Узник чужой воли
Амир оттолкнулся от стены, выпрямился. Он взял со стола глиняный кувшин, налил воды прямо в ладонь и с силой плеснул в лицо. Ледяные капли скатились по шее, смешиваясь с потом. Он вытер лицо рукавом, и когда повернулся к Моору, в его глазах уже не было шока — лишь твёрдая, мрачная решимость, выкованная в горниле только что пережитого ужаса.
— Список, Георг, — сказал король, и голос его окреп, сбрасывая последние следы слабости. — Список тех, кто был с ним в доле. Я хочу видеть его на своём столе к утру. И расписание аудиенций. С каждым из них. Лично.
Моор склонил голову. В его поклоне была не только покорность, но и молчаливое, безоговорочное одобрение. Урок был усвоен. Боль прошла, оставив после себя не рану, а шрам — крепче и жёстче прежней кожи.
— Слушаюсь, Ваше Величество.
Пока король в башне пытался договориться с собственной совестью, наблюдая, как с эшафота смывают алые следы, его зять Глиб Пэтэн метался по грязным окраинам города. Пот стекал с висков, пропитывая дорогой воротник и оставляя солёные разводы на бархате. В ушах, заглушая даже отдалённый гул толпы, стоял навязчивый, шипящий голос герцогини: «Нужна шкатулка. Особая. Ты понял меня, Глиб?»
О, он понял. Понял слишком хорошо. В его жирном, пугливом теле каждый мускул дрожал от осознания простой истины: он — не просто посыльный. Он — соучастник. Соучастник в заговоре против человека, который на их глазах только что демонстрировал, как легко и окончательно отправляет людей на плаху.
Нервный, вспотевший, тучный мужчина в нелепо богатом, расшитом золотом наряде вводил редких прохожих в лёгкое недоумение. Самому же Глибу, зашоренному страхом, казалось, что он ведёт себя предельно осторожно и конспиративно, проскальзывая по узким, вонючим улочкам от одной мастерской к другой.
На деле он производил впечатление чудака-аристократа, разыскивающего лавку с таким видом, будто готовил государственный переворот с помощью резных статуэток и деревянных коробов. Он оглядывался, спотыкался о разбитую брусчатку, поспешно шаря глазами по стенам домов в поисках спасительной вывески.
Наткнувшись на патруль городской стражи, он отскочил, как ошпаренный, и вжался в стену, чем вызвал хмурое подозрение на лице сержанта. Но тот, окинув взглядом его трясущуюся, но явно знатную фигуру, лишь брезгливо поморщился и прошёл мимо. Глиб, облегчённо выдохнув, свернул в следующий переулок, где едва не растянулся во весь рост, но устоял, отчаянно замахав руками.
— Эй, чудак! Чего ищешь, сокровище? — раздался из-под низкого навеса хриплый голос.
Глиб вздрогнул и обернулся. На крыльце, опершись о косяк, стоял высокий, грузный мужчина в промасленном и перепачканном красками фартуке. Широкие штаны были заправлены в грубые сапоги, рукава холщовой рубахи закатаны до мощных локтей. Лицо, обветренное и суровое, смотрело на Глиба с немым вопросом.
Пэтен сглотнул комок страха, поднял взгляд и увидел вывеску над головой незнакомца: скрещенные топор и рубанок. Душа его сжалась до размера пересохшей горошины.
— Ну? — поторопил гигант, проследив его взгляд. — Столы, стулья, шкатулки, может, гробик на пробу?
— Ш-шкатулки, — хрипло выдавил Глиб.
— Заходи, — безразлично махнул рукой мужчина и, развернувшись, скрылся в полутьме мастерской, впуская за собой своего невольного сообщника.
Мастерская оказалась небольшой, пропахшей лаком, краской, клеем и древесной пылью. В первой комнате полки до отказа ломились от деревянных статуэток, ваз и прочей мелочёвки. У стен, словно безмолвная стража, ждали своих заказчиков резные стулья, спинки которых были украшены столь искусной работой, что Глиб сразу понял — он попал по адресу. Во второй комнате, в сумраке, угадывались очертания столов и пара гробов, отчего взволнованный Пэтен решил туда не соваться.
Хозяин провёл его к невысокой полке, уставленной шкатулками всех форм и размеров, и замер, скрестив руки на могучей груди. Глиб молчал, впиваясь в изделия маленькими, бегающими глазками. Ему казалось, что произнеси он вслух свой заказ — и весь Эхорт тут же поймёт, для чего нужна эта вещица, и побежит сдавать королю бедного, запутавшегося троюродного зятя.
— Для любовницы или для жены? — нарушил молчание мастер, и его голос прозвучал как удар грома.
Глиб вздрогнул и вынырнул из ступора.
— Для д-делового партнёра, — бегло, почти невпопад, ответил он.
— Какого размера? — невозмутимо спросил краснодеревщик.
Глиб растерянно развёл руками, показывая примерные габариты, но тут же испугался, что это его выдаст, и расставил ладони пошире. Потом сообразил, что шкатулка выйдет неподъёмной, и в панике вернулся к первоначальному жесту.
Мастер покряхтел, наблюдая за этим немым представлением.
— Для чего? — решил он облегчить участь клиента.
Пэтену показалось, что все кончится именно на этом вопросе. Он сейчас рухнет на колени и выдаст все тайны этому великану, включая блестяще продуманный план герцогини по устранению Георга Моора. Но внутри, сквозь панический туман, вдруг сработала какая-то жалкая, уцелевшая пружинка гордости. Он спохватился, что ведёт себя неподобающе для именитого дворянина.
— Для чего — это уже моё дело, — попытался вложить в голос важность, но получился лишь писк. — Шкатулка должна быть настолько изящной, чтобы равной ей не нашлось даже в королевской сокровищнице.
Мастер довольно заулыбался, польщённый. Гордость ремесленника была тронута.
— Внутри оббей её вишнёвым бархатом, достойным самого знатного господина, — продолжал Глиб, обретая уверенность. — А размеры… скажем, чтобы вошли в неё пара-тройка коллекционных сигар.
Мастер мысленно прикинул.
— Будет сделано.
— Оплата — после передачи работы. А пока вот, на расходные материалы, — похлопал его по плечу Пэтен с жестом щедрого мецената и вложил в широкую, мозолистую ладонь увесистый мешочек, звякнувший многообещающе.
Глиб вышел из мастерской, гордо вскинув голову, будто только что провернул самое важное дело в своей жизни. Вместе с тем его коленки выбивали мелкую, предательскую дрожь. Ладони вспотели и тряслись так, что он сунул их в карманы. Половину дела сделал. Главное — не забыл, уходя, сунуть мастеру в фартук пару лишних золотых «за молчание». Впрочем, краснодеревщик оказался мужиком неразговорчивым и, вероятно, без надбавки промолчал бы. Но Глиб хотел обезопасить себя наверняка. Каждая купленная совесть казалась шатким мостиком над пропастью.
Глиб ещё долго бродил по улицам, стараясь привести в порядок расшатанные нервы, дабы не предстать перед тёщей затравленным щенком. Хотя знал — герцогиня Мийлемская всё равно считала его таковым. И, пожалуй, не только его.
Теперь, когда главная цель была достигнута, люди вновь перестали замечать Пэтена. Мало ли дворян неспешно прогуливается по городу? Идёт себе человек, никого не трогает, дышит воздухом, обдумывает свои заботы. Однако за этим показным спокойствием, которое Глиб отвоевал у собственной натуры невероятным усилием, крылось нечто, терзающее его душу. Постыдный, скользкий, унизительный страх. И Глиб не в силах был с ним бороться.
Где-то там, в сердце города, король хоронил свою первую жертву, утверждая власть ценой собственной невинности. А здесь, на вонючей окраине, он, Глиб Пэтэн, только что заказал изящный, бархатный гроб для могущественнейшего человека в королевстве. И ему казалось, что окровавленный топор уже занесён и над его собственной, короткой и пухлой шеей.
Он посмотрел на все ещё трясущиеся пальцы. Всего пару часов назад они знали лишь тяжесть винного кубка и шуршание карточных колод. А теперь на них незримым, отвратительным пятном лежало будущее преступление. И самое ужасное было в том, что обратной дороги не было. Герцогиня не прощала неудач.
«Проклятая женщина», — с горьким отчаянием подумал он, бредя обратно к ненавистному дворцу. И впервые это была не брань, а холодная, беспощадная констатация факта. Ловушка захлопнулась. И щелчок замка прозвучал в его душе громче, чем удар топора на площади.
Глава 19
Рассвет вползал в расщелину не светом, а ледяным сиянием, подчёркивающим каждую щербинку на камнях. Первые лучи, бледные и безжалостные, застали мужчин уже на ногах. Одевались молча, движения были резкими, угловатыми.
Мокрая одежда, отогретая за ночь телами, все ещё была сырой и липкой, пахла тиной, потом и немым соглашением, которое оба стремились поскорее похоронить под слоем обыденности. Прикосновение спины к спине в кромешной тьме было одним — встретиться взглядом при свете дня оказалось куда труднее.
— Двигаться, — голос Тара прозвучал хрипло, сорвавшись на надсадный кашель. Он натянул плащ, превратившийся за ночь в жёсткую, солёную от высохшего пота корку. — Пока не согреемся в пути, заледенеем намертво.
Они выбрались из укрытия. Утренний лес встретил их не свежестью, а пронзительным, обжигающим лёгкие холодом. Иней, как саван, покрывал каждую ветку, земля хрустела под ногами. Каждый шаг отдавался в висках тупой болью, а в груди, под рёбрами, затаилась знакомая, ноющая тяжесть. «Не сейчас, — мысленно взмолился Тар. — Только не сейчас».
Леон, двигаясь чуть впереди, замер, подняв руку. Он указал на едва заметную протоптанную зверем тропку, петлявшую между замшелых елей.
— След. Охотничий. Должен вывести к зимовью. Там можно будет обсохнуть.
Тар лишь кивнул, экономя дыхание. Он доверял не Леону, а его инстинкту выживания, выточенному годами жизни вне города и стен. Они пошли по тропе, и через полчаса впереди, в разрыве деревьев, показалось бревенчатое строение под низкой, занесённой снегом крышей. Дым из трубы не поднимался — слабая надежда.
Осторожно, как дикие звери, проверяющие новую территорию, они осмотрели зимовье. Оно было пусто. Внутри пахло холодной золой, старым деревом и сушёными травами. На грубом столе лежала половина засохшей лепёшки — призрачное свидетельство недавнего присутствия, но сейчас убежище было безмолвно.
Пока Леон с силой тёр окоченевшие, посиневшие пальцы, Тар обыскал помещение. В углу, под грубой овчиной, он нашёл выцветшее, но целое одеяло и пару грубых, изношенных, но сухих шерстяных носков. Жалкая добыча, но в их положении — сокровище.
— Вот, — он бросил находку Леону, стараясь, чтобы в жесте не читалось ничего, кроме суровой необходимости. — Меньше шансов протянуть ноги и стать для меня обузой.
Леон поймал носки, и на его обветренном лице на мгновение мелькнуло неподдельное удивление. Он коротко кивнул, без слов, и стал натягивать сухую, колючую шерсть на онемевшие ступни.
Тар между тем нашёл кое-что поважнее. За потрескавшимся глиняным кувшином его пальцы нащупали неровность в бревенчатой стене. Небольшая, тщательно замаскированная ниша. Внутри лежала аккуратная связка сухих лучинок и — самое главное — крошечное, самодельное огниво, бережно завёрнутое в промасленную тряпицу. Чей-то припас на чёрный день стал их шансом.
— Разожгу маленький огонь, — решил Тар, чувствуя, как предательская слабость подкашивает ноги. Он сделал усилие, чтобы выпрямиться. — В очаге зола старая, дым будет неяркий. Нужно просушить хоть что-то.
Он разжёг крошечный, почти бездымный огонёк из щепочек в глубоком очаге. Они по очереди держали над слабым, живительным теплом свои мокрые вещи, жадно протягивая к огню закоченевшие, побелевшие пальцы. Это не согревало, но давало призрачную надежду, что мир не полностью состоит из льда и предательства.
— Долго здесь не остаться, — сказал Леон, глядя в заиндевевшее, мутное оконце. Его голос был ровным, но в нем слышалась привычная настороженность. — Хозяева могут вернуться. Или патруль.
— Знаю, — Тар уже натягивал плащ, ставший чуть менее ледяным. Кашель снова подкатил к горлу, и он с силой сглотнул его. — Мы идём к цели. Но теперь — вместе. — Он медленно повернулся к Леону, и его взгляд, тяжёлый и бездонный, впился в бывшего друга. — И, если ты снова решишь сыграть в свою игру… на этот раз я буду бить на поражение.
Леон встретил его взгляд без страха, но и без прежнего вызова. Лишь усталая, выстраданная ясность в ответ.
— Игра закончилась там, в той реке. Теперь есть только дорога. И долг.
Они шли весь день. Сначала Тар ещё пытался скрыть одышку, выравнивать шаг, но после полудня стало ясно — тело сдавалось. Не героически, а подло и буднично, как старая верёвка, лопнувшая в самый неподходящий момент. Знакомая тупая боль в груди разрослась, стала горячей и тяжёлой, как раскалённый камень. Дыхание превратилось в короткий присвист. Он отставал, спотыкался о собственные ноги, и мир перед глазами плыл, окрашиваясь в серые, мутные тона.
Леон, шедший впереди, замедлил шаг и, не оборачиваясь, бросил через плечо:
— Дальше так не получится. Ты выдохся.
— Ничего… — попытался рявкнуть Тар, но вместо грозного окрика получился хриплый, сорванный шёпот. — Продолжаем…
— Продолжаем — и завтра тебя придётся нести на плечах, — резко обернулся Леон. Его лицо было не злым, а жёстким, как тот камень, что давил Тару на грудь. — А я не носильщик. Ты мне не нужен как покойник. Мы ищем укрытие. Сейчас.
Тар хотел возразить, но новый, спазматический приступ кашля скрутил его, вырываясь из глубины лёгких с таким звуком, будто там рвали грубый холст. Он прислонился к шершавому стволу сосны, чувствуя, как колени подкашиваются, а по спине растекается липкая, противная теплота. «Слабость. Проклятая слабость. Десять лет не сломили, а несколько дней на свободе добили». Он с ненавистью, направленной на самого себя, признал правоту Леона.
Тот, не дожидаясь ответа, уже сменил курс, ведя их к скалистому выступу, видневшемуся между голых ветвей. Он нашёл там не пещеру, а глубокий грот, защищённый от ветра свисающим пластом камня, как козырьком.
— Сиди, — приказал он Тару, скидывая с плеч рюкзак. В его голосе не было сочувствия — лишь холодная, безжалостная эффективность. — Не двигайся. Не помогай. Только мешать будешь.
Тар молча, с чувством глубочайшего унижения, опустился на землю. Он смотрел, как Леон, не теряя ни секунды, собрал хворост для будущего костра, нарезал еловых лап для подстилки, и, наконец, бесшумно, как тень, растворился в сгущающихся сумерках. Одиночество накатило с новой силой, но теперь оно было страшнее — потому что от этого человека, от его умения и удачи, зависела его жизнь.
Леон вернулся меньше, чем через час, принеся охапку какой-то темной, горько пахнущей травы и несколько бледных, толстых корешков. Движения были точны и быстры.
— Сначала тепло, — пробурчал Митр, наконец-то разжигая небольшой, но хорошо укрытый от посторонних глаз костерок. — Потом — отвар.
Пока Тар грел у огня свои онемевшие, почти нечувствительные руки, Леон принялся растирать траву между двумя плоскими камнями. В воздухе повис резкий, лекарственный запах, напомнивший Тару о тюремном лазарете — запах отчаяния и смирения.
— Откуда ты знаешь… — начал Тар, но его перебил новый приступ кашля, вырывающий изнутри все силы.
— Жил в лесу, — не глядя на него, ответил Леон, помешивая зловонную жижу в жестяной кружке. Голос был ровным, как будто он говорил о погоде. — Болел. Умирал. Местная знахарка подобрала. Научила. — Он протянул кружку. — Пей. Горько, но легче станет. Или умрёшь.
Тар с отвращением принял кружку. Отвар был отвратителен, как и обещали — густой, терпкий, пахнущий землёй и горечью. Он залпом выпил его, чувствуя, как по пищеводу разливается волна жара. Но через некоторое время случилось чудо — давящая тяжесть в груди отступила, свист стал тише, а внутри потекло слабое, но настоящее тепло. Он с изумлением посмотрел на Леона. Этот человек, этот предатель, оказался способен не только на удар в спину, но и на молчаливое, лишённое всякого пафоса, но действенное спасение.
— Спасибо, — снова произнёс Тар, и на этот раз это прозвучало не как сухая констатация факта, а тяжёлое, неохотное, но настоящее признание того, что долг начинает обрастать плотью невыносимо сложных чувств.
Леон лишь пожал плечами, отворачиваясь к огню, будто стесняясь этой благодарности.
— Говорил же. Ты мне не нужен мёртвым. Спи. Завтра рано вставать. Идти далеко.
Он сам устроился у входа в грот, взяв на себя первую вахту. Его силуэт чернел на фоне угасающего заката. Тар, прислушиваясь к ровному, спокойному дыханию бывшего друга, впервые за многие дни почувствовал не просто физическое облегчение, но и странное, тревожное спокойствие. Он все ещё не доверял, ненависть никуда не делась, она лишь притихла, уступив место более сильному инстинкту.
Тар начал понимать – их странный союз — это не временное перемирие. Это новая, извращённая реальность, в которой палач и жертва, граф и предатель, были вынуждены вложить свои жизни в дрожащие руки друг друга. И эта реальность, где ненависть должна была уступить место необходимости, была куда страшнее и невыносимее простой, ясной вражды.
Они спускались с предгорий ещё два дня. С каждым шагом воздух становился мягче, а снег под ногами — рыхлее, пока не сменился промозглой, коричневой грязью проталин. Холод отступил, сменившись пронизывающей сыростью, но для Тара эта влажность была благом. Свист в груди поутих, но внутри оставалась хрупкость, напоминавшая о том, что его тело — ненадёжный союзник.
Леон, казалось, читал местность как открытую книгу, написанную на языке звериных следов. Он вёл их не по тропам, а по едва заметным тропкам, оврагам и высохшим руслам, безошибочно находя путь. Молчаливая эффективность его действий была одновременно раздражающей и спасительной.
На третий день спуска лес начал редеть, уступая место холмистой местности, поросшей вереском и низким, колючим кустарником. Впереди, в дымной дали, словно маяк в море неизвестности, показались огни. Не костры военного лагеря, а тусклые, масляные окна одинокого постоялого двора, стоявшего на перекрёстке двух больших дорог. Узловая точка. Место, где сталкиваются новости и люди.
— «Перекрёсток», — прочитал Тар название на выцветшей, раскачивающейся на ветру вывеске.
Рискованно. Но их запасы подошли к концу, а слухи сейчас были дороже хлеба.
— Я пойду, — сказал Леон, останавливаясь на последней линии деревьев. Его голос был лишён эмоций. — Ты ещё слишком заметен. Осанка. Взгляд. Я…привычней.
Тар хотел возразить, снова почувствовав укол старого недоверия, но горькая правда давила сильнее. Леон за годы жизни среди простолюдинов научился не просто носить их одежду — он научился носить их кожу, их сутулые плечи, их потупленный взгляд. Сам же Тар, даже в грязи и рубище, носил на себе не стираемую печать иного происхождения — прямую спину, привычку смотреть в глаза и молчаливую уверенность, которую не могли отнять ни тюрьма, ни болезнь.
— Хорошо, — кивнул Вальдес, побеждённый логикой. — Узнай новости. И купи еды. — Он сунул Леону несколько монет, припасённых в подкладке одежды, чувствуя странный трепет — он доверял этому человеку не только свою жизнь, но и кошель.
Тар наблюдал, как Леон, сгорбившись и изменив походку на тяжёлую, вразвалку, зашагал по грязи ко двору. Он исчез внутри, и для Тара началось томительное ожидание, куда более мучительное, чем ночь в ледяной пещере. Каждая минута тянулась, как смола. Что, если Леона опознали? Что, если за стенами этого трактира его ждёт засада? Или, что было страшнее, — что, если он, войдя, просто кинет монету на стойку, закажет эль, а после навсегда растворится в толпе, оставив его, Тара, одного с его благородной осанкой и бесполезным долгом?
Но через полчаса, отмеренные ударами сердца, Леон вышел, неся за спиной холщовый мешок. Его лицо было серьёзным, но не испуганным.
— Новости плохие, — сразу сказал Митр, вернувшись под сень деревьев. — Лорвик закрыл границы. Все дороги на юг перекрыты патрулями. Официально — из-за угрозы со стороны Клима Косого. — Он бросил взгляд через плечо. — Но все в округе шепчутся, что это предлог. У них своя игра.
Он развязал мешок, достав хлеб, сыр и полоску тёмного, как сапог, копчёного мяса. Еда пахла спасением.
— И ещё кое-что, — он протянул Тару смятый, грязный листок, пахнущий дешёвой краской. — Кто-то расклеивает их по всем трактирам.
Это была не официальная прокламация с гербом, а грубая, злая гравюра, отпечатанная на рыхлой бумаге. На ней был изображён бородатый, свирепый мужчина с мечом, поднятым над головой поверженного врага в короне. Подпись гласила: «Клим Косой — бич божий для тиранов! Смерть коррумпированной знати!».
Тар скомкал листовку, и бумага с хрустом умерла в его кулаке. Вместо гнева или страха его охватила странная, леденящая ясность.
— Значит, наше письмо для Моора уже не важно, — сказал он, и голос его звучал плоским, как точильный камень. — Георг и без нас знает, что война стучится в дверь. Закрытые границы, мобилизация… это видно даже из окон эхортского дворца.
Леон мрачно кивнул, доедая хлеб. Его глаза, казалось, уже просчитывали новые маршруты.
— Значит, наша задача — не сообщить о войне. А рассказать о том, что не видно издалека. О том, что скрыто за этими холмами.
— Именно, — Тар отшвырнул комок бумаги, и тот упал в грязь, как и его прежний план. — Мы должны стать его глазами здесь. Узнать, где их слабые места. Где тыловые склады. Как организовано снабжение. Куда смотрят их дозоры и, что важнее, куда они не смотрят.
Он посмотрел на дорогу, уходящую на юг, туда, где должен был быть союзник, а теперь стояла стена. Первоначальный план рухнул, но на его обломках родился новый — рискованный, почти самоубийственный, но единственно верный.
— Мы не пойдём на юг. Мы повернём на восток, вдоль границы. Будем смотреть, запоминать, искать уязвимости. Станем тенью на их пороге.
Леон некоторое время молчал, его пальцы бессознательно мяли крошки хлеба.
— Это займёт недели. И каждую минуту нас могут выследить и повесить как шпионов. Без суда. Без вопросов.
— Знаю, — Тар взглянул на него, и в этот миг между ними не было ни графа, ни предателя. Были два солдата, оценивающие шансы перед безнадёжной вылазкой. — Но теперь мы не просто беглецы. Мы — разведка. И мы уже кое-что знаем.
Он указал рукой на холмистую местность вокруг, на лесистые склоны, на пустынные просёлки.
— Мы видели их лагерь. Мы знаем, что они контролируют дороги, но не контролируют эти холмы и леса. Они сильны строем, но слепы в собственных тылах. Их сила — их же слабость.
Миссия преображалась, как преображается металл в горне. Теперь их целью была не доставка вести, а сбор информации. Оружием — не мечи, а наблюдательность и знание местности, которое Леон черпал из памяти лесного зверя, а Тар — из опыта полководца, помнившего, что любая крепость падает не от мощи тарана, а от крошечной трещины в управлении.
— Значит, идём на восток, — сказал Леон, поднимаясь и закидывая мешок за спину. В его голосе прозвучало не раскаяние и не долг, а мрачное, профессиональное принятие. — Будем искать их слабости.
Они покинули укрытие и двинулись в обход, оставляя позади главные дороги и призрак старого плана. Двое мужчин, чья вынужденная связь, скреплённая горечью и льдом, теперь превращалась в стратегическое партнёрство.
Глава 20
Глиб Пэтэн чувствовал себя так, будто проглотил раскалённый уголь и теперь пытался запить его собственным страхом. После визита к краснодеревщику, его трясло мелкой дрожью. Единственным спасением виделся погреб с королевскими запасами вина. Ему отчаянно нужен был портвейн — густой, сладкий, способный заткнуть собой дыру, зияющую в его душе и похоронить под хмельной тяжестью мучительное знание: он зашёл слишком далеко.
Он крался по служебным лестницам, пахнущим воском, мышами и старым камнем, стараясь ступать бесшумно, что для его тучной фигуры было сродни подвигу. Парадные залы с их позолотой и шёпотом интриг остались далеко внизу. Здесь, в самой старой части дворца, царили полумрак и гробовая тишина, нарушаемая лишь отдалённым скрипом половиц. Именно здесь, за поворотом ничем не примечательного коридора, находился потайной люк в винотеку — знание, полученное им от одного из отставных дворецких за сумму, которая до сих пор заставляла Глиба брезгливо морщиться.
Плутая в лабиринте узких переходов, он вдруг замер, наткнувшись на невидимую преграду из звуков. Из-под массивной дубовой двери, почти сливавшейся со стеной, пробивалась тонкая, как лезвие, полоска света. И до него донеслись голоса. Один — молодой, срывающийся от напряжения, — он узнал сразу. Амир. Второй — низкий, ровный и безжалостно-холодный, — заставил его кровь застыть. Моор.
Инстинкт самосохранения, всегда дремавший в Глибе где-то глубоко под слоями его тучной фигуры, вдруг взвыл сиреной. Уйти! Бежать! — кричало всё его естество. Но ноги приросли к каменным плитам. Любопытство, сдобренное животным страхом, оказалось сильнее. Он прижался к шершавой, холодной стене, затаив дыхание, и подполз ближе, как огромный, неуклюжий жук. Дверь была старинной, с огромным железным замком и замочной скважиной размером с его мизинец. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.