Узник чужой воли
Приговор повис в воздухе, тяжёлый, окончательный и неотвратимый. Фаро, услышав его, не закричал. Словно все силы, все нервы, всё его естество, истязаемые неделями страха, наконец, оборвались. Министр издал лишь короткий, животный, гортанный стон обречённости. Когда стражники, грубо заткнув ему рот, поволокли приговорённого к выходу, из разорванного кармана камзола Фаро выскользнул маленький кошель и, сорвавшись застёжкой, звонко рассыпался. Золотые королевские монеты, те самые, что он так любил, с весёлым и кощунственным перезвоном покатились по полированному камню, заставляя вздрогнуть даже самых стойких. Никто не наклонился, чтобы их поднять.
Амир сел. Руки дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, и он сжал их в белоснежный замок на коленях, чтобы никто не заметил.
«Браво, — мысленно произнёс Георг, и его обычно неподвижные губы чуть тронуло подобие улыбки. — Браво, Ваше Величество». Он готовил Амира к многому, но не к этому. Он не учил, как казнить человека, спасая трон. Этому нельзя научить. Это можно только принять и совершить. И Амир совершил это. Не как палач, а как правитель. Жестокий, но необходимый урок был усвоен быстрее и полнее, чем Георг мог предположить. Ученик превзошёл учителя в самом главном — в принятии бремени власти.
- Господин Рисорт, — сказал король, и его голос снова стал ровным, твёрдым и деловым, будто ничего не произошло. Будто он не приговаривал человека к смерти минуту назад. — Ваш план по реорганизации армейских поставок. Я внимательно его изучил. Есть вопросы.
В зале зашептались. Но теперь в этом шёпоте не было страха растерянного ягнёнка. В нём был ледяной, почтительный ужас перед молодым волком, который только что впервые оскалил клыки и показал, что умеет не только говорить, но и кусаться. И кусаться насмерть.
Амир покинул тронный зал тем же твёрдым шагом, каким и вошёл. Он прошёл по коридорам, не видя роскошных гобеленов, не слыша почтительных поклонов придворных, расступавшихся перед ним с новым, леденящим почтением. Только за тяжёлой дверью своих покоев он позволил себе схватиться за спинку кресла, чтобы унять дрожь в коленях. В ушах все ещё стоял хриплый вопль Фаро. «Душегуб… в крови отца…» Он дышал глубоко и медленно, как его когда-то учили, чтобы подавить подступающую тошноту.
В камине потрескивали поленья. Тишина была оглушительной.
Дверь потайного прохода бесшумно отворилась. В кабинете возник Георг Моор и замер у стены. Высокая фигура советника казалась вырезанной из ночи. Несколько мгновений он молча изучал Амира — напряженную спину, сжатые кулаки.
- Он был дурак и трус, — наконец произнёс Моор, голосом ровным, без привычной иронии. — И, как все трусы, в отчаянии стал опасен.
Амир не оборачивался.
- Он сказал то, о чем все думают.
- Он сказал то, о чем все боятся думать, — поправил Георг. — А теперь будут бояться в два раза сильнее. Не только думать, но и говорить.
Амир резко обернулся. Лицо короля было бледным, но глаза горели.
- И это хорошо? Страх — это то, на чем я должен строить своё правление? Как мой отец?
Моор сделал шаг вперёд, выходя из тени.
- Нет. Правление строят на порядке. А порядок поддерживают силой. Сегодня Вы показали силу. Не тирании, а закона. Он украл у короны. Он оклеветал трон. Его казнь — это не произвол, это следствие. Вы не стали его пытать, не казнили без суда. Вы дали ему сказать…, и он сам вынес себе приговор.
Эти слова не были утешением. Они были анализом. Холодным, точным, как скальпель. И в этой холодности Амир нашёл странное успокоение. Георг не пытался обелить его поступок. Он просто констатировал его необходимость.
- Они теперь будут смотреть на меня иначе, — тихо сказал Амир, больше самому себе.
- Да, — просто согласился Моор. — Они увидят Короля.
Он подошёл к столу, взял кувшин с вином и налил в один бокал. Не для себя. Для Амира. Поставил перед королём.
- Что дальше, Ваше Величество? — спросил Георг, возвращаясь к делу. Его тон был почтительным, но в нём не было и тени подобострастия. Он был его советником. И сейчас его совет был нужен как никогда.
Амир взял бокал, пальцы всё ещё слегка дрожали. Он сделал глоток. Горькое, терпкое вино обожгло горло, вернув ощущение реальности.
- Дальше, господин Моор, — сказал Амир, и голос его окреп, — мы работаем. Армия, казна, дипломатия. Фаро был симптомом болезни. Мы будем лечить саму болезнь.
Георг молча склонил голову. В темных глазах, обычно непроницаемых, вспыхнула целая буря: ослепительная гордость и — острая, щемящая боль, знакомая ему до странности.
Он повернулся, чтобы исчезнуть в потайном проходе, но на пороге его взгляд на мгновение зацепился за Амира, сжимающего спинку кресла. Дрожь в плечах, белизна костяшек пальцев. Цена. Цена того, ради чего он вообще стоял в этой комнате. И сегодня он, Георг, своей расчётливой, но неполной стратегией, заставил его заплатить такую цену. Фаро сумел ранить Амира больнее, чем любой клинок. И Георг этого не предвидел.
Он скользнул в темноту потайного хода, и в тишине его охватило жгучее, глухое чувство. Не холодная досада тактика, а нечто иное, более личное и потому — более невыносимое. Он был щитом. Его единственной целью, смыслом каждого действия, было стоять на пути любой угрозы. И сегодня угроза, которой не было в его досье, прошла мимо него и поразила в сердце того, кого он должен был оберегать.
Завтра он начнёт тихую ревизию. Он добавит в свои безупречные досье новый, самый важный параметр. Не из любви к порядку. А потому что его долг — знать, в какую сторону полетят осколки. Чтобы в следующий раз быть готовым. Чтобы королю не пришлось снова, вот так, наедине со всей этой тяжестью, гасить в себе последние остатки чего-то, что Георг в нем боготворил и защищал как зеницу ока.
Урок был усвоен не как поправка к алгоритму, а как новый, более строгий обет. Обет, данный самому себе в кромешной тьме коридора.
Советник бесшумно двинулся дальше, оставив Амира наедине с новой тяжестью короны. И впервые за долгое время Георг Моор чувствовал, что несёт не только тяжесть власти, но и тяжесть собственной неудачи. И это придавало его шагу не только решимость, но и смирение.
Глава 17
Тар шёл впереди, не оглядываясь, но вся его спина была одним сплошным напряжённым мускулом. Он чувствовал присутствие Леона сзади — ровно на расстоянии трех шагов. Это была дистанция, выверенная годами тюремной паранойи: достаточно близко, чтобы слышать предательский шорох одежды или смену ритма дыхания, и достаточно далеко, чтобы успеть среагировать на внезапный удар в спину. Это не было возрождением дружбы или даже подобием товарищества – вынужденное, молчаливое перемирие, заключённое на поле боя.
К полудню они вышли к опушке. Впереди, за полосой жухлого кустарника, лежала холмистая равнина, пересечённая утоптанной до глянца дорогой. По ней двигались обозы — телеги с припасами, группы солдат, гонцы. Воздух, чистый и морозный после удушья лесной глуши, звенел от далёких окриков, скрипа колёс и ржания коней. Для Тара, отвыкшего от такой суеты, это зрелище было одновременно пугающим и пьянящим.
— Обойти? — тихо, почти беззвучно, спросил Леон. Его голос был начисто лишён всяких интонаций, кроме сухой, деловой необходимости.
Тар медленно покачал головой, не оборачиваясь. Взгляд скользил по дороге, отмечая ритм движения.
— Слишком долго. Потеряем день, а может, и два. Пойдём через дорогу. Поодиночке. — Он на мгновение замолчал, давая приказу повиснуть в воздухе. — Ты — первым. Если все чисто — подай знак.
Леон лишь кивнул, не ожидая иного ответа. Он понял все без слов. Он был разменной монетой, живым щупом, которого отправляют в мутную воду первым, чтобы проверить, не таится ли на дне зубастая пасть. Не говоря ни слова, он поправил за спиной потрёпанный рюкзак и медленно, не скрываясь, вышел из-под сени деревьев. Его походка изменилась — шаг в развалку, плечи слегка ссутулились. Он старался походить на местного охотника или дровосека, возвращающегося с промысла.
Тар наблюдал из чащи, его пальцы лежали на эфесе кинжала. Он видел, как Леон пересёк дорогу, как на него оглянулся возница проезжающей телеги, но не остановился. Леон скрылся в кустах на противоположной стороне. Минуту спустя оттуда донёсся крик филина — условный знак.
«Слишком хорошо знает местные повадки, слишком легко вживается в роль», — мрачно пронеслось в голове Тара. Эта мысль, острая и ядовитая, снова кольнула его старое, выстраданное недоверие. Но отступать было некуда. Сжав зубы, граф вышел из укрытия и быстрым, но не суетливым шагом, каким ходят солдаты, выполняющие приказ, пересёк дорогу.
На той стороне Леон сидел на корточках, глаза беспокойно скользили по окрестностям.
— Вон там, — он кивнул на группу всадников, остановившихся у придорожного камня в полумиле от них. — Офицерская разведка. Могут задавать вопросы.
— Значит, пойдём быстрее, — бросил Тар, уже двигаясь прочь от дороги.
Они шли молча ещё несколько часов, уходя все дальше. Давние обиды и свежая ненависть витали между ними незримым, но ощутимым облаком. Лес постепенно менялся, сосны уступали место голым, скрюченным дубам и берёзам, с которых, словно слезы, свисали одинокие побуревшие листья. К вечеру, когда солнце уже коснулось верхушек деревьев, окрасив снег в кровавые тона, они наткнулись на заброшенную лесную сторожку. Небольшая, бревенчатая, с провалившейся крышей и одним-единственным заколоченным окном. Она стояла на поляне, будто приглашая усталых путников, но её облик скорее предупреждал об опасности.
— Я первым, — на этот раз сказал Тар, подходя к покосившейся двери. Он толкнул её плечом, и та с душераздирающим скрипом подалась внутрь, сорвавшись с одной петли. Внутри пахло плесенью, пылью и чем-то протухшим. Он вошёл, замер на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку, затем медленно обошёл единственную комнату, тыча ножом в груду хлама в углу. Ничего, кроме следов лисицы да рассыпанного птичьего помета. Он вышел и кивком подозвал Леона. — Чисто. Можешь заходить.
Леон вошёл, окинул помещение быстрым, оценивающим взглядом и молча уселся в противоположном от входа углу, спиной к самой прочной стене, как и Тар. Они сидели друг напротив друга, разделённые всего несколькими шагами и целой пропастью, выкопанной десятью годами лжи, страха и невыносимой боли.
Тар сдёрнул с плеча потрёпанный мешок, достал оттуда краюху чёрствого хлеба, с силой разломил её пополам и молча, не глядя, швырнул одну половину Леону. Тот поймал на лету, коротко кивком поблагодарил и начал медленно есть, не сводя глаз с замёрзшего окна, затянутого грязной паутиной.
Тягостное молчание висело в воздухе, густое, как смола. Его нарушал лишь хруст хлеба да отдалённый скрип веток на ветру.
— Почему именно сейчас? — внезапно спросил Тар, ломая тягостное молчание. — Почему не пришёл раньше? Не сразу в тюрьму. Хотя бы… спустя время.
Леон закончил жевать, прежде чем ответить.
— Боялся. Боялся, что ты убьёшь меня с первого взгляда. И я был прав. А потом… потом я надеялся, что смогу забыть. Но не смог. Когда я узнал, что тебя освободили и отправили сюда… это был последний шанс. Не для прощения. Для… баланса.
— Баланса? — Тар усмехнулся, но беззлобно. Скорее, устало. — Ты думаешь, жизнь — это весы, на которые можно положить десять лет и один хороший поступок?
— Нет, — Леон покачал головой. — Но я могу положить на одну чашу свою жизнь. Она того стоит? Для баланса?
Тар не нашёлся что ответить. Он отвернулся и уставился в потухшее, грязное окно, за которым медленно сгущались синие сумерки. Ответа у него не было. Была только тяжесть на душе, свинцовая и невыносимая, и гнетущее знание, что отныне его судьба на этом пути намертво сплетена с судьбой этого человека. И что впереди их ждут испытания, где ему, возможно, придётся в буквальном смысле доверить Леону свою спину. И от этой мысли становилось страшнее, чем от любой засады.
Вечер темнел, превращая лес в подобие гигантской, беззвучной ловушки. Ветер, до этого шелестевший верхушками, стих, и эту зловещую, давящую тишину внезапно нарушил отдалённый, но чёткий и ясный звук — лай собак. Не одинокий и потерянный, а несколько гончих, и лай был не случайным, а целеустремлённым, рабочим, тем самым, от которого кровь стынет в жилах у всякого, кто хоть раз бывал дичью.
Оба мужчины замерли, как по команде, каждый мускул тел напрягся до предела. Встревоженные, почти дикие взгляды встретились через темнеющую комнату. Вся горечь, недоверие и обиды мгновенно испарились, отступив перед лицом общей, немедленной и смертельной угрозы.
— Ищут, — коротко бросил Леон, поднимаясь. Его лицо стало каменным, профессиональным. — Идут по следу, вероятно по твоему.
Тар уже был на ногах, прислушиваясь. Леон был прав. Собаки шли с той стороны, откуда пришли они.
— План? — Тар повернулся к Леону. В голосе не было просьбы, лишь холодная констатация факта. Леон знал эту местность лучше.
— Река, — немедленно, без раздумий, ответил Леон. — В полуверсте к северу. Быстрая, с каменистым дном. Если успеем дойти и пройти вброд — собьём их со следа.
Больше не было нужды в словах. Они выскользнули из сторожки, как тени, и рванули на север, уже не как господин и слуга, не как заклятые враги, а как два загнанных волка, которых преследует одна общая, безжалостная стая. Тар бежал первым, полагаясь на остатки былой силы и выносливости. Леон — следом, его глаза метались, отмечая знакомые ориентиры, уши ловили малейшее изменение в лае, безошибочно оценивая расстояние и направление.
— Ближе! — резко крикнул он, и Тар, не оглядываясь ускорился, заставляя онемевшие ноги повиноваться.
Они неслись через заросли, не разбирая дороги. Колючие ветки хлестали по лицам, оставляя красные полосы. Лай становился все громче, теперь к нему добавились отрывистые крики людей, отдающих команды. Погоня была настойчивой, хорошо организованной и смертельно опасной.
Впереди, сквозь частокол голых стволов, блеснула полоска воды. Мужчины вывалились на крутой, обрывистый берег быстрой, темной реки. Вода, черная и холодная, с белой пеной разбивалась о валуны, с грохотом неся с собой обломки веток и прошлогодние листья.
— Вниз по течению! — скомандовал Леон, уже скатываясь вниз по осыпающемуся склону, цепляясь за корни. — Только по камням! Не заходи в грязь! Иди, пока не оставишь за спиной хоть полсотни шагов!
Тар прыгнул за ним. Ледяная вода, обжигающая как огонь, захлестнула сапоги, едва не сбив дыхание. Они двинулись вброд, скользя по скользким, мшистым камням, уходя все дальше и дальше от того места, где вышли к воде. Собаки и люди должны были вот-вот выскочить на берег.
Через несколько минут изнурительного, выматывающего движения по ледяному потоку, когда ноги уже почти перестали чувствовать холод, Леон схватил Тара за рукав и резко указал на нависший над водой тёмный выступ скалы.
— Там! Пещера! Или расщелина!
Они, пыхтя и спотыкаясь, вскарабкались на мокрый камень и втиснулись в узкую, почти невидимую снизу расщелину. Она была неглубокой, но густой ковёр мёрзлого папоротника и свисающие корни у входа создавали почти идеальное укрытие. Беглецы затаились, тяжело и прерывисто дыша, прижимаясь спинами к холодному, шершавому камню.
Ожидание длилось недолго. Вскоре на берегу началось оживление. Послышались возгласы солдат, взволнованный, злобный лай собак, которые кружили на самом краю воды, явно потеряв след.
— Куда, черт возьми? След вёл сюда! — кричал чей-то голос.
— Воду чуют! Может, перешёл? Или вниз по течению?
Послышались приказы, спор, ругань. Минуты тянулись, каждая — как маленькая вечность. Тар и Леон не шевелились, вжавшись в камень, слившись с тенью и став частью скалы. Тар чувствовал, как дрожь пробирает его от холода и напряжения, и сжимал челюсти, чтобы стук зубов не выдал их. Наконец, послышалась отдалённая команда, и погоня, ворча и ругаясь, нехотя двинулась вдоль берега вниз по течению.
Когда последние звуки окончательно растворились в вечернем воздухе, в маленькой пещере воцарилась гнетущая, звенящая тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым, срывающимся дыханием и монотонным журчанием воды.
Тар медленно повернул голову и посмотрел на Леона. Тот сидел, обхватив колени, его одежда была мокрой насквозь, по лицу и бороде струилась вода, смешанная с потом. В скудном свете, пробивавшемся сквозь заросли, его глаза, широко раскрытые от пережитого напряжения, казались огромными, почти черными дырами.
— Спасибо, — тихо, сквозь зубы, сказал Тар. Всего одно слово. Но в нем не было ни капли тепла или признательности. Лишь сухое, официальное, вымученное признание факта. Ты был полезен. На этот раз.
Леон лишь коротко кивнул, тут же отводя взгляд в сторону. Ему не нужно было и не хотелось большего. Он понимал - это было началом их нового, хрупкого и невероятно опасного союза, скреплённого не доверием, а чистой, животной необходимостью выжить. И на этом шатком фундаменте им предстояло идти дальше.
Они были мокрые насквозь. Ледяная вода горной реки пропитала одежду до нитки, и теперь холод, коварный и безжалостный, проникал глубоко в кости, вызывая предательскую, неконтролируемую дрожь. Снаружи температура стремительно падала вместе с последними лучами солнца, обещая ночь далеко за нулём. Остаться в мокром — значило превратиться к утру в две ледяные статуи.
— Костёр… нельзя, — скрипуче, с трудом разжимая закоченевшие челюсти, прошептал Леон. Зубы выбивали мелкую, частую дробь. — Дым… или хоть отсвет… заметят с того берега…
Тар молча кивнул, сжимаясь в комок в тщетной попытке сохранить остатки тепла, чувствуя, как влажная, тяжёлая ткань плаща и камзола дубеет на морозе, превращаясь в ледяной, неподвижный панцирь. Уснуть в таком состоянии значило не проснуться. Смерть от переохлаждения была тихой и милосердной, но сейчас, на пороге выполнения миссии, она казалась самым глупым и обидным финалом.
— Есть… там глубже, — Леон с нечеловеческим усилием поднялся, его движения были скованными, как у марионетки. — Там… безветренно. И суше. Надо… попробовать.
Они проползли вглубь расщелины. Пространство сузилось, но воздух и правда стал чуть теплее, земля под ногами — не такой промозглой и сырой. Но холод оставался их смертельным, невидимым врагом, медленно, но верно отнимающим жизнь.
— Раздеваемся, — резко и решительно приказал Тар. — Выжимаем воду из всего. Одежду — под себя. Греем… телом.
Это был отчаянный, почти унизительный, животный шаг. Скинуть с себя мокрые, смёрзшиеся лохмотья и прижаться друг к другу голыми телами в кромешной тьме, отдавая последние жалкие крохи тепла. Два врага, вынужденные стать живым щитом и источником жизни друг для друга в борьбе со смертью.
Никто не спорил. Дрожащими, почти не слушающимися пальцами они стаскивали с себя ледяную одежду, с силой выкручивая ткань, с которой ручьями стекала тёмная вода. Потом, в абсолютной, слепой тьме, они прижались спинами друг к другу — два закоченевших, измученных тела, отчаянно пытающихся выжить. Кожа к коже. Враг к врагу.
Сначала это было невыносимо. Каждое прикосновение, каждый мурашек на коже были немым криком, напоминанием о прошлом, о предательстве, о десяти годах пустоты и боли. Но постепенно, медленно, неумолимо, жалкие остатки тепла их тел начали сливаться воедино, создавая хрупкий, трепещущий островок жизни в ледяном, безразличном море ночи.
Они не спали. Лежали молча, прислушиваясь к стуку собственных сердец и к далёкому, тоскливому волчьему вою за стенами убежища. В этой ледяной, всепоглощающей тьме не осталось места старым обидам и распрям. Осталась лишь голая, первобытная воля к жизни, которая на время заставила забыть, что они — палач и жертва, граф и предатель. В эту долгую ночь они были просто двумя людьми, которые всеми силами не хотели умирать. И в этом странном, отчаянном союзе, рождённом холодом и страхом общей гибели, медленно, неохотно, зарождалось нечто новое — хрупкое, молчаливое перемирие, выкованное в ледяном аду выживания.
Глава 18
Серое, низкое небо Эхорта словно впитало в себя все краски, оставив миру лишь оттенки свинца и пепла. На центральной площади, у эшафота, сколоченного из свежего, ещё пахнущего смолой дерева, толпился народ. Не праздный, жаждущий зрелищ сброд, а молчаливая, угрюмая масса. Голодные глаза смотрели на плаху без любопытства, с тупой покорностью судьбе, что швыряла им подачки в виде казней одних воров, пока другие продолжали грабить казну.
Амир стоял у высокого окна в башне, выходившей на площадь. Он не должен был быть здесь. По протоколу, король не присутствует на казнях. Его воля свершается незримо, его приказ — это абстракция, за которой другие проливают кровь. Но он не мог остаться в своих покоях, в четырёх стенах, где призрак Фаро преследовал его тише, но навязчивее.
Он видел, как Танера Фаро, бывшего министра финансов, ведут к эшафоту. Тот уже не был толстым, самодовольным царедворцем. Его камзол сидел мешком, обвисшая кожа на лице была землистого цвета. Он не сопротивлялся, не плакал, просто шёл, словно разбитая кукла, уставившись в каменную мостовую перед собой. Многие годы казнили людей по его, Фаро, отчётам и припискам. Амир вдруг с ужасом подумал: а сколько из них были невиновны?
Рядом с ним, отступив на шаг вглубь комнаты, стоял Георг Моор. Он не смотрел в окно. Его внимание было приковано к королю. Он изучал профиль Амира, напряженные скулы, белизну костяшек на руках, вцепившихся в каменный подоконник.
— Вам не следовало бы смотреть, Ваше Величество, — тихо произнёс Моор, но без привычной ледяной уверенности. После вчерашнего их диалог изменился. Между ними висело невысказанное признание: Амир действовал сам, и действовал верно.
— Я должен, — коротко бросил Амир, не отрывая взгляда от площади. — Если я приказываю человеку умереть, я обязан видеть, что это значит. Иначе я не король, а переписчик чужих смертных приговоров.
Внизу палач, огромный детина в чёрном балахоне с капюшоном, взял Фаро за плечо, помогая тому встать на колени. Движения были почти что бережными, ритуальными. В толпе не было слышно ни звука. Только ветер гулял по площади, завывая в щелях между зданиями.
Амир почувствовал, как его собственное сердце замирает в груди, пытаясь слиться с ритмом этого всеобщего молчания. Он видел, как Фаро беспомощно, по-старчески, кладёт голову на плаху. Грязные, спутанные волосы. Шея, белая и уязвимая.
В его памяти всплыло лицо отца, короля Эльзимера. Холодное, надменное, привыкшее к смерти. «Станешь таким же?» — пронеслось в голове.
И тут Фаро поднял голову. Его взгляд, мутный и невидящий, метнулся по сторонам и вдруг, словно наведённый неведомой силой, устремился прямо на башню, прямо в окно, за которым стоял Амир. Их глаза встретились. Всего на мгновение. Но в этом мгновении не было ни ненависти, ни проклятий. Лишь бесконечное, всепоглощающее недоумение. «За что? За какие именно из моих тысяч грехов? Почему именно я?»
Этот взгляд обжёг Амира сильнее, чем ярость.
Он не видел, как взметнулся топор. Король отшатнулся от окна в тот самый миг, когда из толпы донёсся не крик, а один-единственный, тяжёлый, влажный звук. Звук, который он будет слышать во сне ещё много ночей.
Амир стоял, прислонившись спиной к холодной стене, и пытался отдышаться. В горле стоял ком, пахнущий медью и тошнотой. Руки дрожали так, что он сжал их в кулаки, чтобы скрыть предательскую слабость.
— Он посмотрел на меня, — прошептал Амир, и слова повисли в воздухе, густые от ужаса. — Прямо перед… Он не понимал.
Георг молчал несколько секунд, давая королю прийти в себя. Его собственная тень на стене казалась спокойнее и твёрже, чем он сам.
— Они никогда не понимают, Ваше Величество, — наконец сказал он. Голос его был мягче обычного, почти отеческим. — Они понимают только власть и безнаказанность. Пока она есть. А когда она кончается, наступает лишь удивление. Это не оправдание для них. Это — природа власти. Ваш взгляд был последним, что он увидел. Вы были для него королём до самого конца. Не тюремщиком. Не палачом. Королём. Это важно.
Амир покачал головой, сжимая виски пальцами. Он чувствовал себя грязным, запачканным в чем-то древнем и ужасном, что не смыть никакой водой.
— Я думал… я думал, что буду чувствовать правоту. Силу. А чувствую только тошноту.
— Хороший король после первой казни всегда чувствует тошноту, — отозвался Моор, и в его глазах мелькнула тень чего-то, что могло бы сойти за сочувствие. — Плохой — аппетит. Вы сделали то, что должны были сделать. Не для мести. Для порядка. Теперь те, кто брал у Фаро взятки, будут ночами ворочаться в постели. Они почувствуют лезвие на собственной шее. Один мёртвый вор стоит десяти пойманных. Это уродливая арифметика, Ваше Величество, но другой у нас нет.