просыпается давно забытая, щемящая нежность. Какая же она странная…эта Рин.
— Эй, ты. Присядь. С ног ведь свалишься.
Рин останавливается, удивленно моргает и… тут же расцветает. Как Солнышко. Она опускается на старый деревянный ящик рядом с костром, поджимая под себя ноги. В ней нет ни капли страха. Только светлая, почти детская открытость.
— Хотару, верно? Так ведь твое имя? Ты спасла нас от демона, а толком так и не познакомились!
— Ну, спасла — это громко сказано. Ты лучше расскажи про себя. Почему работаешь без продыху?
Рин оживленно заглядывает мне в лицо. Ее переполняет чистая, ничем не замутненная радость.
— Представляешь, сестра, война ведь почти закончилась! Ямата Кагура мертв, кольцо мятежников разбито, замок наш! Еще немного, и всё стихнет.
— Ты думаешь, всё так просто?
— Конечно! Наши доблестные воины так сражались, небо само теперь на нашей стороне.
Девушка подается вперед, как озорный мальчуган, развеселившейся над собственной забавой. Такая легкая. Такая звонкая. Как Солнышко.
— Посмотри, какую побрякушку я раздобыла! Пуговицы. Заморские! Такие только у меня будут. Представляю, как все девчонки в городе обзавидуются!
В этот миг отблеск костра выхватывает на ее испачканном вороте яркую вспышку. Мои глаза невольно расширяются под неподдельного удивления. Гладкие. Выпуклые. Выточенные из заморского перламутра. В неровном свете огня они переливаются всеми оттенками закатного неба: от нежно-розового до глубокого, морского зеленого, словно три живые капли света на серой робе.
— Кто тебе их дал?
— Один из наших раненых. В прошлом месяце. Он был совсем плох, лихорадка сжигала его изнутри, и он почти не приходил в себя. Я просто сидела рядом, меняла повязки и давала ему воду… А перед самым рассветом он вдруг открыл глаза. Посмотрел на меня так долго-долго, словно пытался запомнить.
Замираю с пиалой в руке. Пытался запомнить? Как бы не так. Я слишком хорошо знаю этот взгляд умирающих — последний всплеск жизни, в котором вся нерастраченная нежность и отчаяние отдаются единственному живому человеку рядом. Проклятье!
— И он отдал тебе пуговицы?
— Ага.
Девчонка беззаботно кивает, светлея лицом. А потом…
— Он с таким трудом разжал кулак… Наверное, берег их как талисман. Сказал, что у него больше ничего не осталось, кроме этих трех капель света. Он попросил взять их «на счастье». Сказал, что с ними я обязательно встречу хорошего человека, который будет беречь меня, когда всё это закончится.
Проклятье! Сглатываю ком в горле.
Я знаю, как все было, и от этого тихого, мощного осознания во мне разрывается неслышный снаряд боли. Этот солдат любил ее. Горячо. Тяжело Отчаянно. Он сгорал, пока Рин меняла ему повязки, омывала раны, спокойно выполняла рабочие обязанности, даже не подозревая какую бурю в душе зародила у взрослого мужчины. И чтобы не ранить эту хрупкую невинную девочку, он запер свою нежность внутри себя. Как в глухом шкафу. Вместо крика — выжженная пустота. Но ради нее, этой счастливой и беззаботной дурочки, он готов был умереть молча, чтобы не ранить ребёнка преступной страстью взрослого мужчины.
— Я решила не прятать их в узелок…
Весело продолжает Рин.
— …а пришить прямо сюда, чтобы они всегда видели небо. А когда война закончится, я куплю себе настоящее шелковое платье, пришью их на самый видный край и пойду гулять по столице! Сестра.. а ты пойдешь со мной? Мы могли бы посмотреть на цветущие сливы.
До боли хочется обнять эту девчонку, сказать, что мир не заслуживает ее доброты, но воинская выучка берет верх.
— Шелковое платье в столице?
Отворачиваюсь к огню, делая вид, что меня интересует лишь догорающее полено, и залпом допиваю остывшее сакэ.
— Иди. Раненым нужна свежая вода, а не твои мечты о сливах.
— Слушаюсь, госпожа!
С наигранным пафосом отшучивается Рин. А затем вскакивает и убегает в темноту. Ее перламутровые пуговицы еще долго мерцают на ее груди, словно три маленькие звезды среди пепла. Смотрю ей вслед, крепче сжимая глиняную чашу.
В свете огня замечаю на руке девушки странное пятно — холодная, синевато-багровая вязь, пугающе похожая на последний оттиск земли. Синяк? Или что-то похуже?
— Бесстыжие пьянчуги!
Пространство разрезает визг старшей мед сестры О-Мицу.
— Великий мастер Токаока отдал все силы, спасая раненых, пока вы тут глушите вино!
— Твой бог сейчас захрапит так, что рухнут своды.
Замечает Джин. Невольно прыскаю со смеху. Но тут же осекаюсь. Как Джин постарел! Черные круги недосыпа и тяжелой усталости залегли под его глазами. Как глубокие актурианские впадины.
Гляжу на остальных. Все мертвецки пьяны. Но это пьянка лишь маска нарастающего раздражения.
В глубине зала шуршат старыми изношенными накидками старики, дети, мужчины, потерявшие конечности. Одна женщина пытается завернуться по теплее, но самотканное одеяло слишком тонкое, чтобы защитить от студеной зимы.
Мне становится жутко. Неужели все мы так потихоньку умрем? Как эти старики под старыми одеялами.
Рэн окидывает меня уставшим, голодным взглядом, спрашивает:
— Хотару, что-то ты бледная. Что? Компания не нравится?
— Нормальная у нас компания.
С редкой язвительной интонацией подмечает Кеншин.
— Скажи спасибо мне, гэнин. Если бы ваш покорный слуга и «навязанный жених» не обшарил этот полуразрушенный замок и не нашел тайный амбар с вековым вином, вы бы сейчас пили дождевую воду.
— Действительно. Единственная польза от благородного дворянина.
Отвечаю я. Кеншин, сколько можно страдать безделья? Гибнут люди. Взял бы да помог.
Вместо внятного ответа мой экс жених придвигается ко мне ближе, с азартом всматриваясь в лицо. Языки пламени выхватывают его безумные, злые, голодные глаза. Мне становится не по себе.
— Но наша Хотару не пьет. У неё слишком много дум. Слишком много тайн для такой юной и чистой самурайки… Верно?
— У каждого из нас есть то, о чем лучше молчать, Кеншин.
— О, безусловно. Но меня давно мучает один исторический вопрос. Как твой великий отец, Кендзиро, смог в одиночку победить высшего демона Ямата Кагура? В хрониках пишут: «Милосердием, смирением и чистотой духа». Но мы ведь взрослые люди, Хотару. Воин не может победить чудовище «милосердием».
В зале моментально повисает гробовая тишина. Дзиро косится на меня. В его взгляде читается немой упрек, — «Зачем я только связался со слабым игроком?»
А меня бьет оторопь. Не могу ни пошевелиться, ни выговорить и слова. В голове только одна мысль: Пожалуйста, пусть этот Ад закончится. Пусть закончится. Прямо сейчас».
Но Кеншин продолжает.Невозмутимо. Спокойно. Словно для него рушить чужую жизнь — так, забава.
— Это же просто красивая сказка для крестьян. Согласись, Хотару? Так в чем же секрет? Может, демон просто… уступил дорогу родственникам? Или тем, с кем у него… особый уговор?
Меня спасает Рэн.
— Ты на что намекаешь, Кеншин?! Язык прикуси, пока я тебе его не укоротил!
Джин добавляет:
— Кеншин. Твой ум делает тебя полезным, но твой длинный язык делает тебя мишенью. Не переходи черту. Госпожа Хотару — дочь героя, а ты просто пьяный ревнивец.
— Ну-ну, тише, доблестные защитники.
Аристократ со сладкой пьяной улыбкой поднимает руки, но его взгляд остается змеиным.
— Я просто спросил. В конце концов, мне интересно, какая кровь течет в жилах моей будущей жены…
Мужчина поднимается и уходит. А я остаюсь в полном смятении. Что же делать? Если правда выйдет наружу, я лишусь не только чести, но и головы!
Ужас растет во мне так же, как и русский мороз волнообразно разрастается толстой коркой по стеклу. Его узоры красивы, но смертельны. Что же мне делать? Что делать?
И вот, когда пьяные голоса стихают, притворяюсь уставшей и иду спать. Только вот моя дорога не в постель, в покои такого дорого, но страшного господина Кеншина. В пальцах зажат кинжал танто. Мы поставим конец нашей супружеской жизни.
Останавливаюсь у приоткрытой сёдзи. Горит свет. Наверняка, включили светильник адон. Замираю, прильнув к стене. За перегородкой — голос Саюры. Ах, вот куда подевалась эта предательница! Голос девушки звенит, как прекрасный весенний ручеек. Но я знаю — ее доброта — дешевый фарс благородной аристократки. Не стоит и выединного яйца.
— Прошу вас, господин Кеншин… выпейте это. Травяной отвар вернёт вам ясность мыслей. Вам нужно поспать.
— Хватит, Саюра. Твоя забота удушает. Напомнить тебе, как перед битвой за Ямата Кагуру ты ползала передо мной на коленях, рыдала и молила не ходить в бой? Глупая, скучная Саюра. Ты всего лишь пустышка. Одна из немногих.
ТУК! Раздаётся глухой стук. Как будто что-то тяжёлое падает на деревянный пол. Теснее прислоняюсь к седзи. Сквозь щель вижу страшное. Саюра лежит на полу. Ее безупречное шелковое кимоно испачкано в саке. Прическа распущена. Пряди тонких чёрных волос безпомощно падают ей на лицо, скрывая глаза.