Узник чужой воли

Прильнув к щели, он увидел обстановку, далёкую от какого бы то ни было уюта. Малый кабинет, обшитый темным дубом, тонул в полумраке. Единственный источник света — массивный серебряный канделябр на столе — отбрасывал тревожные, пляшущие тени на лица королей, смотревших с портретов. Воздух в комнате, казалось, сгустился от тяжести слов.

Амир стоял у камина, в котором тлело единственное полено. Он был бледен, его обычно ясные глаза были затемнены тенью отчаяния. Пальцы судорожно сжимали край каменной полки, белыми от напряжения костяшками.

— И ты уверен, что начинать нужно именно с неё? — голос короля сорвался на полуслове, прозвучал хрипло. — Среди всей этой… крови моей?

Георг Моор, откинувшись в кресле по другую сторону стола, казалось, был высечен изо льда и гранита. Его долговязая фигура в тёмном, простом камзоле была воплощением ледяного спокойствия. В длинных пальцах он лениво вертел тяжёлый хрустальный бокал с рубиновым вином, не делая ни глотка.

— Не просто уверен, Ваше Величество. Это — единственный логичный ход. Пока Ваши кузены и тётушки облачаются в траур и примеряют маски верноподданных, герцогиня Мийлемская уже точит кинжал. Её люди за последнюю неделю трижды пытались подкупить моих слуг. Интересуются моим распорядком, маршрутами… — Моор сделал микроскопическую паузу, — …и тем, каким мылом я умываюсь.

Амир резко обернулся, и в его глазах вспыхнул испуг.

— Они готовят покушение? На тебя?

Моор наконец поднёс бокал к губам, сделал небольшой глоток, не сводя с короля темных, не отражающих свет глаз.

— Это наиболее очевидная гипотеза. Но это, поверьте, всего лишь симптом. Знак того, что болезнь запущена и переходит в острую фазу.

Он неспеша поставил бокал, провёл рукой по стопке бумаг, лежавших перед ним. Его движения были точными и экономичными, как у хирурга, готовящего инструмент.

— Танер Фаро… будучи человеком педантичным, даже в камере думал не о спасении души, а о документах, — Моор поднял один испещрённый аккуратным почерком лист. — Он попросил перо и чернила, дабы «изложить все обстоятельства, могущие послужить во благо короны и смягчению его участи».

Амир скептически сжал губы.

— И ты веришь, что он не лжёт? Ради спасения собственной шеи человек способен оговорить кого угодно, даже мою тётку. Он мог просто назвать самое громкое имя, какое пришло ему на ум.

Моор медленно, почти театрально, положил бумагу на стол. Его тонкие пальцы легли сверху, как будто прижимая невидимую печать.

— Ваше Величество, Ваша вера в семейные узы делает Вам честь. Но она же является Вашей слабостью. Фаро действительно начал с общих фраз и намёков. Однако… обстоятельства, в которых он делал последующие признания, исключают возможность сознательной клеветы.

Амир нахмурился, в его позе читалось напряжение.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что, когда человек видит перед собой щипцы для раскалённого железа и понимает, что через пять минут его ногти превратятся в обуглившуюся труху, его мозг перестаёт заниматься сложными построениями. Он цепляется за единственную соломинку. Он выдаёт не то, что выгодно, а то, что правдиво. Потому что ложь, в такой момент, имеет свойство мгновенно раскрываться и вести в могилу быстрее, чем сама вина.

Моор говорил тихо и методично, без тени садизма, с холодной констатацией факта, от чего его слова звучали ещё ужаснее.

— Фаро, — продолжил он, — не отличался мужественностью. Ему не понадобились даже щипцы. Достаточно было вида раскалённой докрасна иглы и нескольких… наводящих вопросов о том, куда именно её собираются применить. Он запел, как птица. Детали, которые он предоставил, — номера счетов, имена фиктивных купцов, даты фиктивных поставок — не выдумать в состоянии паники. Их можно только помнить. Или знать.

Амир побледнел ещё больше. Ему стало физически дурно от этой откровенности. Он отвернулся к камину, глядя на тлеющее полено, будто ища в нем очищения.

— И что же он «вспомнил»? — голос короля прозвучал приглушённо, будто из глубины колодца.

— Он детально описал, как по личному указанию герцогини Мийлемской в министерстве финансов создавались фиктивные подряды. Речь идёт о поставках продовольствия для гарнизонов на восточных рубежах. Гарнизонов, расформированных два года назад по указу Вашего отца.

Моор сделал паузу, дав королю в полной мере осознать чудовищность услышанного.

— Деньги из казны исправно перечислялись. Проверочные комиссии, в которые входили люди герцогини, составляли акты о приёмке несуществующего товара. А настоящее продовольствие… оседало на частных складах герцогини. Чтобы потом, в годы неурожая и голода, как это было прошлой зимой, быть проданным обратно казне — но уже по тройной цене.

Амир с силой ударил кулаком по столу. Канделябр подпрыгнул, тени взметнулись к потолку, заплясав в безумном карнавале.

— Она… она обкрадывала армию! Зная, что уже дует ветер войны! Зная, что солдаты голодают! Она грабила свою же страну, свой народ! — он почти кричал, лицо исказила гримаса чистого, неподдельного гнева, в котором тонули все родственные чувства.

Моор оставался невозмутим, как скала.

— Именно так. Она не просто честолюбивая интриганка, мечтающая надеть корону. Она — коррупционер и государственная предательница. Остальная родня — стая шакалов, которая выжидает. Они боятся её, но последуют за ней, если она покажет силу. Если же мы нанесём удар первыми, и удар сокрушительный… стая разбежится, поджав хвосты. Сломайте хребет самому крупному волку — и охота будет окончена.

Амир тяжело дышал, глядя на пламя свечей, будто ища в нем ответа. В его глазах боролись юношеская боль от предательства и тяжёлая, серая решимость монарха.

— Что нужно сделать? — наконец, тихо, но твёрдо спросил он.

— Фаро дал нам нить. Мне нужно время. Две недели. Мои люди проследят всю цепочку: от управляющего герцогини до подставных купцов и счетов в гильдейских банках. Мы соберём неопровержимые доказательства, которые заставят замолчать даже самых ярых её защитников. А до тех пор… — Моор встал, и его высокая фигура в пляшущем свете свечей показалась Глибу демоническим силуэтом, отбрасываемым на стену, — …будьте предельно осторожны. Она, как загнанный зверь, опасна. Избегайте случайных угощений, проверяйте вино…

В этот момент Глиб, затаившийся за дверью, почувствовал, как по его спине забегали ледяные мурашки. Он услышал слишком много. Слишком много. Слова «фиктивные подряды», «расформированные гарнизоны», «две недели» звенели в его ушах, сливаясь в оглушительный набат, возвещающий конец его благополучию. Он уже не думал о вине. Ему было не до того. Он начал медленно, по миллиметру, отползать от роковой двери, боясь произвести малейший шум.

И именно поэтому он не расслышал то, что было сказано дальше, уже на пороге.

Амир, отведя Моора в сторону, ближе к двери, спросил тихо, почти украдкой, с дрожью в голосе, которую он не решался показать другим:

— Георг… нет ли вестей? О Вальдесе.

Моор, уже положивший руку на дверную скобу, обернулся. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах на мгновение мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее уверенность.

— Связь с ним временно отсутствует. Он движется через Глухие земли, где нет моих гонцов. Но Ваш друг уже миновал самую опасную часть пути. И, — тут губы Моора тронуло подобие улыбки, — он теперь не один. С ним подвязался его давний… «приятель».

Амир удивлённо поднял бровь.

— Приятель? Кто?

— Человек из его прошлого. Их связывает давняя, неразрывная нить. И поверьте мне, Ваше Величество, то, что их связывает, станет для графа Вальдеса одновременно и величайшей мотивацией, и дополнительной силой. Он будет идти вперёд, чтобы однажды свести с ним счёты. А такая цель порой движет человеком вернее, чем долг перед короной.

Амир не до конца понял, но кивнул, доверяя советнику. Этого было достаточно, чтобы в его сердце на миг забрезжил слабый огонёк надежды.

За дверью Глиб Пэтэн, не слышавший этого финального обмена репликами, уже бежал. Он бежал, забыв о всякой осторожности, его тяжёлое, захлёбывающееся дыхание эхом отзывалось в каменных сводах. Он бежал, как загнанный кабан, чувствуя, как сзади, из-за той самой дубовой двери, на него уже нацелился неумолимый взгляд королевского советника и холодный клинок правосудия, который вот-вот обрушится на его семью, на его благополучие, на его жалкую, трусливую жизнь.

Вопрос, трепетавший в воздухе кабинета, теперь витал и над ним, заставляя сердце бешено колотиться: успеют ли они с герцогиней нанести ответный удар, пока Моор плетёт свою несокрушимую сеть? И единственным ответом был гулкий, панический стук его собственных каблуков по холодному камню.

Покои герцогини были натоплены до состояния тропической духоты. Воздух, густой и тяжёлый, пах сушёными травами, камфарой и едва уловимым, терпким ароматом дорогого ладана, который тлел в бронзовой курильнице у стены. Пламя в камине пожирало очередное полено, отбрасывая на стены, завешанные темными гобеленами, гигантские, пляшущие тени. В этой удушливой теплоте было что-то ритуальное, словно комната готовилась не к заговору, а к погребению.

Дверь с грохотом врезалась в стену, сорвав медную защёлку. На пороге, как призрак, выхваченный из адского пламени, стоял Глиб Пэтэн. Его тучная фигура загородила весь проем. Лицо было цвета мокрого алебастра, по нему струился пот, смешиваясь с кровью из ссадины на виске (кажется он не вписался в один из поворотов пока бежал сюда). Его дорогой, расшитый золотом камзол промок насквозь и тёмными пятнами прилип к телу.

— Запри! Закрой! На засов! — просипел он, голос сорвался на хриплый шёпот. Взгляд, безумный и остекленевший, метнулся к бледной, как полотно, Лоризе, застывшей у окна с вышивкой в руках. Та, испуганно ахнув, бросилась к тяжёлой двери, с трудом вдвигая массивный железный засов.

Скрип металла прозвучал как погребальный звон.

Герцогиня Мийлемская не пошевелилась. Она восседала в своём широком, похожем на трон, кресле у самого жара камина, закутанная в горностаевую шаль, несмотря на невыносимый жар. В её пухлых, коротких пальцах с негнущимися суставами поблёскивала серебряная пилочка. Она с методичным, гипнотическим спокойствием продолжала полировать уже и так идеальный ноготь. Взгляд, холодный и пронзительный, как у старой, повидавшей виды совы, медленно поднялся от рук и уставился на зятя, впиваясь в него, будто отыскивая место для удара.

— Вы похожи на быка, которого только что повели на бойню, Глиб Пэтэн, — её голос был ровным и тихим, но в тишине комнаты он прозвучал угрожающе. — Вы несёте в мой покой смрад страха и животного ужаса. Успокойте дыхание. И объясните. Что означает этот… спектакль?

— Спектакль? — Глиб дико, почти беззвучно захохотал, и смех тут же перешёл в надсадный, удушающий кашель. Он, не выбирая места, рухнул на ближайший стул, который жалобно и тревожно заскрипел под его весом. — Матушка, они… они ВСЁ ЗНАЮТ!

Он вытер лицо платком. Капли пота, смешанные с кровью, упали на дорогой персидский ковёр, впитываясь в него темными, рваными пятнами.

— Кто? Что именно? — Герцогиня отложила пилочку на резной столик рядом. Звон серебра о дерево прозвучал неожиданно громко. Всё её внимание, вся её гибельная воля теперь была сосредоточена на зяте.

— Король! Моор! — Глиб затряс головой, его щеки и второй подбородок тряслись мелкой дрожью. — Я слышал… они говорили о Вас!

Он начал захлёбываться словами, выплёвывая обрывистые, бессвязные фразы. Сначала о подкупе слуг, о покушении на Моора. Герцогиня лишь презрительно усмехнулась, и тень от этой усмешки скользнула по стене, будто паук. Но когда Глиб, с трудом выговаривая слова, добрался до сути, до Фаро и фиктивных подрядов, её лицо начало меняться. Исчезла маска надменного спокойствия. Черты заострились, нос с горбинкой выдвинулся вперёд, глаза сузились до двух ядовитых щёлочек, в которых запрыгали злые, беспокойные искорки отблесков камина.

— …расформированные гарнизоны… продовольствие… Ваши склады… — Глиб рыдал, уткнувшись лицом в окровавленный платок. Его могучие плечи тряслись. — Фаро всё рассказал! Под пытками! Он сдал всё! Номера счетов, имена купцов… всё!

В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине, да тяжёлым, свистящим, как у загнанного зверя, дыханием Глиба. Тень от герцогини на стене замерла, огромная и недвижимая. Элеонора медленно, с трудом поднялась с кресла. Её невысокая, тучная фигура, освещённая сзади огнём, вдруг показалась наполненной свинцовой, нечеловеческой решимостью. Она казалась центром этого душного, запертого мира.

— Под пытками… — протянула она, и каждое слово было похоже на удар хлыста по обнажённой коже. — Этот жирный индюк, Фаро. Я всегда знала, что у него нет не только мужества, но и простого здравого смысла. Сломаться от одной лишь угрозы боли… жалко.

Она подошла к Глибу и встала над ним, глядя сверху вниз, как на недостойного слугу. Жар от камина обжигал ей спину.

— Успокойтесь. Ваша истерика отвратительна, недостойна дворянина и, что главное, бесполезна. Сколько? Сколько времени они отвели себе на эту… проверку?

— Две недели! — выдохнул Глиб, глядя на неё снизу вверх с животным, безотчётным страхом. — Моор сказал… «две недели», чтобы собрать неопровержимые доказательства!

Уголок губ герцогини дрогнул в подобии улыбки. В глазах, налитых кровью от жары и бессонницы, вспыхнул тот самый «холодный огонь», которого так боялся Глиб. Пламя камина отразилось в них двумя крошечными, зловещими точками.

— Две недели… — повторила она задумчиво, почти ласково. — О, это более чем щедро со стороны столь прозорливого человека. Это – непростительная для него роскошь. Самоуверенность.

Она повернулась и пошла обратно к камину, её пышная, тяжёлая юбка шуршала по ковру, словно шелест крыльев ночной птицы.

— Значит, они хотят играть в законы, доказательства и честный суд? Что ж… — она медленно протянула руку к столику, взяла ту самую серебряную пилочку и, не глядя, швырнула её в самое сердце пламени. — …у нас есть четырнадцать дней, чтобы сделать их игру бессмысленной.

Она повернулась к зятю. Её лицо, освещённое теперь только сбоку, было спокойно, но в нем читалась такая концентрация воли, расчёта и жестокости, что Глиб невольно съёжился, ощутив себя маленьким и ничтожным.

— Ваша жалкая шкатулка, Глиб, из забавной безделушки превратилась в орудие нашего спасения. Поторопите мастера. Заставьте его работать днём и ночью. И запомните раз и навсегда, — она сделала паузу, давая каждому слову упасть, как камень. — Наше благополучие, Ваше, моей дочери, теперь измеряется не в землях и титулах, а в этих самых днях. Если Моор не умрёт до конца недели, мы все отправимся на ту самую плаху, которую он для нас с таким тщанием уже заготовил. Поняли меня?

Глиб, всё ещё трясясь, молча кивнул, чувствуя, как холодный пот стекает у него по спине под мокрой одеждой. Страх перед тёщей в этот момент перевесил даже животный ужас перед королём и его советником-дьяволом.

Дверь с тихим, но тяжёлым стуком закрылась за Глибом. Скрежет железного засова прозвучал как заключительный аккорд. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня.

Герцогиня медленно перевела взгляд с двери на дочь. Лориза стояла у порога, прижимая к груди измятый носовой платок, хрупкая и бледная.

— Подойди, дитя моё, — голос Элеоноры приобрёл странную, медовую тягучесть.

Лориза послушно подошла, робко опустившись на ковёр у ног матери.

— Ты видишь, в какое положение нас поставили? — заговорила Элеонора, касаясь щеки дочери холодными пальцами. — Этот выскочка Моор хочет нашей крови. А твой муж… — она язвительно усмехнулась, — твой муж — тряпка, годная лишь на то, чтобы бегать с поручениями. На него нельзя положиться в деле, требующем… изящества.

Она помолчала, изучая испуганное лицо дочери.

— Но у нас с тобой есть оружие, против которого бессильны все их пытки и сети. Оружие, которое они даже не подумают проверять на яд.

— Я… я не понимаю, маменька, — прошептала Лориза.

— Мужское тщеславие, моя глупышка. И мужская снисходительность к красивой, несчастной замужней женщине. — В глазах герцогини вспыхнул холодный огонь. — Я уже говорила тебе. Амир молод. Он одинок. На его плечи свалилась корона, а на шее висит этот мрачный советник. Он изголодался не по страсти — нет. По пониманию. По красоте, которая принадлежит другому, но чьё внимание он может завоевать одним лишь взглядом. По беззащитности, которая льстит его силе и которую так удобно опекать.

Лориза медленно начала понимать. Испуг в её глазах сменился ужасом.

— Маменька, вы не можете этого предполагать! Я замужем! За его же родственника! Это — грех, скандал!

— Скандал — это когда тебя ведут на плаху по обвинению в государственной измене! — отрезала герцогиня, её пальцы сжали подбородок дочери с болезненной силой. — А то, о чём я говорю — это изящный флирт. Тонкая игра. Ты будешь его музой. Его прекрасной, несчастной дамой, вынужденной терпеть общество неудачливого мужа. Ты будешь смотреть на Амира с обожанием, которого он не видел с тех пор, как надел корону. Ты будешь его тихой гаванью, пока Моор твердит о долге и войне.

— Но Глиб… — попыталась возразить Лориза.

— Глиб будет делать то, что ему говорят, как он всегда и делал, — презрительно бросила герцогиня. — Более того, его ревность и унижение лишь придадут нашей игре остроты. Король будет чувствовать себя благородным рыцарем, защищающим прекрасную даму от недостойного супруга. Это классический сюжет, моя дорогая. И мы разыграем его в совершенстве.

Она отпустила дочь, и её взгляд стал отстранённо-стратегическим.

— Ты будешь носить платья скромных, но изящных фасонов. Ты будешь пахнуть фиалками, а не духами куртизанки. Ты будешь искать его взгляд на приёмах и тут же потуплять свои глазки, будто пойманная в чём-то запретном. Ты будешь просить его совета, его защиты. Эта роль — роль добродетельной, но несчастной женщины — тебе по плечу, не так ли?

Лориза покорно опустила голову, понимая бесполезность сопротивления.

— Он может и не обратить на меня внимания, — беззвучно прошептала она.

— Обратит, — с ледяной уверенностью произнесла Элеонора. — Потому что мы сделаем так, что его внимание больше не будет занимать никто другой. Пока Глиб со своей шкатулкой пытается решить проблему грубо, мы создадим Амиру иную реальность. Реальность, в которой он — благородный спаситель, а ты — его прекрасная грешная тайна. Через тебя, моя дорогая, я буду знать каждую его мысль. Через тебя я буду шептать ему на ухо нужные слова. И когда он будет смотреть в твои прекрасные, печальные глаза, он будет видеть не племянницу и не замужнюю даму, а единственное существо во всём этом змеином клубке, которое понимает его душу.

Герцогиня откинулась на спинку кресла, её лицо озарилось мрачным торжеством.

— Пусть Моор думает, что сражается с заговорщиками. Он даже не подозревает, что настоящая битва будет происходить здесь, — она прижала руку к своей груди, — в его сердце. И мы выиграем её, не запачкав рук. Теперь иди. Иди и прикажи служанке подать мне шкатулку с жемчугом. Он идеален для образа невинной жертвы обстоятельств. Такой, что растопит лёд в одинокой королевской груди.

Лориза, не говоря ни слова, поднялась и вышла, её фигура в траурном платье казалась призрачной. Она была уже не просто пешкой, а становилась тонким, отравленным клинком, который её мать готовилась вонзить в самое уязвимое место Амира — в его одиночество и в его рыцарские идеалы. А её брак с Глибом был не препятствием, а всего лишь декорацией, придававшей этой опасной игре особую, запретную остроту.