Книга Сказание о Ямата Кагура - читать онлайн бесплатно, автор Маргарита Сергеевна Пятецкая. Cтраница 25
Сказание о Ямата Кагура
Сказание о Ямата Кагура
Оценить:

Рейтинг: 5

Сказание о Ямата Кагура

— Твои родители мертвы, а сама ты ни на что не способна. Ты ведь даже хозяйство вести не умеешь. Всё, что ты можешь — жить ради своей красоты. Стоять раскрашенной куклой на подиуме, пока слуги обмахивают тебя веерами. Ты пришла в мои покои ночью, забыв про всякий стыд, и навязываешь себя мужчине, который помолвлен с другой. Грязная, глупая кукла.

Прядь волос, ранее скрывавшая лицо фрейлины, спадает, как ширма со сцены. И я открываю рот от удивления. Что это? Почему? Почему она улыбается? Ее разве не ранят слова Кеншина? Фрейлина тихо, но с победной радостью произносит:

— Грязная?.. Что ж. Значит, между нами нет никакой разницы. Вы судите меня за то, что я навязываюсь вам? Но разве мы ни в одном положении? Вы силой связываете себя узами с Хотару. Ловите её взгляды, ищете знаки, которых нет, и мучаетесь от того, что её сердце принадлежит не вам. Вы отдаёте свою гордость той, которая вас не любит. Так почему же моя преданность кажется вам грязной, а ваша безответная мука — благородной?

Повисает гробовая тишина. Кеншин, до этого мертвецки пьяный, кажется, моментально трезвеет. Его лицо меняет цвет. От хмельного румянца — до мрамора, высеченного в скалу. Жесткие линии лица черствеют. Тонкая линия губ смыкается в скрытую, затаеннную злость.

Старая, рассохшаяся от сырости половица издаёт короткий, но отчётливый скрип в ночной тишине. Проклятье! Мне следовало быть более осмотрительной!

В покоях мгновенно обрываются разговоры.

— Кто там? Стой.

Дверь-сёдзи отлетает в сторону с такой силой, что деревянная рама жалобно прогибается. На пороге — Кеншин. В его осанке — все та же расслабленность, но пальцы сильнее обычного сжимают край широкого рукава кимоно. От него разит горьким, перебродившим саке. Глаза, обычно насмешливые и проницательные, сейчас — два черных горящих уголька, прожигают меня насквозь, сканируя, что я только что слышала.

— Саюра, дитя мое, ты, кажется, искала свои целебные травы? Иди. Мы с моей… невестой как раз собирались обсудить тонкости свадебного обряда.

Саюра, стоящая чуть позади него, бледнеет. На ее красивом лице вспыхивает краска жгучего стыда. Она закрывает лицо рукавом и стремительно убегает, растворяясь в темноте коридора.

А я остаюсь одна. В этой тесной, отрезанной от мира комнате. Мужчина делает шаг вперед, в мою сторону, слегка качнувшись и потеряв равновесие.

Рука сама ложится на рукоять катаны. Черт! Как же всё глупо!

— Что, Хотару? Испугалась пьяного жениха?

— Тени играют с твоим воображением. Ты еще пьян.

Кеншин нависает угрожающей фигурой. Его лицо искажается тихой, затаенной угрозой.

— Раз пришла — заходи, жёнушка. Что стоять на пороге?

Стены давят, а фигура Кеншина растет, как тени при лунном свете. Что это? В темноте? Его пальцы сжимаются вокруг какого-то продолговатого предмета. Кунай? Нож? Все сходится.

Выхватываю танту. Вытягиваю перед собой, как щит. Кеншин смотрит на сталь, отражающееся в его темных зрачках. Его лицо искажает кривая ухмылка.

— Зачем ты это делаешь?

— Хочу получше рассмотреть лицо моего многообещающего жениха. Понять, что он за человек.

— Если бы я не знал, как сильно ты меня «любишь», я бы подумал, что ты собираешься проткнуть меня этим огарком.

Он делает шаг. Еще. И еще. Медленный. Давящий. Почему? Почему я сейчас схожу с ума?

— Ни шагу больше!

— Думаешь, ты напугаешь меня этой щепкой?

Миг — и внутри аристократа щелкает спусковой курок. Он налетает на меня, как ураган. Жестко, наотмашь прижимает мое тело к своему, лишая возможности повернуться.

Танто падает. С глухим, жалобным звоном. А Кеншин прижимается к моей шее, шепчет горячие, мерзкие слова:

— Ты забываешься, Хотару. Мы помолвлены. И если я захочу, я могу потребовать свой супружеский долг прямо сейчас.

— Как ты смеешь?!

— НЕТ, КАК ТЫ СМЕЕШЬ?!

Громоподобный крик пронзает все пространство. Замираю. Перестаю дышать. Мужчина жёстко встряхивает меня, заставляя посмотреть ему в безумные белки глаз.

— На днях ты без раздумий кинулась в объятия к своему Джину! Успела связаться с каким-то отребьем, похожим больше на разбойника, чем на нидзя! А теперь пришла в мою постель посреди ночи?! О чем ты думаешь, Хотару? Как называется женщина, которая ластится к каждому встречному воину?

— Нет. Джин…Дзиро…Это было другое!

— Шлюха!

Его слова, как плевок в лицо.

— Грязная, доступная шлюха, ищущая тепла!

Мужчина с силой дергает ткань моего кимоно на себя. Верхний слой мгновенно срывается, обнажая хрупкие плечи. Заливаюсь краской стыда. Нет! Только не это. Только не сейчас!

Секунда — и его сильные руки перехватывают меня поперек талии и плеч, с силой прижимая к своей груди. Между нами не остается ни сантиметра свободного пространства.

— Ты что творишь?! Пусти! Желательно немедленно!

Упираюсь ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, создать хотя бы малейшую дистанцию. Но хватка Кэншина лишь сильнее замыкается вокруг меня, словно стальной обруч.

— Не отпущу. Даже не думай. Перестань дергаться, Хотару… Пожалуйста.

Его голос низкий, хриплый от сдерживаемых чувств, он утыкается лицом в изгиб моей шеи, шумно вдыхая запах моих волос.

— Мне не нужны твои объятия! И твоя жалость тоже! Я сказала — отпусти меня, Кэншин! Ты не имеешь права!

Пытаюсь ударить его по спине, освободить хотя бы одну руку, но мужчина перехватывает мое запястье, прижимая его к своей груди. Прямо в районе сердца. Вздрагиваю. Как бешено и тяжело стучит его сердце! Этот стук заставляет меня на мгновение замереть от шока.

И Кеншин пользуется этим моментом. Он сжимает меня еще крепче, почти до боли, лишая любой возможности двигаться, но в его жесткости чувствуется отчаяние.

— Считай меня эгоистом, злись на меня, ненавидь, если хочешь. Но я не позволю тебе снова сбежать. Хватит делать вид, что тебе все равно.

Выхода нет. Надо использовать свой последний, самый опасный козырь. Пробуждаю темный дар. Но…Что это? Нет! Подождите! Так не должно быть! Все выходит из под контроля!

БУМ! Внутри меня разрывается мощный снаряд.

ХРУСТЬ! Глухой, жуткий звук.

— А-а-а-ах!.. Гх-х…

Неужели..? Неужели правое плечо действительно вылетело из сустава?

Кеншин пугается — ослабевает хватку. И этого короткого мгновения хватает, чтобы, игнорируя дикую боль, проскользнуть под его рукой и вырываться на свободу.

Кеншин же застывает на месте, его руки остаются поднятыми, пальцы судорожно сжимают пустоту.

— Хотару?.. Что ты наделала? Нет… Нет-нет-нет!

Бросаюсь прочь, растворяясь в темноте коридора.

Добежав до конца темного коридора, падаю, забившись в темный угол. Закрываю рот ладонью, чтобы ни издать ненужного шума. Но…все спокойно. От костра шумной компании остались лишь обугленный угольки и дым. Мужчины, уставшие от выпивки, разбрелись по палатам, поделив между собой лучшие места. Лишь лунный свет проникает сквозь круглое окно «марумадо».

Все еще закрываю рот ладонью, но через раз тишину пробивает рыдание. Сжатое. Сухое. Как голос затравленного зверя. Сколько еще? Сколько еще мир будет ставить меня на колени? Годы усердных тренировок. Раскрытие дара. Борьба с одержимыми. И что в итоге? Вся моя сила улетучилась перед простым смертным. И его желанием. Мужским. Примитивным. Животным.

Здоровой рукой открываю край порванного кимоно. Изящный изгиб плеча под шелком уродливо деформировался: суставная головка безжалостно покинула свое ложе, сдвинувшись вперед и оставив на своем законном месте лишь неестественную, пугающую впадину. Господи, как страшно. Я даже сама не понимаю, что это такое. Так теперь выглядит моя рука?

«Как называется женщина, которая ластится к каждому встречному воину? Шлюха! Грязная, доступная шлюха, ищущая тепла!», — крик Кеншина громом разрывает мою голову, все еще звучит в моей памяти, и ранит, ранит меня без ножа.

Шлюха? Грязная? Прижимаю к себе вывихнутую руку, что повисла плетью вдоль моего тела. Воспоминание отзывается внизу живота тяжелым, пугающим импульсом. Сжимаю ноги, словно пытаюсь вернуть себе контроль. Я сильная. Я броня. Нечего не боюсь. Нечего не чувствую.

Но… ленивый, тяжёлый свинец ложится на низ живота Придавливает. Как толстая упрямая змея. Обвивает мои кишки. Кажется, кажется… я готова сгореть от внезапного пугающего откровения — я что? Правда его хочу? Нет-Нет! Только не это! Тьфу!

Отпихиваю ногой невидимое насекомое. С омерзением, смешанным с нарастающим желанием отмыться, отворачиваюсь. От самой себя. Своего тела. Грязного. Женского. Слабого.

Хотару, ты обмякла. Обмякла, как масло в нагретой печи. Разве этому учил тебя твой отец? Встань. Поднимись. Не смей плакать. Не смей показывать слабость. И вправь себе уже это чёртово плечо!

СКРИП. Чу! Кто-то идет! Быстро вытираю блестящие слезы. Вжимаюсь в тень. В темноте чья-то могучая фигура. Это же…это же генерал Токугава! Жив! На ногах! Очухался! Старик спускается по ступенькам. Под весом этого великана старые высохшие половицы скрепят, создавая крик в тишине. Он обтесал себе трость? Уже? Когда только успел? Левая штанина хакама пуста и небрежно подвязана у колена. На лбу выступает холодная испарина, но челюсть сжата так, что желваки ходят ходуном.

— Прекрати этот скулёж. И не прячься, Хотару. Я тебя вижу.

Черт! Ну надо же было так опозориться!

— Стоило мне на мгновение закрыть глаза… Оставил порядок на пару часов, и что я вижу? Ты сидишь в пыли, покалеченная. А эти псы внизу, нализавшись саке, забыли про караул.

— Генерал… вам нельзя вставать, лекарь говорил…

— Лекарь пусть потрошит трупы!

Громоподобный крик эхом разносится по залам. С опаской оглядываюсь по сторонам. Не разбудились ли гэнины? Если мальчишки узнают о моем позоре, я…

— Я жив!

Кричит Токугава, стуча посохом о рассохшийся пол. Вздрагиваю.

— Хотя, признаться… когда этот коновал подносил пилу к моей ноге, я всерьез думал, что лучше уйти на тот свет. Закончить всё достойно, как подобает самураю, а не оставаться этим… разваленным куском мяса.

Но на кого я вас оставлю? Вы же не отряд, вы — стадо сопливых, беспомощных детей! Бесполезные, никчемные щенки. Стоило мне на пять минут отключиться, как вы уже разбежались по углам: одна скулит в пыли от царапины, другие — заливают глотки внизу, наплевав на посты. Без меня вы и дня не проживете — подохнете в первой же канаве от собственной глупости. Вставай. Живо!

Эта его грубость — лучшая награда. Это признание. Он равняет меня со своими воинами, мерит той же суровой меркой. Его крик смывает с меня ту липкую, грязную слабость, возвращая на место гордость самурайки Эдо.

Воодушевленная, быстро поднимаюсь на верхний яруса замка. Токугава садится на низкую скамью, заставляя себя двигаться ровно, несмотря на адскую боль в культе. Невольно чувствую укол совести. Я была слишком строга с ним и судила, исходя из собственных предубеждений. Токугава проявил себя лучше, чем я думала. Возможно, все мои выдумки про инфантилизм и его испорченность — все лишь фантазии недалекой девушки?

Мужчина кивком указывает мне на пол перед собой.

— Садись. И не дергайся.

Как? Он собирается вправить мне руку? Токугава — стратег, полководец, безжалостный боец, но он не врач! У него огромные, тяжелые руки, привыкшие держать рукоять катаны и крушить врагов, а не возвращать кости в суставы. Для него это плечо — просто неисправная деталь в его живом механизме, которую нужно резко и грубо вернуть на место.

— Подождите, может… может, дождемся Дзиро?

— Дзиро сейчас зашивает чужие кишки или спит без чувств. Хватит трусить.

Внутри меня начинается паника. Это будет не просто больно — это будет сущий ад. Без травяных отваров, без подготовки, под его пудовыми ладонями. Я помню рассказы старых солдат о том, как кость с хрустом встает на место, вышибая искры из глаз и заставляя взрослых мужчин выть от дикой, ослепляющей боли.

— А вы… вы уже вправляли руки? Раньше?

— Сотни раз. На поле боя кости вылетают чаще, чем стрелы из колчана. В Великую сушь мне пришлось вправлять бедро собственному коню, а потом идти в атаку. Так что сиди смирно.

Коню? Он издевается? Меня спасает хриплое, свистящее дыхание из полуоткрытой ширмы в дальнем углу. Токугава мгновенно переключает внимание — косится на прокажённого.

— Кстати, о калеках. Что это за лавочка там, в углу? Кого вы притащили в мои покои? Из него же внутренности наружу лезут, скверна почти сожрала нутро.

— Это… это отец Саюры. Она бросила его. Очень испугалась заразы.

— Отец Саюры? Кацуро?..

Вздрагиваю. Откуда он знает это имя?

— Ну надо же. Надо бы в темноте узнать эту спесивую рожу. Кацуро, конечно. Знавал я его в былые годы.— Он ведь был знатным вельможей. Из высших кругов. Всё ходил передо мной в столице, выпендривался, нос задирал. Считал, что я, военщина, червь по сравнению с его древним родом. В молодые-то годы тот еще был ловелас, ни одной юбки не пропускал.А потом, помнится, скандал грянул на всю провинцию. Влюбился в чужую жену, да непростую. Наказание вышло скорым: бабу ту без лишних слов казнили. А вот родители Кацуро тогда знатно растрясли кошельки. Выплатили огромный выкуп правителю, чтобы спасти шкуру своего драгоценного сынка. Купили ему жизнь, привезли обратно, нашли ему жену — тихую, серую мышку, чтоб сидел и не отсвечивал. С тех пор в их семье ничего примечательного и не было. Одно уныние.

Тут Токугава засучивает рукава своего тяжелого хаори, и в его глазах читается железная решимость. Проклятье! Кажется, этого не избежать.

— Терпи, щенок.

Мир сужается до размеров его огромной, мозолистой ладони, которая ложится на мой выбитый сустав.

ХРУСТ! Дикая, ослепляющая боль сносит все мысли. В глазах мгновенно темнеет. Вспышка боли такая, будто под кожу вогнали раскаленный штырь и провернули до самого основания черепа. Еще одно короткое, добивающее движение — и боль из острой, режущей лавы превращается в тяжелую, пульсиющую волну. Рука, секунду назад казавшаяся чужой и мертвой, снова обретает правильную форму, хотя сустав все еще горит, ноет и пульсирует тупой, горячей болью, словно к нему приложили раскаленное железо.

Токугава тяжело поднимается, опираясь на трость. Он смотрит на ширму, затем на меня, которая осторожно шевелит пальцами вправленной руки.

— И вот как у Кацуро всё кончилось. Гордость смыло скверной, а родная дочь сбежала, как крыса. Мораль проста, девчонка: порядок и дисциплина — это всё, что удерживает человека от падения в скотство. А теперь иди к отряду. И скажи, что если через десять минут у ворот не будет трезвого караула, я лично доползу туда и скормлю их свиньям. Двигайся.

Да! Вот чего мне не хватало до сих пор

— жестокого, несокрушимого порядка. Не этих вечных, размягчающих душу разговоров, не хаоса, в котором каждый мнил себя героем, а на деле оказывался уязвимым. До сих пор мы барахтались в грязи собственных слабостей, сомнений и недомолвок, пока Кэншин едва не сломал меня, заставив почувствовать себя ничтожеством. Но теперь всё изменится. С появлением Токугавы у нас есть шанс стать настоящей армией!

Слетаю по крутой деревянной лестнице вниз, на первый этаж. Мои шаги эхом отдаются от стен.

Тяжелая ноша, давившая меня последние недели, наконец исчезает. В животе — щекочащая легкость. Словно я только совершила прыжок в высоту. Ну, где там гэнины? Не терпятся поделиться радостью!

— Вставайте! Генерал Токугава перенес ампутацию! Он готов вести нас…

ХЛОП! Вся моя радость схлапывается до чувства сильного непроходящего шока. Что это? Что это такое? В комнате — хаос. Перевернутый стол, разлитое саке, и чей-то храп, напоминающий рык раненого кабана. Какой-то самурай спит лицом в тазу с водой. Это что Дзиро?

Брезгливо морщусь, захлопывая дверь и бегу к следующей. Открываю — та же картина. Защитники дайме, элита армии, которых с таким трудно поднял на ноги Токаока, лежат без чувств, потеряв всякий человеческий и воинский облик после ночной попойки. Дисциплина испарилась. Это не чуткий сон самураев, готовых вскочить по первому шороху. Это тяжелый, грязный сон пьяниц.

Стою в ужасе, не зная, как подступиться к этому стаду. Словно меня обваляли в грязи и перебродившем сакэ. И как их будить?

Вдруг на мои глаза случайно попадается дверь в конце коридора. Это ведь последняя?

Стискиваю кулаки, собирая всю жесткость, на которую способна, и с грохотом выбиваю дверь ногой. В полумраке комнаты пахнет перегаром и сыростью. Морщусь от этого мерзкого удушья. На полу, запутавшись в собственном плаще, ничком лежит Рэн. Его верный клинок валяется в углу под кучей грязного тряпья.

На низком топчане, закинув ногу на подлокотник и свесив голову вниз, замер Джин. Как соломенная кукла. Его волосы растрепаны, но глаза закрыты.

Смотрю на них, и к горлу подступает ком. Вчерашний ужас — дыхание Кеншина, треск рвущейся ткани, жуткий хруст в собственном плече, когда оно вырывалась…

Боги, почему мне так не по себе?

Я смотрю на их тяжелые, хмельные полуобнаженные фигуры, на то, как они развалились вповалку, и впервые ловлю себя на мысли, что они — мужчины. Сильные, непредсказуемые, опасные. И что еще страшнее… они ведь тоже смотрят на меня. Не как на командира. Не как на самурая. Как на женщину.

Этот пьяный, липкий взгляд Кэншина, когда он прижимал меня к себе… а вдруг остальные думают так же? Вдруг за этой маской подчинения скрывается то же самое желание сломать меня, подчинить своей силе?

Руки под широкими рукавами кимоно начинают мелко дрожать. Если они поймут, что я боюсь — всё кончено.

— Смирно! Животные. Если бы одержимые вернулись час нас, ваши головы уже украшали бы колья у ворот. Встать! Или мне приказать вылить на вас помои?

А у самой поджилки трясутся. Голос кажется неестественно громким. Какой из меня командир?

Рэн мучительно стонет. Он пытается разлепить опухшие глаза, но солнечный свет из коридора бьет ему по мозгам. Он злится — на себя, на похмелье, но особенно — на меня.

— Заткнись… Ради богов, Хотару, проваливай. Дай сдохнуть спокойно. Твой генерал мертв, мы победили, отвали от меня…

— Встать! Живо! Посмотрите на себя! Вы — гордые гэнины, воины, чьи имена должны внушать страх врагам, или стадо свиней в хлеву? Я знаю, что война утомляет. Я знаю, что такое выгорание. Но то, что я вижу здесь, не имеет оправдания.

Внутри меня испуганно сжимается раненый, слабый ребенок, которого закинули в клетку к сытым хищникам. Кажется, что они видят меня насквозь — видят мои дрожащие под широкими рукавами пальцы, слышат, как сбивается от волнения мое дыхание, знают, как сильно я напугана.

«Надо же, девчонка расшумелась. Ребенок пытается казаться взрослым воином». Для этих прожженных войной, огрубевших мужчин я лишь глупая, раскрасневшаяся от злости девчонка, которая отчаянно и жалко машет деревянным мечом, пока взрослые заняты.

— Вы похожи на диких животных, когда так безбожно нажираетесь и напрочь забываете о бусидо! Путь воина — это дисциплина, чистота разума и верность долгу даже в самые темные времена. Генерал Токугава принес в этот гарнизон железный порядок, и я не позволю вам превратить его в притон для трусов и пьяниц.

— Какое изысканное утро.

Джин медленно принимает сидячее положение, изящным, хоть и слегка пошатывающимся жестом поправляет воротник хаори. На его лицо возвращается привычная маска холодного сарказма.

— Наша госпожа решила лично поработать петухом? Мы польщены. Но, боюсь, для штурма небес сегодня не лучший день — у Рэна, кажется, мозг вытекает через уши.

Он задерживает на мне взгляд. Сканирующий. Мне становится не по себе.

— Какая досада… Твое кимоно, Хотару.

Перехватываю левой рукой правое плечо, пытаясь прикрыть порванную ткань. На щеках вспыхивает предательский густой, болезненный румянец смущения и стыда.

— Похоже, этой ночью стены замка были излишне агрессивны к тебе?

Не говори мне этого! Не говори!

— Или… кто-то потерял не только дисциплину, но и страх перед законом клана? Где наш доблестный жених Кеншин? Мне казалось, он должен был охранять твой покой.

Рэн, до этого мертвецки пьяный, как будто нарочно трезвеет, резко приподнимается на локтях.

— Что? Что этот ублюдок сделал?! Хотару, смотри на меня!

Я…я не могу. Не могу…Делаю шаг назад, в полумрак коридора, пытаясь вернуть маску строгой предводительницы, а у самой дрожат губы, как у ребёнка.

— Это… это не ваше дело. Забудьте. Генерал Токугава жив! Приводите себя в порядок. Живо!

Резко разворачиваюсь на носках и почти убегаю, оставляя гэнинов в тяжелой, звенящей тишине.

Стоит дать слабину, проявить секундную немощь — и мой авторитет, имя, все, чего я добивалась с таким трудом ценой своей шкуры, будут растоптаны. Сжимаю зубы. Заставляю себя выпрямить спину.

Где там комната Дзиро? Кажется, я видела ее где-то здесь. Отворяю дверь, и в нос мгновенно ударяет дешёвым алкоголем и притирками. Дзиро уже вытащил голову из таза с водой, и лениво растекся на полу, посреди пустых кувшинов из-под саке. Смотреть противно.

— Просыпайся! Живо! Генерал Токугава жив.

Парень недовольно морщится, открывает один глаз. Его лицо, несмотря на похмелье, сохраняет выражение высокомерного превосходства. Мальчишка потягивается, щурясь от света, проводит ладонью по обрубкам волос на голове.

— Жив? Разумеется, он жив. В моих руках не умирают, госпожа Хотару. Даже если у них отняли половину тела.

— Ты пил всю ночь, Дзиро. Замок едва отвоёван, кругом враги, а ты валяешься в беспамятстве, как последний свинопас. Тебе не знакомо слово «честь»? Генерал Токугава приказал абсолютно всем воинам нести караул. Осада может возобновиться в любой момент, а наш лучший лекарь пьян!

Дзиро медленно поднимается. На его губах появляется тонкая, язвительная усмешка. Парень подходит ближе. Еще ближе. Голос звучит вкрадчиво и нагло:

— Караул? Мой караул окончен, когда я затянул последний узел на культе вашего генерала. И не вам говорить мне о стыде, госпожа. К слову… левое плечо не ноет?

Вспыхиваю. Закрываю прореху на теле краем кимно. Откуда он знает? Нет! Как он смеет?

— Молчи! Не смей!

— Я буду молчать. Но не забывайте об уговоре, Хотару-сама. Жизнь Токугавы стоила мне бессонной ночи. Вы обещали, что ваш брат повысит моего отца по службе.

Дзиро сокращает между нами дистанцию. Еще и еще. Пока я кожей не чувствую его леденящее дыхание. Мне становится не по себе.

— Теперь вы пойдёте и выполните свою. Вы обязаны мне всем. И вашей драгоценной победой, и жизнью вашего командира. Так что оставьте свои нотации для жениха. А мне нужно смыть с лица запах чужой крови.

Даже он…Этот выскочка. Безумный лекарь с бардаком на голове, от которого несёт дешёвым сакэ… Даже он может заткнуть меня за пояс. Держать меня за горло моим же долгом. Что мне делать, если щит моей гордости рассыпается в прах?

Я для них просто девка. Девка, которую жених может швырнуть на татами и сломать, как сухую ветку. А если Кэншин расскажет остальным? Боги, если все это увидят? Все?!

Сжимаю внутреннюю пружину до боли в ребрах. Нет. Не позволю. Не позволю себя сломать.

— Ты… ты забываешься, Дзиро. Кто дал тебе право… так со мной говорить?

— Кто дал мне право?

Лекарь неторопливо отходит, и в его неспешных, кошачьих движениях сквозит абсолютная, непоколебимая уверенность хищника.

— Твоя беспомощность дала мне его.

Отшатываюсь на несколько шагов. Что? Что он только что сказал?

— Кто ты без меня? Напомнить?

Это все сон. Нехороший, дурной сон.

— Гордая самурайка, которая приползла ко мне на коленях, умоляя спасти жизнь генералу Токугаве.

Хотару, проснись! Этого не может быть! Это не может быть твоей реальностью!

— Но теперь… теперь я смотрю на тебя и думаю: а не поставил ли я на хромую лошадь?

Стою в шоке, не в силах вымолвить не слова. Зрачки дрожат от беззвучного крика. Это в него моего контроля. Я… нечего не могу.

Дзиро наклоняет голову, оценивающе, с явным пренебрежением разглядывая меня головы до ног. Будто я какое-то насекомое.

— Ну, будь же умной девчонкой, Хотару. Посмотри вокруг. Это мир мужчин. Мир войны, где правят сила и сталь. И как бы ты ни надувала щеки, как бы ни кричала о бусидо — для них, для всех, для твоих гэнинов, ты пустой звук. Ты всего лишь женщина. Неслучайно тебя продали, как красивую вещь, в жены богатому аристократишке.

Глаза открыты, как у стеклянной куклы. Улыбаюсь, а у самой — выжженное поле. Не могу…не могу пошевелиться. Дзиро…Дзиро…больше…больше…не подходи.

Мужчина подходит. По-хозяйски проводит грязным пальцем по моей щеке, заставляя мои кишки сжаться от отвращения и странного, пугающего стука собственного сердца.

— И как бы ты ни злилась, ты — женщина, Хотару. О, и не просто женщина… Ты очень привлекательна, когда злишься и пытаешься казаться опасной. Это заводит мужчин. Кэншин это понял. Гэнины это чувствуют. И ты сама это знаешь, оттого и бежишь от своего зеркала.